Повешенный

Хозяин дома, коренастый краснолюд по имени Хабрехт, обитал под самой крышей в маленькой комнате, скромно приютившейся в задней части дома. Обстановка тут была скудная — кроватью служили два тюфяка, брошенных друг на друга; из крошечной кухоньки доносился безошибочно узнаваемый запах подгоревших бобов. Зато чего здесь было в избытке, так это бутылок. Большинство из них стояли пустыми или ополовиненными, обличая порок и слабость Хабрехта. Самогонка из картофельных очистков, предположил Геральт. Сдобренная, судя по запахам, травами, черникой и рябиной. Или хозяин доходного дома тратил всё, что зарабатывал, на дешёвую выпивку и карты, или сам варил эту дрянь в сарае, притулившемся за домом и закрытом на огромный висячий замок. Лютик приветствовал Хабрехта обезоруживающей улыбкой. Геральт демонстративно сжал губы в тонкую угрюмую линию. — Ну, и когда вы унесёте эту дохлятину из моего дома? Улыбка исчезла с лица Лютика, на переносице собрались морщинки. — Человек умер. Проявите немного уважения, будьте любезны, — сказал он Хабрехту с мягким упрёком в голосе. — Ну, умер и умер. Слушайте, я с покойничком в ссоре не был, но дело есть дело, и его комнату можно сдать хоть сегодня. Молодец он, что помер аккуратненько, если можно так выразиться. Даже ковёр менять не придётся. Всего-то и нужно — вынести дохляка, так что вы уж поторопитесь, лады? Ковра в комнате Николая де Байловица не было, но ввернул ли его Хабрехт просто так или эту оговорку стоило взять на заметку, оставалось только гадать. Геральт всё же мысленно обозначил этого свидетеля как ненадёжного. Для такой характеристики вполне хватало исходившего от Хабрехта крепкого запаха перегара. — Я уж как-нибудь сам решу, когда вывозить тело, — авторитетно заявил Геральт. Он скрестил руки на груди, поиграв под тёмной кожей доспеха мускулами — без слов предупреждая, что ему лучше не перечить. Краснолюд в давно не стиранном исподнем деликатного намёка не понял. Либо ему было всё равно. — Ну так чего ты ждёшь-то? Тоже мне, загадка. Парень вздёрнулся. Дело закрыто. Умер Николай — уноси давай. — Вы предвидели подобный исход? — спросил вдруг Лютик, вклинившись в напряжённое противостояние Геральта с краснолюдом. — Чего? — Николай в последнее время казался подавленным? Может быть, он жаловался на неприятности? — Да мне почём знать, что там у него стряслось. От жильцов мне только одного надо: чтоб вовремя несли денежки и не шумели шибко. Так они здесь до вечера простоят, разочарованно подумал Геральт. — Расскажи нам всё, что знаешь, — потребовал он и повёл перед лицом краснолюда сложенными в Аксий пальцами. Лютик возмущённо охнул, но Геральт в его сторону даже не взглянул. — Тихоней он был, — монотонно и бесстрастно забубнил Хабрехт. — Платил вовремя. Выглядел всегда с иголочки, как будто со званых ужинов не вылезал. Я всё дивился, на кой ляд он снял квартиру на Рыбном рынке, а не среди снобья Золотого или Серебряного города. Но я не жалуюсь. Хороший арендатор — это всё-таки хороший арендатор. — Стало быть, проблем с деньгами он не испытывал. Ясно. Работал он где? Хабрехт пожал плечами, его лицо всё ещё оставалось отталкивающе бесстрастной маской. — Откуда он брал деньги, я не знаю. Не спрашивал. Приходил и уходил он, когда заблагорассудится, поэтому я решил, что уж не клерком служит. Но деньжата у него водились. Вечно в обновках расхаживал, то сапоги прикупит, то камзол. А иногда шляпу. Одуреть можно, а? Шляпа! Он их напяливал, даже когда дождя не было. Но мазелям, похоже, нравилось. У него их много было. Я про мазелей, не про шляпы. Привередливым я б его не назвал. Блондиночки, брюнеточки, рыженькие тоже