«Куда ведут дороги»

Ланда шел по коридору Вевельсбурга, чувствуя себя так, будто его ведут на собственную казнь. Сырые стены замка с высокими сводами были сделаны из камня и каждый шаг отдавался гулким эхом. Ганс прихрамывал, так как рана в ноге ужасно ныла, но старался не подавать виду перед Гиммлером. Пока Ланда разглядывал все вокруг, он пытался изображать на лице восхищение. Ключевое слово — «пытался». Ему было совсем не до восхищения. Он думал о том, что его ждет в этой холодной каменной клетке. Но больше всего думал о том, что сейчас увидит на ужин. Пожалуйста, лишь бы это было мясо. Рейхсфюрер провел его в отдельную, небольшую трапезную — с высоким потолком, тепло освещенной свечами. В центре стоял стол, накрытый на двоих. Гиммлер, грациозным жестом указал Ланде на место, и тот сел, стараясь не морщиться от жгучей боли в ноге. — Я приказал приготовить что-то полезное для здоровья, Ганс, — сказал рейхсфюрер, садясь напротив. — Ты ведь устал с дороги, потерял много крови. Тебе необходимо восстановить силы. Ланда кивнул, желудок действительно сводило от голода. Он уже представил, как сейчас съест что-то горячее, жирное. Слуга поставил перед ним тарелку. Разочарованию «Охотника за евреями» не было предела. — Что это? — спросил Ланда, глядя на тарелку, в которой лежал специфического вида салат. — Это салат из одуванчиков, — ответил Гиммлер сияя от гордости, как Рождественская ёлка. — И чай из сена. Очень полезно для желудка и нервов. Тебе надо успокоиться, Ганс. Ланда покосился на салат, потом на Гиммлера, потом снова на салат, а затем опять на начальника. И кому это надо успокоиться, а?! «Чай из сена. Где ты одуванчики в октябре нашел, кладоискатель херов? , — думал он, глядя на Генриха. — Ты часом не блаженный?» — Интересный у вас рацион. Но увы, я не могу это есть, — сказал он, максимально выжимая из себя вежливость, но отодвигая тарелку подальше от псевдоодуванчиков. — У меня аллергия на одуванчики. Гиммлер нахмурил брови. — Аллергия? Ты никогда не упоминал этого. — Да, — уверенно продолжал Ланда. — Но весной я прямо умираю. Если я съем одуванчик, у меня начнется крапивница, кашель, я могу задыхаться… Вам хочется со мной возиться? Гиммлер долго сверлил его скептическим взглядом, но так ничего и не сказал. Только отпил из своей чашечки и задумчиво произнес: — Значит, одуванчики ты не ешь, а французские духи нюхаешь, французские сигареты куришь, американцев целуешь и как-то алергии я у тебя не наблюдаю… Что-то ты слишком французский для эсэсовца, Ганс. Ланда попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, как перед инсультом. — Я стараюсь быть… космополитом, майн рейхсфюрер. — Это не тот случай, когда космополитизм приветствуется, — твердо отрезал Гиммлер. Ланда замолчал и с неописуемой печалью уставился в тарелку с зеленью. В животе урчало от голода, голова кружилась так, что перед глазами картинка плыла, но не мог он заставить себя жрать одуванчики и пить чай из сена. Мысль о том, что Его, Гитлеровского орла, кормят травой как последнего барашка, была ужасно унизительной. Он даже подумал, что уж лучше бы он звонил Геббельсу. Тот хотя бы налил бы ему красного винца и предложил нормальную еду, а не это… зелье для душевнобольных. Ну ладно, чай он выпьет. Но потом в голову (именно после чаечка сомнительно сбора) пришла ужасно идиотская мысль. Он ведь уже почти не соображал. А потому, глядя на Гиммлера, который снова начал разглагольствовать о правильном питании и «арийской чистоте», Ланда не выдержал и ляпнул движимой какой-то коварной травой из чая: — А спать с женщинами тоже нельзя? Или по-вашему лучшее влагалище — это… — он сделал паузу для интриги: — …очко товарища? Или вы- И он не договорил — Гиммлер чуть подался вперёд и слегка ударил его по левой щеке. Не сильно, но достаточно, чтобы голова Ланды дернулась в противоположную сторону. — Ганс, — сказал рейхсфюрер мертвецки холодным тоном. — Я ценю твою непосредственность, но есть границы. Ты их только что пересек. Ланда молчал, глядя в тарелку с салатом и понимая, что сейчас ему лучше сидеть тихо, иначе он не увидит ни даже такого ужина, ни дальнейшего существования. Гиммлер разго поднялся, отодвигая