«Куда ведут дороги»

В то время как в гостиной царила сонная одурь, а «Ублюдки» походили на матерых, но вымотанных псов, в ванной комнате вершился интимный ритуал. Ланда домывался с подчеркнуто гедонистической неторопливостью. Стоя под тугими струями обжигающе-горячей воды (набранную ванну Ганс спустил, так как подозрительно много вытекло крови с него вылилось), он жмурился, как огромный, холеный котяра, забывший о том, что его только что отлупили. Разбитый чувствительный нос все еще противно пульсировал, раздуваясь и мешая дышать, но это были сущие пустяки. Горячая вода смывала не только липкую, въевшуюся грязь, но и тяжелый, свинцовый груз напряжения последних суток. Выходить не хотелось, но ведь церемония омовения не может длиться вечно. Штиглиц же, покинув место преступления, то бишь ванную, проследовал на балкон с таким видом, будто его не просто исцеловал какой-то взбесившийся оберст СС, а подвергли самому изощренному и унизительному надругательству, какое только можно вообразить. Прислонившись к холодной балконной двери, он жадно затягивался сигаретой, нервно стряхивая пепел вниз, на парижскую улицу, где изредка проходили люди. Его молчаливое возмущение, казалось, можно было увидеть невооруженным глазом — оно пульсировало вокруг него багровой, бордовой аурой. Создавалось полное впечатление, что сама мысль о прикосновении этого человека вызывала у Штиглица физический, неконтролируемый спазм отвращения. Ну хоть не при всех, и на том спасибо. В гостиной тем временем царила душная атмосфера послепиршественного похмелья. Кто-то из «Ублюдков» пластом лежал на диване, издавая ровный, сиплый храп — человек провалился в глубокий, беспробудный сон без сновидений, отключившись от реальности. Двое других, более стойких, несли неусыпную вахту у парадной двери, лениво перебрасываясь редкими фразами. Апофеозом¹ же общего раздрая² была кухня. Там, за столом, заваленном опустевшими бутылками и недоеденными ломтиками сыра, сидел Омар Ульмар. Ему было откровенно, по-настоящему, до дрожи в коленях плохо. Проклятая марганцовка все еще давала о себе знать мучительными спазмами в желудке, голову сдавливал раскачивающийся, гулкий колокол, но он, стиснув зубы, мужественно пил воду — мелкими, осторожными глотками, мысленно умоляя свой многострадальный организм когда-нибудь простить ему эту идиотскую выходку. И вдруг истерично зазвонил телефон. Пронзительный, дребезжащий звонок врезался в тишину. Все, кто еще не спал, замерли, превратившись в слух. Омар, не успев включить голову, машинально, на одной лишь старой привычке отвечать на звонки (даже когда ты на нелегальном положении), снял трубку. — Allô? — выдавил он высоким голосом, коверкая французские звуки. На том конце провода властно и жестко заговорили по-немецки. Голос был резкий, не терпящий возражений. Омар, напрягшись, не понимал ни слова, но знакомую, опасную фамилию «Ланда» различил сразу. Голос упомянул её трижды, и с каждым разом раздражение в нем нарастало, как снежный ком. Ульмар пошарил по своим карманам и нашёл маленький немецко-английский словарик . — Verzeihung, er ist nicht da... — начал Омар, мучительно, по слогам выдавливая из себя малознакомый язык. — Er ist im Urlaub. [Извините, его нет. Он в отпуске.] На том конце провода стояла гробовая тишина, а затем голос обрушил на него шквал новых, резких вопросов — явно интересовался, какого черта он снимает трубку в квартире оберста и кто он вообще такой. Омар, чувствуя, как по спине стекает противный, холодный пот, затараторил на своем ломаном, ужасающем французском, пытаясь звучать максимально безобидно: — Я... я присматриваю за квартирой, пока герр оберст в отъезде. Да. Смотрю за порядком. Поливаю цветы, рыбок кормлю.. Наступила очень долгая, как вечность, пауза. Омару даже почудилось, что сквозь треск телефонной линии он слышит, как на том конце провода скрежещут зубами от бессильной ярости. Затем металлический голос медленно, чеканя каждую цифру, продиктовал номер — приказав немедленно передать Ланде, чтобы тот перезвонил. И бросил трубку, оборвав связь на полуслове. Омар бережно положил трубку на рычаг и шумно выдохнул, чувствуя, как мелко и противно дрожат пальцы. Он только что говорил с кем-то из высокого немецкого начальства и кажется, только что с треском провалил все возможные явки и пароли. В этот момент дверь ванной распахнулась, выпуская клубы ароматного пара, и в коридор вышел Ланда. Божественно-красивый в пушистом, махровом халате, с мокрыми, зачесанными назад волосами и заметно припухшей, посеревшей переносицей. Выглядел он до неприличия респектабельно и умиротворенно, если, конечно, не принимать в расчет этого нелепого, распухшего носа и глубоких, синеватых теней под усталыми глазами. — Что за суета? — поинтересовался он бархатным голосом, заметив бледность и нервную дрожь Омара. — У вас такой вид, будто вы только что лицом к лицу встретили привидение. Омар, не говоря ни