«Куда ведут дороги»

Ланда лежал на своей половине двуспальной кровати, чувствуя, как матрас немного продавливается под Омаром, свернувшимся калачиком у противоположного края. Молодой солдат клевал носом, борясь с усталостью и последствиями отравления, выглядел при этом на удивление беззащитным. Ланда поджал ноги, отодвинулся, освобождая место, и Омар, сам того не замечая, придвинулся ближе, устраиваясь поудобнее. — Ты чего? — сонно спросил Омар, приоткрыв один глаз. — Ничего, — тихо ответил Ланда. — Просто… места много. А вы, кажется, устали. Омар хмыкнул, но отодвигаться не стал. Через минуту он уже ровно дышал, провалившись в сон. Ланда смотрел на его молодое лицо, едва ли не мальчишеское, с еще не успевшей огрубеть чертами. Вдруг он поймал себя на мысли, что этот парень мог быть (исключительно по возрасту) его сыном. Если бы он вообще когда-нибудь думал о семье. Омар вдруг открыл глаза, поймал его взгляд и неуверенно поинтересовался: — Ты чего на меня пялишся? Ланда нехарактерно ему меланхолично улыбнулся. — Просто… вы напомнили мне одного человека. Тоже молодого, он верил, что воюет за правое дело. — Я и верю, — буркнул Омар, закрывая глаза. — Знаю, — тихо сказал Ланда. — Пожалуй, именно это самое печальное. Омар не ответил — уснул. Ланда лежал, глядя в потолок, и чувствовал на себе два тяжелых, недобрых взгляда. Штиглиц стоял у двери, скрестив руки на груди, и глядел так, будто видел Ланду насквозь. Рядом с ним, прислонившись к косяку, замер Доновитц — его лицо было мрачным, а в глазах читалось желание добить. Рейн, видимо, успел пересказать ему недавний разговор, и сержант теперь смотрел на Ланду как на потенциального насильника. Если отбросить всё — войну, форму, идеологию, — картина должна была вызвать умиление: двое спят на одной кровати, укрывшись разными сторонами одного одеяла. Но и Омар, и Ланда — знали, кто есть кто. Оба знали какие слухи ходили о штандартенфюрере SS в определенных кругах. Поэтому стоявшие в дверном проёме Доновитц держал руку на кобуре, а Штиглиц просто ждал. Чего — непонятно, но ждал. Ланда закрыл глаза и вернулся в свои невесёлые мысли. Он думал о звонке. О том, что звонил не «просто генерал». Что человек на фотографии, которую нашел Смитсон — не «одноклассник-заучка». Наверное стоят раскрыть карты — этот невзрачный человек — рейхсфюрер Генрих Гиммлер. Человек, чья власть простиралась красной лентой от Берлина до Парижа, от Гестапо до концентрационных лагерей. Рейхсфюрер смотрел на него, Ганса Ланду, не как на подчиненного. Однажды, на банкете, почти поцеловал его — и только чудо в виде увернувшегося Ланды и стоявшего рядом Геббельса спасло штандартенфюрера от нежелательного контакта. Ланда помнил свои мысли тогда: «Ну только не это, не сейчас, не с ним… Не хочу.». Он тогда ловко шагнул в сторону, и Гиммлер, уже наклонившийся, едва не впечатался ртом в голову рейхсминистра, который, к счастью, был увлечен беседой с какой-то дамой под вуалью. Конфуз остался незамеченным, но осадок остался. Затем был отказ на ужин, в дорогом берлинском ресторане. Ланда мгновенно сослался на мигрень, на усталость, на срочные дела, на больную собаку, которой у него никогда не было. Гиммлер тогда холодно улыбнулся — и сказал: «В другой раз я надеюсь, Ганс, вам и вашей собаке будет лучше». Теперь этот звонок. Рейхсфюрер, второй человек в Рейхе, звонит штандартенфюреру, который должен быть в отпуске, требуя перезвонить прислугу или кем там Омар прикинулся. Ланда открыл глаза и посмотрел на спящего Омара. Тот сопел, как пьяный ёжик и был вполне счастлив. Любовница, генерал, Гиммлер. Всё это звенья одной цепи, которая ведёт к кандалам либо на ковер в кабинет рейхсфюрера, а оттуда волочится к его постели. Это стоит сказать — последнее место, где Ганс Ланда хотел бы оказаться. Хоть полковник и не был склонен к самокритике, сейчас он мысленно бранил себя. Знал же, что нельзя связываться с замужними, знал, что она истеричка, каких поискать нужно, но он молодец — нашел. Помнил, что ее муж — генерал Вермахта. И все равно полез. С этой женщиной он конечно был осторожен, но недостаточно. Ее муж, мог на что-то пожаловаться, а рейхсфюрер, этот… милый мужчина решил лично разобраться. Кстати нужно недопустить что бы Генрих узнал ещё и о своей жене, и о том чем кем она делит ложе. Ланда тихо вздохнул и перевел взгляд на