«Куда ведут дороги»

Ланда лежал на груди Гиммлера, ощущая, как пальцы рейхсфюрера медленно поглаживают его растрепавшуюся прическу. «Ну что мне мешает просто пофлиртовать? Ну кроме параграфа сто семьдесят пятого? — думал он. — Сказать ему прямо, что я страстно его желаю? Он не выглядит как тот, кого можно желать. Максимум уважать за садистские наклонности и то — из страха. А то мало ли как он может использовать стек или линейку». Он усмехнулся этой мысли. Вот почему именно он? Ну за что? — Майн рейхсфюрер, — сказал он, поднимая глаза на Гиммлера, — а вы знаете, что я умею быть послушным? Гиммлер приподнял бровь. — Правда? А мне казалось, ты только и делаешь, что убегаешь. — От врагов — да. Но от Вас то зачем? Он придвинулся ближе, положил руку на колено Гиммлера и одарил его до того томным и молящим взглядом, от которого прекрасные фрау забывали о своих законных супругах. Пальцы, осторожно гладившие мягкие волосы Ланды, на миг остановились. — Ганс- — начал он, но Ланда перебил его, надеясь, что не растерял своего шарма. — Я хочу быть рядом с вами. Очень… я понял это, когда вы приехали за мной. Вы спасли меня. Вы дали мне шанс, хотя я не заслуживал… Он втирал полнейшую чушь и сам не верил сказанным словам. «Я» и не заслужил? Да ладно? Но голос его звучал убедительно, а глаза были влажными от искренне театральной благодарности. — Я не хочу в Вевельсбург, — добавил он шепотом. — Я хочу быть с вами. Я соскучился по Вам, мой рейхсфюрер. Гиммлер смотрел на него так, будто видел в первый раз. Потом он невесомо провел пальцем по щеке Ланды в медленном темпе. — Ты даже не представляешь, Ганс, — сказал он, голос его дрогнул, — как я ждал этих слов. Ланда почувствовал, как его начинает мутить. Но улыбнулся, прильнул к Гиммлеру, обнял его за шею и довольно интимно, прошептал: — Я сделаю всё, что вы скажете. Хотите, так ведь? Гиммлер сжал его в объятиях, и Ланда почувствовал, как тот дрожит. Дрожит от волнения, от нежности, от… любви? Рейхсфюрер умеет любить? Или от того, что наконец получил то, чего хотел так долго? «Господи, — подумал Ланда, — что я несу? Какое «я сделаю все что Вы захотите»?! А вдруг он захочет что бы я ему «Майн Кампф» пересказывал с придыханием и стонами? Или бить будет? Я помню курсанты Гитлерюгенда что-то с ужасом говорили про стек. Кошмар какой… Это же не педагогично. Со мной тем более. У меня рефлекс — могу нечаянно пиздануть в ответ. Вдруг вообще заставит минет ему делать в полном обмундировании? Меня стошнит». Но он продолжал мурлыкать, прижиматься, целовать руки и шею рейхсфюрера, чувствуя, как тот постепенно тает, как лёд под весенним солнцем. — Ты так похож на него, — вдруг прошептал Гиммлер, и в его голосе послышались слезы. — На Рейнхарда… Ланда не веря своих ушам прекратил издавать кошачьи звуки. Он знал, о ком речь. Рейнхард Гейдрих. Убит чешскими партизанами. Гиммлер никогда не скрывал своих чувств к нему. И теперь, когда Ланда прижался к нему, целовал его, мурлыкал как кот, позволял гладить растрепанные пушистые и что самое главное — светлые волосы, он стал идеальной заменой погибшему фавориту. Те же методы допроса, та же страсть с музыке, волосы один в один, фашизм в крайнем случае. Но на этом все. Неужели у Генриха Гиммлера все настолько плохо, что ему хватило и этого? «Боже, — подумал Ланда. — Он видит во мне Гейдриха. Он плачет из-за Гейдриха. А я… я сижу у него на коленях и ласкаюсь, как дрессированная собака. Как-то низко я падаю». — Я знаю, — прошептал он, продолжая строить глазки. — Я знаю, как Вам больно. Я буду рядом, если Вы разрешите. Я буду тем, кем Вы захотите. Гиммлер всхлипнул. Настоящая, мужская слеза скатилась по его щеке и упала на мундир Ланды. — Ты… ты не представляешь, Ганс, как я ждал… как я надеялся… что ты согласишься… — Я согласен, — прошептал Ланда, чувствуя, как его внутренний голос кричит: «Ты идиот! Ты согласился на всё!». Гиммлер прижал его к себе крепче, целуя в шею, в висок, в уголок губ. Ланда терпел, отвечал на поцелуи и думал о том, сколько еще ему придется это выдерживать. Тут он услышал звук из багажника. Тихое, едва слышное шуршание. «Что это? — подумал он, настораживаясь. — Мышь? Или…» Он чуть не вскрикнул, когда до него дошло. В багажнике кто-то был. Кто-то, кто пробрался туда, пока их брали. Кто-то из «Ублюдков». «Крыса значит. Только не сейчас, — взмолился он мысленно. — Только не сейчас, когда я почти его уболтал!» Но звук не повторился. Ланда решил, что ему показалось. — Майн рейхсфюрер, — сказал он, возвращаясь к своему «образу» покорного кота, — Вы так добры ко мне. Я хочу быть достойным Вашей доброты. Гиммлер улыбнулся сквозь слезы. — Ты уже достоин, Ганс. Ты всегда был достоин. Они ехали дальше, и Ланда сидел на коленях у рейхсфюрера, целовал его, прижимался к нему и думал о том, как же он ненавидит эту игру. И как же боится, что она затянется навсегда.

***

Герольд Хешберг лежал в багажнике, поджав ноги, и слушал с перекошенным лицом. Он слышал, как Ланда издавал счастливые, урчащие звуки, приглушённые чмоканья — Ганс целовал Гиммлера, как шептал ему о любви. Сейчас мутило уже американца. Он слышал, как рейхсфюрер плакал, как всхлипывал, как говорил о Гейдрихе. Ему хотелось выть от отвращения. «Это как так нужно себя ненавидеть, чтобы сосаться с Гиммлером? — думал он. — Как можно притворяться, что любишь этого учителя начальных классов с садистскими наклонностями?» Он старался не дышать громко, и клялся себе, что если когда-нибудь увидит Ланду снова, он выскажет ему все, что о нем думает. А пока он лежал в багажнике и ждал, когда машина остановится и он сможет выбраться. После, если сумеет убежать — расскажет своим, что штандартенфюрер Ганс Ланда, он же «Охотник за евреями», оберст SD только что, добровольно продал свою душу рейхсфюреру за сохранность погон старшего офицера. Или за что-то другое… Герольд даже не хотел себе представлять.