слова, протянул ему смятый клочок бумаги с торопливо записанным номером. — Звонили. Тебя спрашивали, — выдохнул он. — Какой-то немец. Очень злой. Я сказал, что ты в отпуске и я присматриваю за цветами. Он продиктовал номер. Сказал, чтобы ты перезвонил. Срочно. Ланда взял бумажку, мельком взглянул на знакомые цифры. Его холеное лицо не дрогнуло, не изменилось ни на миллиметр, но внутри, где-то под ложечкой, все неприятно похолодело и сжалось в тугой, ледяной узел. Ганс узнал номер. Но согласитесь, крайне идиотски будет выглядеть если он сейчас перезвонит, хотя «тот, кто присматривает за домом» сказал что Ланда в отъезде. — Омар, — произнес Ланда на удивление ровным, спокойным голосом, — вы просто молодец. Все правильно ответили. Это мой генерал. Фаннес. Психованный, надо сказать, тип, кстати, муж моей... скажем так, хорошей знакомой. Ничего серьезного, не берите в голову. Омар с облегчением выдохнул, расслабив плечи, и совершенно не заметил того, как на одно короткое, исчезающе малое мгновение в глубине глаз Ланды лишь на мгновение мелькнула паника. Ланда уже взял себя в руки, натянув на лицо привычную маску благодушного спокойствия. Он прошел на кухню, налил себе щедрую порцию коньяка, залпом, не придавая особо значения вкусу, осушил рюмку — для храбрости и для скорейшего погружения в сон — и твердым шагом направился в спальню. Там его уже ждали. Рейн сидел в низком кресле у кровати, лениво перелистывая потрепанную книгу в мягкой обложке. При появлении Ланды он поднял на него тяжелый, усталый взгляд и коротко кивнул на кровать. — Раздевайся. Ложись. И без своих обычных фокусов. Ланда с театральным вздохом скинул пушистый халат, оставшись то ли в пижамных шортиках, то ли в шелковом нижнем белье, и на секунду замер, переводя насмешливый взгляд с кровати на Рейна. Одна бровь насмешливо изогнулась. — Альдо, — протянул он с той самой ядовитой, мурлыкающей интонацией, от которой у нормальных людей сводило скулы, — вы так настойчиво, так трогательно приглашаете меня в постель... Уж не хотите ли составить компанию? Места здесь более чем достаточно. Я, знаете ли, умею делиться одеялом. И обещаю держать руки при себе... по крайней мере, основную их часть. Рейн даже не удостоил его взглядом. Он лишь устало кивнул Доновитцу, который бесшумно застыл у двери. Донни послушно приблизился и с профессиональной, отточенной ловкостью скрутил Ланде запястья спереди мягкой, но крепкой веревкой — не слишком туго, но ровно настолько, чтобы у него не возникло соблазна выкинуть какой-нибудь идиотский фортель. Затем он молча указал на кровать. — Ложись, давай, трепло. Ланда лишь философски вздохнул, грациозно забрался под прохладное одеяло и уставился в потолок, разглядывая причудливую игру теней от лампы. Плотные шторы наглухо задернуты, создавая некую иллюзию ночи. Связанные руки пленного покоились поверх одеяла. Альдо же со вздохом устроился поудобнее в кресле, подвинул ближе лампу и вновь раскрыл книгу. Судя по выцветшей обложке и картинкам, это был какой-то старый, сентиментальный французский любовный роман. — И вы вот так, значит, собираетесь всю ночь просидеть и читать, пока я буду наслаждаться сном? — с деланным удивлением поинтересовался Ланда. — Прямо-таки как заботливая нянька у колыбели. — Заткнись и спи, — буркнул Рейн, не поднимая головы и переворачивая шуршащую страницу. — А вы не умеете читать вслух? — не унимался тот, ворочаясь и пытаясь устроиться поудобнее. — Я бы с удовольствием послушал. Французский у вас, конечно, с просто зверским акцентом, но для убаюкивания вполне сойдет. Кстати, о колыбельных! Я, знаете ли, засыпаю исключительно под тихое, нежное пение. Вы знаете какую-нибудь подходящую? Немецкую? Французскую? Можете просто тихонько мурлыкать мелодию, я не особо привередлив. Лейтенант со сдержанной угрозой, закрыл книгу. Поднял на Ланду тяжелый, но уже усталый взгляд. Взял книгу поудобнее за корешок. И с размаху, но без особого энтузиазма, хлопнул ею по плечу наглого эсэсовца. Не больно, скорее обидно и унизительно. — Ой, — пискнул Ланда, обиженно поджимая губы и потирая ушибленное место связанными руками. — Больно. — Будешь продолжать в том же духе — будет гораздо больнее, — мрачно пообещал Рейн, вновь раскрывая книгу. — Спи, сам же ныл, что вымотан как собака. Ланда еще немного пообижался для приличия, демонстративно к стене, насколько позволяли связанные конечности, и уткнулся распухшим носом в прохладную подушку. Через минуту его дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным. Он провалился в тяжелый, беспробудный сон. Рейн сидел рядом, мерно перелистывая страницы при тусклом свете лампы, и краем глаза, чисто автоматически, поглядывал на спящего врага. Тот спал, посапывая разбитым носом, изредка вздрагивая во сне и что-то невнятно бормоча. Выглядел он при этом до ужаса безобидно, Альдо хмыкнул своим мыслям и вновь углубился в чтение любовного романа, хотя текст он понимал выборочно..