Повешенный

— Как это вообще возможно? — спросил Лютик, задумчиво разглядывая один из парестисов, найденных в банковском в сундуке. Он медленно повернул картинку, чтобы взглянуть на неё под другим углом, и облегчённо выдохнул. — Теперь понятно. Уф, а наш любезный Николай при жизни отличался удивительной гибкостью. Какая жалость, что он так скоро покинул этот бренный мир. Мог бы научить меня парочке любопытных трюков. Закончив дела в банке Вивальди, они, по настоянию Лютика, перешли площадь Иерарха и заглянули в таверну «Зимородок». Заняли столик в дальнем углу и заказали вино — безбожно разбавленное кислым ягодным соком. Настолько кислым, что Лютик, сделав глоток, не удержался от гримасы. — Могли бы сразу уксус подавать. Геральт своё недовольство озвучивать не стал, но мысленно согласился. Сундучок, с которым неохотно расстался Вимме Вивальди и содержимое которого они с тщанием разбирали, являл собой великолепный образчик элегантности и стиля. Чёрный лак, сложная инкрустация из позолоченной бронзы, аккуратно подобранная фурнитура. Всего лишь с локоть в длину, а в ширину немногим больше пяди, он отличался красотой и прочностью, но хватило пары поворотов ключа, чтобы открыть все его секреты. Внутри они нашли лишь с десяток парестисов, запечатлевших мгновения пылкой страсти, которой представители высшего общества Новиграда предавались в объятиях Николая и таинственной Виктории. Лица возможных жертв шантажа Геральт узнал, но назвать их всех по именам не мог. Он всегда старался держаться подальше от членов высшего света и не имел ни малейшего намерения влиться в их круг. Хоть он и был когда-то посвящён в рыцари, а его дочь в скором времени провозгласят Императрицей всех земель, на званых ужинах Геральт предпочитал ограничиваться дорогими закусками да светскими разговорами о погоде и масти лошадей. Список подозреваемых рос с пугающей скоростью — буквально с каждым парестисом. Николай и его рыжеволосая подружка вели опасную игру. Для одного из дерзких преступников она закончилась в петле. Вполне возможно, эта участь постигла не только Николая. Большую часть парестисов Геральт просмотрел быстро, не вглядываясь, а вот на трёх картинках с Викторией задержал внимание. Неуловимая роковая женщина отличалась умом, впрочем, как и Николай: парестисомак не запечатлел их лиц, так удачно были выбраны позы. Кто бы ни получил в свои руки компрометирующие картинки — разъярённый супруг или мстительный родитель, — он никогда не узнал бы, на кого следует направить гнев. Разочарование Геральта стремительно росло, и, потеряв к парестисам не только профессиональный, но и обывательский интерес, он переключил внимание на отвратительное вино и Лютика, который, в отличие от Геральта, подходил с особой тщательностью к каждой картинке. Казалось, его совершенно не смущает откровенная нагота, он не краснел и не пожирал картинки жадными глазами развратника. Он изучал их с какой-то медицинской въедливостью. Нет, поправил себя Геральт. Лютик смотрел на них не как учёный муж. Он смотрел на них как художник. Именно Лютик обратил внимание на утончённую изысканность, с которой их создали: элегантный интерьер, идеальная игра света и тени, продуманные позы, при которых в поле зрения оказывались жертвы шантажа, застигнутые в момент страсти, в то время как их любовник или любовница оставались в тени или были запечатлены со спины. Взгляд Геральта остановился на парестисе с Викторией и Эдной. На картинке Эдна впивалась длинными ногтями в фарфорово-белую спину Виктории, склонив голову к худенькому плечу. Её тёмные волосы резко контрастировали с огненно-рыжими локонами. Одной рукой Виктория обнимала Эдну за плечи, второй ласкала между ног. Единственной деталью, которую Геральт добавил к портрету прекрасной шантажистки, была крошечная родинка на правом плече. Попробуй-ка найди девицу по таким приметам. Так можно было и Трисс заподозрить. Конечно, рыжих в Редании не каждый день встретишь, но всё равно на ум приходила старая поговорка про иголку в стоге сена. — Эти парестисы великолепны. Я о художественном исполнении. Даже если бы наша парочка авантюристов потерпела неудачу с шантажом, они смогли бы продать картинки за кругленькую сумму. Их высоко ценят в определённых кругах. Я слышал, кто-то даже открыл дело по изготовлению «запретных парестисов». — Кто бы сомневался, — пробормотал Геральт рассеянно. Его мысли занимало расследование, а не срамные картинки. — А что, если когда-нибудь учёные