стул. — Я не позволю тебе разговаривать со мной подобным тоном. Ты останешься здесь и подумаешь о своем поведении. Завтра мы поговорим. А сейчас иди в свою комнату. Тот кивнул, не поднимая глаз. Гиммлер вышел, оставив его в трапезной наедине со своими мыслями. Ланда голодными глазами смотрел на тарелку с нетронутой травой. — Господи, — прошептал он, обращаясь к библейскому Богу, — за что ты меня так наказываешь? Он не особо радуясь жизни, встал направляясь в комнату, которую ему милостливо выделили. Ланда прихрамывая вошёл в темную комнату, где давно не топили, закрыл за собой дверь, подошёл к кровати и рухнул на нее утыкаясь лицом в подушку. Он лежал так довольно долго, пытаясь успокоить дыхание и унять дрожь. По прошествию неизвестного времени, штандартенфюрер почти задремал, как вдруг раздался стук в дверь. — Заходите, — буркнул Ланда, не поворачивая головы. Дверь отворилась, последовали крадущиеся шаги, а затем раздался голос, который Ланда узнал не сразу. — Ну что, принцесса, тебя уже поставили в угол и заставили думать о своем поведении? Ланда резко сел, забыв о боли в ноге. — Вы кто?! — выдохнул он, пытаясь рассмотреть источник голоса. — Как вы сюда попали? В дверях с пустым взглядом, но с явным интересом стоял рядовой Герольд Хешберг. Он вошел в комнату и тихо закрыл за собой дверь. — Очень просто — я умею прятаться. А ты, я смотрю, попал в фавориты этого твоего чудика, — он огляделся по сторонам. — Уютно, прямо «Рапунцель и её запертый замок». Чё, тебя твой папочка наказал? Ланда почувствовал, как его лицо заливает краска. — Герольд, если ты, скотина такая пришел издеваться… — Остынь. Я пришел помочь, — сказал Герольд, делая шаг ближе. — Ты думал, я дам тебя, фашистского выродка, другому фашисту с садистскими наклонностями в обиду? — Думаю — да. А ты что, хочешь меня спасти? — спросил Ланда с горькой усмешкой. — Ты и твоя маленькая, хитросделаная команда? — Та без б, — спокойно ответил Герольд. — Если ты, конечно, будешь делать то, что я скажу. Подумай, окей? Ланда сидел на кровати, спустив ноги вниз и смотрел на Герольда. Сапоги еще были на нем, помятый мундир — на месте. Холод в комнате пробирал до костей, но Ланда почти не чувствовал этого. Его мысли были заняты другим. «Он же неумеха, — думал он, глядя на солдата. — Этот парень… он не умеет быть незаметным. Если я оставлю его здесь, он выдаст себя. И тогда Гиммлер закроет меня в подвале». Он представил холодный каменный мешок, темноту, которую он, честно говоря боялся сырость и голод. Представил, как Гиммлер приходит к нему в камеру, садится напротив и начинает говорить о преданности, как Ланда предал его доверие, а в особенности «арийскую идею». «Нет, — решил он. — Такого не будет. Я не позволю этому случиться». Он перевел взгляд на дверь. Где-то там, в коридоре, шныряла охрана — люди-ублюди Гиммлера. Генрих при всем этом был человеком, который верил в чистоту крови, но он также верил в собственный контроль, как и то, что может удерживать любого, кого считает нужным. «Но что, если…» — он посмотрел на Герольда. — Ты хочешь мне помочь? — мягко поинтересовался Ганс. — Да, — Герольд чуть кивнул головой. — Я смогу наверное тебя отсюда вытащить. — Ты знаешь, что здесь охрана? — спросил Ланда, медленно поднимаясь с кровати. — Здесь везде люди Гиммлера. Они так-то стреляют без предупреждения и не солью, а патронами. — Да я знаю! , — Герольд цокнул языком. — Но я умею обходить охрану. Я маленький, и я прячусь. А тебя я проведу через черный ход. Только я вначале черный ход найду. Ланда шустро подошёл к двери и выглянул в коридор. Ни души, но где-то дальше, за поворотом, он слышал голоса — охрана, люди Гиммлера. «У меня есть нож, — подумал он, вспомнив как отвоевал себе вещицу Хьюго. — Спасибо, герр Штиглиц, я вас никогда не забуду». Он обернулся к Герольду. На его лице была до того нежная улыбка, что Герольд, казалось, был убеждён — Ланда искренен и свят. — Я согласен, — сказал блондин, делая шаг к американцу. — Мы пойдем вместе и не обязательно тебе искать это черный ход. Я проведу тебя мимо охраны, а потом мы выберемся и найдет твоего лейтенанта. Герольд улыбнулся в ответ. Рейн точно его похвалит если он притащит живого