попадались. Я-то сам предпочитаю тёмненьких. Люблю, когда на них мясца побольше. А ему вроде как всё равно, лишь бы бабёнка с шиком была. — С шиком? Это как? — Он их не в «Хромоножке» находил, сечёшь? Таких бабёнок с уличной девкой не спутать. У таких денег не меньше, чем у самого де Байловица. Платья с хорошим кроем, дорогие духи. Дамы то были, не девки. — И он что же, водил их сюда? — Нет, никогда. Но я видел, как он шатался с ними по городу. Ночью-то он обычно где-то шлялся, возвращался около полудня и всегда весело насвистывал. Ну точь-в-точь обожравшийся котяра, которого ещё и за ухом почесали. Но если б мне столько перепадало, сколько ему, я б тоже с радостной мордой ходил. — Значит, когда вы видели его в последний раз, он выглядел счастливым? — вмешался в допрос Лютик. — Ага. Песенки распевал, насвистывал, улыбался. Я его последний раз вчера видел, как раз около полудня. Лютик бросил на Геральта острый взгляд. Думали они явно об одном и том же. Николай де Байловиц не походил на человека, уставшего влачить убогое нищенское существование и в отчаянии решившего свести счёты с жизнью в грязной наёмной комнате. Геральт внутренне застонал. Он так надеялся на простенькое самоубийство. Заполнил бы два формуляра и отправился домой. Может быть, открыл бы бутылку вина за обедом, почитал хорошую книгу или связался при помощи мегаскопа с Цири. Но одна подозрительная деталь сменяла другую. — У него были близкие друзья или семья? Кто-нибудь, кого мы можем уведомить о его кончине? — в очередной раз влез с вопросом Лютик. Геральт стиснул зубы, чувствуя, как растёт раздражение. Допрос вёл он. Это была его работа и его расследование. Неужели щеголеватому юнцу больше нечем заняться? Или в покойницкой мертвецы закончились? — Нет. Насколько я знаю, семьи у него нет. Но, может, Эрика знает больше. Она частенько с ним болтала. — Кто такая Эрика и где мы можем её найти? Хабрехт указал пальцем в сторону двери. — Прямо по коридору. Она горничная. Умом девка не блещет, но зато трудолюбивая. — Это ты его убил? — небрежно спросил Геральт, воспользовавшись тем, что действие Аксия ещё не закончилось. — Нет. Я проспал весь день. Пошёл среди ночи отлить, увидел открытую дверь. Заглянул, а он там — в петле болтается. Геральт кивнул и, развернувшись, поспешил к выходу. Он надеялся, что Эрике будет что рассказать, в отличие от пьяницы Хабрехта. За спиной раздался дружелюбный голос Лютика: — Большое спасибо, что уделили нам время, милсдарь. Медик нагнал его уже в коридоре, опустил руку на плечо, деликатно прося остановиться. — Послушай, я понимаю, что для тебя это дело привычки, но ты не можешь вот так запросто бросаться ведьмачьими Знаками и туманить чужой рассудок. Проводились исследования, и было доказано, что воздействие магии на разум наносит мозгу непоправимый тавматургический ущерб. — А ты не можешь вот так запросто являться на место преступления и строить из себя сыщика! Ты, чёрт тебя возьми, медик! Отвези труп в покойницкую, займись наконец своей работой и не лезь в мою! На мгновение Лютик, кажется, опешил, но вместо того, чтобы испуганно поджать хвост, он упёр руки в бёдра, оскорблённо поджал губы и жёлчно ответил: — Будь по-твоему! Можешь и дальше строить из себя мрачного гения, тебе идёт! Я отправляюсь в покойницкую — очаровывать своей неповторимой притягательностью трупы. Раздражённо выдохнув и гордо вскинув голову, он зашагал в сторону лестницы, скорее всего, намереваясь попросить стражников вынести тело. — Отчёт мне нужен к полудню! — крикнул Геральт вслед. — Иди-ка ты к дьяволу! Я уж как-нибудь сам решу, когда мне его писать, — ответил Лютик с фальшивым весельем.