научатся приводить такие сцены в движение? Как-то запечатлевать процесс? — рассуждал Лютик вслух. Он потянулся к следующему парестису, на котором Николай буквально вдавил юного Патрика де Наваретта в бархатные подушки. — Торговля встанет, улицы опустеют, — рассеянно ответил Геральт и мысленно добавил в список подозреваемых всё семейство де Наваретт. Он нахмурился и постучал пальцем по одному из парестисов, чтобы Лютик ещё раз взглянул на тяжёлые занавески и роскошный интерьер. — Вопрос в том, где проходили встречи. Это не убогая комнатёнка у Рыбного рынка. — Может, здесь жила Виктория? — предположил Лютик. — М-м-м. Был небольшой шанс, что на этот вопрос ответит Эдна. Геральт сделал мысленную пометку встретиться с ней и ещё раз допросить. А что ему остаётся, раз нет других зацепок. Да и не лишним будет сказать, что её семейную реликвию он пока не нашёл. — Николай должен был где-то спрятать деньги, полученные от жертв. И парестисомак. В комнате его не было. И на хранение в банк Николай больше ничего не сдавал. Какой тайник он считал надёжнее самого безопасного на Континенте банка Вимме? Лютик задумчиво побарабанил по сундуку длинными пальцами. — Он обладал изысканным вкусом. Чтобы его удовлетворить, нужно немало средств. Николай мог всё растратить. — Возможно. Но, сдаётся мне, большую часть денег мы отыщем вместе с парестисомаком. Николай показался мне гедонистом, но не кутилой, готовым в одночасье спустить всё на роскошь и лоск. — Нам стоит ещё раз обыскать его комнату. Как-то же ему пришло в голову спрятать ключ в подкладке сюртука? Держу пари, мы упустили потайную нишу или хорошо припрятанное двойное дно у ящичка с бельём, — последние слова Лютик произнёс вместе с зевком, протяжным и широким, и, вытянув ноги, лениво развалился на стуле. Зевок отозвался у Геральта в душе. Они оба встали ни свет ни заря, а суетный день всё никак не кончался. — Я так голоден, что проглотил бы лошадь, — признался Лютик и махнул рукой в попытке привлечь внимание хозяина таверны. Слова, само собой, были сказаны в шутку, но Геральт едва не скривился. Когда Оливье подошёл к их столику, его взгляд немедленно упал на парестисы. Сначала он возмущённо вскинул брови, но потом жадно забегал глазами. Геральт демонстративно накрыл картинки широкой ладонью, а когда Лютик начал диктовать заказ, сложил их обратно в сундук. При всём обилии бюрократических формальностей и процедур, сопровождавших службу в отделе по расследованию преступлений, к должности Геральта не полагалось ни единой инструкции. Но выставлять на всеобщее обозрение улики, да ещё и столь деликатного свойства, пожалуй, не стоило. Надо бы ввести такое правило, решил Геральт и внутренне вздохнул: кажется, он сам начал подкидывать топливо в прожорливую бюрократическую машину. Он скучал по славным временам, когда можно было просто снести пару голов и отправиться на боковую. Из невесёлых мыслей он вынырнул, когда перед ним поставили миску картофельного супа и подлили вина в бокал. — Я могу и без еды обойтись, — бездумно сказал Геральт. Лютик замер, не успев донести до рта наполненную ложку, и уставился на него со странным выражением лица, словно пытался осмыслить, что только что услышал. Цири тоже иногда так на него смотрела. — Ну… — начал Лютик медленно, явно подбирая слова. — Можешь, конечно. Я хочу сказать, ты волен поступать, как хочешь. Но еду уже принесли. Суп пока горячий. И я угощаю. Так что… приятного аппетита. Угощает он его, значит. Тогда ладно. Против дармовой еды Геральт ничего не имел. Он вдохнул пряный запах майорана и мускатного ореха, поднимавшийся от исходившей паром миски, разломил пополам хлеб, щедро намазанный маслом, аккуратно обмакнул его в густой суп и с удовольствием откусил кусочек. — Вкусно, — невнятно произнёс он. Лютик, судя по мягкой улыбке, замечанием остался доволен. Некоторое время ели молча. — Итак… уже полдень, — Геральт обмакнул в суп вторую половинку хлеба. — Я надеялся, что к этому времени уже получу от тебя отчёт. Уверен, ты успел что-то выяснить. Так как же погиб Николай? Лютик наградил его обвиняющим и обиженным взглядом. — А я-то думал, мы славно проведём время за вкусным обедом. С Шани ты тоже только о работе говорил? — Разумеется. На самом деле нет. Но его отношения с Шани никого не касались, тем более, Лютика. Признаться честно, ему хотелось узнать, на что способен щеголеватый медик, так не похожий на своих собратьев по цеху. Неуместно жизнерадостный, излишне весёлый, не