Доновитца, смотревшего на него с полуприщуром. Со стороны это выглядело угрожающе. — Сержант, — негромко сказал Ланда, — вы так смотрите, будто я сейчас вскочу и начну душить вашего товарища. Поверьте, у меня нет ни сил, ни желания. Я просто лежу. — Я вижу, как ты лежишь, — холодно ответил Донни. — Мне это не нравится. — Я подозреваю что и я сам вам не нравлюсь. Давайте угадаю: потому что я смотрю на вас как кот на сливки? — Потому что ты смотришь на наших парней, как голодный волк на овечек. Ланда очень хотел съязвить, но передумал. Все таки этот человек в самом расцвете сил, из него энергия и агрессия валит как шампанское под давлением. Вместо этого Ганс сказал: — Сержант, у меня плохое зрение. Я ношу очки, когда читаю. Сейчас я без них. Вижу ваш силуэт, но не вижу вашего лица. Я вижу, что у Омара тёмные волосы, но не вижу, какого они оттенка. Я вижу, что вы стоите у двери, но не вижу, застегнута ли у вас кобура. Так что, пожалуйста, не надо приписывать моей близорукости то, чего нет. Доновитц нахмурился, но подходящего саркастического ответа не придумал. Ланда отвернулся к стене, давая понять, что разговор окончен. Но в голове у него крутилось совсем другое. Гиммлер звонит лично. Скоро — через день, через два, через неделю — он пришлет людей. И тогда Ланде придется выбирать: возвращаться к своим, зная, что Гиммлер чего-то хочет, и это «чего-то» может стоить ему драгоценной свободы, или оставаться с «Ублюдками», которые рано или поздно его пристрелят, как бешеное животное. Третий вариант — сбежать, плюнув и на своих и на этих американцев — казался все более привлекательным. Но для побега нужны деньги, документы, связи и самое важное лично для него – свобода. Все это было в этой квартире, но последнее, самое желанное было спрятано в самый дальний уголок. Все это охраняли озлобленные террористы. Ланда закрыл глаза и попытался представить, что бы он сделал на месте Рейна. Понял, что вариантов ноль. Он лежал, прислушиваясь к своим мыслям, и постепенно к нему пришло осознание, которое почему-то раньше ускользало. Рейн реально любит своих «Ублюдков». Не как командир — как человек. Как пастух, который готов убить любого хищника, кто посмеет приблизиться к его отаре. Обычно Альдо Рейн был спокоен как удав. Холоден, расчетлив, смертоносен. Но стоило Ланде начать проявлять интерес к его солдатам — даже безобидный комплимент цвету волос, даже взгляд, задержавшийся чуть дольше положенного, — как удав самым завораживающим образом превращался в льва. В зверя, который не собирается делить свою добычу, даже если добыча — это его собственные бойцы, способные постоять за себя. «Он меня ненавидит, — подумал Ланда. — Ненавидит так, что готов убить голыми руками. Но не убивает, потому что я пока нужен. Но если я его доведу до нужной кондиции...» Он представил гнев Рейна. То что было в кабине грузовика, когда они дрались, казалось детским лепетом. А то, что он видел краем глаза, когда Рейн расправлялся с врагами, вызвало мурашки по коже. «Апач» не знал пощады. Ланда поежился, когда осознал что скоро вечер. — Пожалуй, — пронеслось у него в мыслях, — стоит держать комплименты при себе. Не то чтобы я трус, но... честно говоря, ссу. Он повернулся на спину и уставился в белый потолок. Сон больше не приходил, как Ганс не вертелся. А потом дверь спальни открылась, и на пороге появился Альдо Рейн. Как говорится вспомни солнце — вот и лучик. Ланда узнал его не по лицу, так как не надел очки, а сейчас показательно щурил глаза (надо же дать понять Донни и Хьюго что он не врёт), детали правда немного расплывались. Рейна он узнал по походке. По тому, как он уверенно вошёл, будто в свою собственную спальню и само собой по тому, как он лыбился. — О-оу, — тихо сказал Ланда, садясь на кровати. — Это не к добру. Рейн подошёл к кровати и высыпал на одеяло содержимое нескольких папок, которые держал под мышкой. Фотографии, письма, документы. Целое состояние компромата, которое рядовые «Ублюдки» нарыли в его кабинете, пока он спал или мылся. — Знаешь, Ханси, — сказал Рейн, садясь в кресло напротив и закидывая ногу на ногу, — у тебя очень богатая личная жизнь. Ланда резко сглотнул, он увидел, как Рейн берет в руки одно из писем — конечно страстное, на французском, с подписью «Je suis à toi pour toujours ♡» — «Я твоя навечно ♡». Видел, как его бровь медленно ползет вверх. — И сколько