нациста! — Я знал, что не хочешь здесь оставаться, ты ж не больной. Рука Ганса сжимала в кармане остро заточенный нож (отдельная благодарочка Хьюго), который он успел спрятать, пока Гиммлер обыскивал его вещи. «Я не могу рисковать, — подумал Ланда. — Если этот парень попадет к Гиммлеру, я погиб. А если я сдам его сам… я буду спасен. Гиммлер поверит мне. Он подумает, что я предан, раз я вернулся к нему по собственной воле, с доказательством моей верности». Он подошёл к двери, осторожно открыл её и жестом пригласил Герольда следовать за собой. — Идем, — сказал он, э ровным тоном. — Я покажу тебе путь к саду, минуя охрану. Доверчивый Герольд, ещё не наученный горьким опытом жизни почапал за ним. Ланда шел впереди, не оборачиваясь, так они и дошли до первой лестницы. Блондин стоял, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и смотрел на бесконечные ступеньки, уходящие далеко вниз. Его голос обманчиво ласково предложил: — Спускайся вниз, только быстро. Охраны там нет. Герольд не раздумывая, шагнул вниз. Мысли его в тот момент были уже далеко, как они выберутся, как он расскажет остальным, что спас оберста. Только вот… он не был готов к тому, что холодная сталь войдет в его спину именно сейчас. Нож прорвал ткань куртки, рубашки, вошел в плоть, оставляя за собой горячий след боли. Герольд пронзительно вскрикнул, не в силах сдержаться — его ноги подкосились, отказываясь держать. Он упал на колени, чувствуя, как кровь заливает спину, стекает по позвоночнику, пропитывает одежду. — Что, — прошептал он, медленно оборачиваясь. Ланда стоял над ним с ножом, который он отбил у Штиглица поцелуем и наглостью. — Ты… — выдавил Герольд, чувствуя, как дыхание перехватывает от боли и неверия. — Ты предатель… — Разве? Я спасаю себя, а насчёт тебя уговора не было, — безразлично ответил Ланда. — Ты не должен был лезть в эту машину и уж тем более не должен был верить мне. Ты — дурак, Герольд. Наивный, глупый и что плохо очень молодой дурак. Он нарочно провернул нож в ране, причиняя адскую боль. Герольд взвыл снова, вцепившись пальцами в каменные ступени, чем только сорвал ногти, но сил вырваться или хотя бы дать Ланда по лицу у него уже не осталось. Фашист лыбился, подобно гиене, а в душе его разливалось тепло. Спустя такое долгое время он наконец-то чувствовал себя живым и сильным, как загнанный зверь, который нашел способ выбраться из клетки и загрызть первого попавшего. Он готов оставить Герольда здесь, на этих ступенях, истекать кровью, на ужас того, кто прийдёт мыть здешние полы. Штандартенфюрер наклонился к Герольду и прошептал ему на ухо: — Не волнуйся. Я скажу Гиммлеру, что ты хотел убить меня. Ему будет очень приятно, что я предан ему. Ты просто маленькое звено в моем плане. Ничего личного, парень. Герольд всхлипнул, руки совсем не слушались. Он вдруг подумал о маме, которая ждала его дома. Он обещал ей во что бы это не стало вернуться. Как же он хотел, чтобы его любили. Он… не хотел умирать, истекая кровью на ступенях замка, преданный человеком, которому он доверился по дурости. — Ты… ты просто сука, — прошептал он, его собственный голос уже почти не слышал. — Чтоб… чтоб ты сдох… Ланда выпрямился, сжимая нож в руке. — Ариведерчи, мон ами, — лукаво произнес он, глядя на угасающий взгляд Герольда. Ланда услышал резвые шаги. Охрана, привлеченная криками, бежала, сломя голову по коридору. Он быстро утер нож от крови, убрал обратно и принял самый невинный вид, на который был способен нацист. — Этот человек пытался меня убить, он напал на меня. — констатировал он, поворачиваясь к бегущим эсэсовцам. Охрана остановилась, увидев Ланду, стоящего над телом Герольда. Они смотрели на него, на нож, на кровь на его руках, и в их взглядах читалось удивление. — Он хотел убить меня, — повторил Ланда, указывая на тело. — Он пришел в мою комнату, напал на меня, я был вынужден защищаться. Охрана переглянулась и подошла к лежавшему. Глаза Герольда были теперь закрыты, парень уже не дышал. Они перевернули его, чтобы проверить, жив ли нападавший и поспешно обернулись к Ланде. Один из охранников, мужчина с жестким лицом, хмуро посмотрел на Ланду: — Господин штандартенфюрер, он мёртв. Что здесь произошло?