***

— Так ты и есть Эрика? Ты служишь у Хабрехта горничной? — Да, господин. — Ты знала Николая? — Разве что совсем немного. Не лучше любого из местных постояльцев. Я убиралась у него, когда он просил. Приносила еду. Относила его одежду прачке в Застенье. Да и всё, пожалуй. Её голос звучал робко, взгляд был опущен. Для такой тяжёлой работы она явно не годилась. Совсем юная и слишком уж хорошенькая. Геральту она немного напомнила Цири, когда та была младше: тонкая талия, блестящие зелёные глаза, длинные ноги и сильные руки. Волосы Эрика прятала под чепец, отчего казалась невзрачной, несмотря на милое личико. Приодень её — и выйдет настоящая красавица, от которой глаз не отвести. Но в дырявом, покрытом пятнами фартуке и льняном платье мышиного цвета девица сама походила на мышь. Она не отрывала глаз от пола, говорила тихо, опасливо и всем своим видом демонстрировала повиновение и подобострастие. Её сердце учащённо билось в груди. Девица явно нервничала. Наверняка не привыкла разговаривать с представителями власти. А может, имела неудачный опыт общения с ними. — Вы с ним иногда перекидывались словечком? — Иногда, господин. У меня ведь так много работы и совсем нет времени выйти в город. И господин де Байловиц иногда рассказывал мне о ночной жизни. О спектаклях, которые посещал. О театре и кабаре. О бардах, которые выступают в «Зимородке». — Он был из актёров? — Нет, не думаю… Наверное, ему просто нравились такие развлечения. Он посещал все места, которые находил хоть немного интересными. Геральт сделал ещё одну мысленную пометку. Быть может, стоит расспросить завсегдатаев театра. — О семье своей он говорил? Есть у него кто-то? — Нет? Я… Я не знаю, господин. Он никого не упоминал. — Ясно. Как думаешь, была у него причина покончить с собой? — Я могу только гадать. Может быть, с деньгами было туго? — Его шкаф ломится от довольно дорогих и изысканных вещей. Почему ты решила, что у него были денежные трудности? Ты знаешь, кем он работал? Может быть, он упоминал, что его уволили? — Нет, господин. Мне просто показалось, что он… что у него… — девица прикусила губу и отвела взгляд в сторону, стараясь ещё больше спрятать личико. — Откуда он брал деньги, Эрика? — Я… он… У него было очень много подруг. Они водили его ужинать, приглашали в салоны. Я думаю, он… может быть, он… — Продавал себя? — Нет! Я этого не говорила! — Но ты это подразумевала. — Я просто… Я думаю, что на самом деле у него не было денег на ту жизнь, которую он вёл.

***

На то, чтобы расспросить остальных обитателей дома, много времени у Геральта не ушло, впрочем, и разговор с ними ничего для понимания ситуации не дал. Портовый рабочий лет сорока, с выбитым зубом и крупным синяком под глазом, заявил, что у де Байловица наверняка был сифилис. Подхватил от одной из своих бабёнок нечистую болезнь и покончил с собой, прежде чем болячка отправила его к праотцам. На прощание он сунул Геральту памфлет о «справедливой плате за честный труд», который тот, конечно, взял, но, едва за ним закрылась дверь, равнодушно скомкал и сунул в карман. Чудаковатая старуха с первого этажа, напротив, считала, что всему виной разбитое сердце. Измученный тоской по несбыточному и сломленный, он покончил с собой, чтобы не думать о том, что истинные чувства мимолётны, а настоящее счастье — лишь иллюзия. — Все эти женщины были лишь жалкой попыткой заполнить пустоту одинокой жизни, — говорила она, прижимая к груди потрёпанный любовный романчик. — У него не было семьи. А ведь в его годы самая пора обзаводиться женой и детьми. Это пошло бы ему на пользу. Бедный мальчик! Дверь, в которую Геральт постучал последней, открыл мужчина с лысой головой и лихо закрученной бородкой. Поделиться сведениями о покойном он не мог, но зато предложил приобрести тоник для роста волос или зелье для мужской силы. Когда Геральт наконец вышел на улицу и вернулся к Плотве, стояло позднее утро. — Идём, Плотвичка, — вздохнул он. — Давай-ка вернёмся в контору и разберёмся с формулярами, бланками и реестрами. Как же он ненавидел бумажную работу.