же их было? — спросил Рейн, откладывая письмо и беря следующее. — Кого? — поинтересовался Ланда склоняя голову набок. — Партнеров. Половых актов. Впрочем, можешь не отвечать. По объему переписки я и сам могу посчитать. Ланда, не удержавшись, лукаво улыбнулся, это выше его сил. — О, лейтенант, если бы вы знали... Рейн закатил глаза к небу, прося Всевышнего о терпении. — Знаешь, Ланда, есть один момент, который меня беспокоит. Я смотрю на все это, — он обвел рукой разбросанные письма, — и думаю: а предохраняешься ли ты вообще? Потому что, не дай боже, где-то у тебя завелись дети. Маленькие такие Ландики, которые потом будут строить из себя арийских принцев и домогаться до всего, что шевелится. Ланда, который только что собирался съязвить, вдруг обиженно поджал губы и отвернулся к стене. — Это грубо, — сказал он шипя в подушку. — И необоснованно. Рейн хмыкнул и взял в руки фотографию. На ней Ланда в мундире стоял рядом с красивой женщиной — ухоженной, с властным взглядом. Рейн повертел чёрно-белое фото, присмотрелся. — А это кто? Тоже твоя? Красивая. И дорого обходится, судя по украшениям. Ланда покосился на фото и почувствовал, как кровь отливает от лица. Это была Маргарита Гиммлер. Жена рейхсфюрера. Фотография была сделана на каком-то приеме, они стояли слишком близко, и ее рука лежала на его рукаве, якобы поправляя складку. — Знакомая, — выдавил Ланда, избегая контакта с голубыми глазами лейтенанта. — Просто знакомая. — Просто знакомая? — переспросил Рейн, явно не веря. — Тогда почему ты так побледнел? — Я всегда бледный, — огрызнулся Ланда. — У меня анемия. Рейн отложил фото и взял следующее. На этом Ланда был с мужчиной. Невзрачный, в очках, с тонкими губами и тяжелым взглядом. Рейн присмотрелся, знакомимся рожа, но где он её видел? — А это кто? Тоже «просто знакомый»? Или тот самый генерал, который звонил? Ланда скривился так выразительно, будто ему предложили примерить на себя что-то из «трофеев» слетевших с особо впечатлительных гостей. — Это... рейхсфюрер, — сказал он, понимая, что врать бесполезно. — Генрих Гиммлер. Её супруг. Рейн поднял бровь. На его лице появилось странное выражение, он кажется вспомнил где видел это лицо. В газете кажется, и в это самое фото они с парнями потом кидали ножи, вилки, что только под руку попадалось. — Гиммлер? Тот самый Гиммлер? И как часто ты с ним общаешься? — По работе, — быстро отмахнулся Ланда. — Только по работе. — А на фото вы обнимаетесь. Не по-рабочему как-то. — Это он обнимается, — поправил Ланда с чувством глубокого оскорбления. — А я стою и терплю. И вообще, он меня совершенно не- Он не договорил, потому что Рейн вдруг издал звук, похожий на свист закипающего чайника. — Ты хочешь сказать, что рейхсфюрер СС, второй человек в Рейхе, положил на тебя глаз, а ты — нет? — Рейн откинулся в кресле, явно наслаждаясь ситуацией. — Это, знаешь, интересно.. — Ничего интересного, — буркнул Ланда, забираясь под одеяло с головой. — Он совсем не в моем вкусе. — А кто в твоем вкусе? — спросил Рейн, но ответа не дождался. Из-под одеяла донеслось только обиженное сопение идущее в унисон с звуками спящего Ульмара. Рейн еще раз посмотрел на фотографии, на письма, на этот ворох чужой, интимной жизни, разбросанный по постели и с печалью подумал о том что не тех в Рейхе стерилизуют. — Ладно, Ланда, — сказал он, собирая бумаги в стопку. — Живи пока. Но если я узнаю, что ты его подстилка, я тебя все-таки потом пристрелю. — Я НЕ СПАЛ С ГИММЛЕРОМ! — оскорбленно донеслось из-под одеяла. — А с его женой? Ланда молчал, а Рейн медленно положил фотографию, где красивая женщина касалась рукава Ланды, в отдельную стопку. — Ханси, — сказал он тоном, не предвещающим ничего хорошего. — Ты хочешь мне что-то сказать? Из-под одеяла не донеслось ни звука. — Понятно, — вздохнул Рейн. — Знаешь, я начинаю понимать, почему Гиммлер так переживает из-за твоего отпуска. Он, наверное, боится, что ты еще и до его любовниц доберешься. И допросишь с пристрастием. Одеяло дернулось, но Ланда так и не вылез. Рейн собрал все бумаги, положил их на тумбочку и встал. — Спи, Ланда. Вечером работаем. И ещё, может тебе стоит сменить замки в этой квартире? Номер телефона, там.. А то мало ли кто позвонит. Он вышел, оставив Ланду ворочаться под одеялом с чувством смутного подозрения, что эта история с фотографиями будет иметь последствия.