в меру франтоватый, Лютик, мягко говоря, казался немного глупым. Он провёл с Геральтом большую часть дня, вместо того чтобы выполнять свою работу. Если он окажется пустышкой и позёром, лучше узнать об этом как можно раньше. Лютик вытащил из левого рукава камзола носовой платок, промакнул губы и обмахнул подбородок, на котором не было ни единой крошки. Быть может, этот жест был продиктован тщеславием, а может, Лютик попросту тянул время. Да кто вообще хранит носовой платок в рукаве? — Дело вот в чём, дорогой ведьмак: всё, абсолютно всё указывает на самоубийство. Николай умер от удушья. Шейные позвонки целы. Спрыгни он с высоты, и можно было бы ожидать так называемый «перелом палача» — под весом тела ломается второй позвонок, он отделяется от третьего и… Впрочем, не стану утомлять тебя профессиональными подробностями. Николай удавился. Нет ни единого признака, что его сначала убили, а потом повесили. Ни единого следа борьбы. На убийство не указывает ровным счётом ничего. По всем физиологическим признакам перед нами самоубийство. Но я почему-то… Лютик задумчиво пригубил вино. — Я думаю, Николая убили. Потому что по всем анимистическим признакам, душевным, так сказать, у Николая не было причин, чтобы добровольно уйти из жизни. Тут они во мнениях совпадали. — А его не могли ударить перед смертью? Лишить сознания? Вырубили, а потом сунули в петлю и повесили. Лютик на мгновение задумался. — Опоить наркотиками или придушить той же верёвкой, не сильно, только до бессознательного состояния — да. Ударить? Нет. Иначе на теле остались бы хорошо различимые синяки или отёки. — Хм. — Мне осталось провести несколько исследований. Одно я уже начал — запустил центрифугу с образцами крови. Хочу проверить на наличие ядов. Пока мы тут с тобой беседуем, ротор вращается. Потом займусь содержимым желудка и кишок. Вот только когда не знаешь, что ищешь, поиски могут занять целую вечность. Но отступать я не намерен. Потому что у меня есть две теории. — Выкладывай. — Итак, теория первая, — Лютик поднял указательный палец. — Перед нами некая макабрическая театральная постановка. Николай был ценителем искусства, верно? Может быть, на подмостках нынче дают драму с повешенным. Может быть, кто-то вдохновился и использовал этот мотив, чтобы выставить всё как идеально инсценированное самоубийство. Теория сомнительная, и я не смогу подкрепить её весомыми доводами, пока не проведу вечерок в театре. Но парестисы… они кажутся постановочными, не находишь? Впрочем, не знаю. Это всего лишь догадка. Любопытно. — Не хватает доказательств. Но теория имеет право на жизнь, как и любая другая, — заметил Геральт. — А что вторая? Лютик торжественно поднял ещё один палец. — Некая форма контроля над разумом. Геральт вскинул брови. — И что же навело тебя на эту мысль? — Если честно, ты. Когда околдовал Хабрехта, — Лютик театрально пошевелил пальцами, сложив их в фигуру, которая, в его понимании, должна была изображать ведьмачий Знак. — Николай мог просчитаться с жертвой. Связался с чародейкой и разозлил её. В конце концов, мы же в Новиграде. Здесь в городском водотоке живут вампиры, а у излучины реки разбили лагерь тролли. — Ты моих троллей не впутывай. Им такие изящества не по зубам, да и мотива нет. В список подозреваемых я их не включал и пока не собираюсь. Но чародеи… Надеюсь, тут ты ошибаешься — не хотелось бы оказаться в центре дипломатического скандала. И ненароком разозлить Йеннифэр. Этого хотелось ещё меньше. — Но ты всё верно подметил. Я пройдусь по городу, послушаю сплетни. Может, у кого-то случались неожиданные провалы в памяти после встречи с очередным катаканом. Мне доводилось сталкиваться и не с такими странностями. — Если только в Новиграде… дикий город. — И ты даже не представляешь, насколько. Я могу тебе таких историй порассказать, что ты спать не будешь. Лютик подался вперёд, наклонившись над столом, его глаза заблестели от любопытства. От Геральта вновь не укрылся и необычный аромат его крема после бритья, и то, как вызывающе низко были расстёгнуты его камзол и воротничок рубахи. Длинная золотая цепочка скользила по соблазнительно волосатой груди под тяжестью медальона или другой побрякушки. — Я с удовольствием послушаю твои истории за бокалом вина. Он что же, заигрывал? Такого с Геральтом не случалось уже целую вечность. — Может, в другой раз, — быстро ответил Геральт, не зная, что делать с неожиданным поворотом беседы. — Нам нужно для начала убийцу поймать. Лютик, по виду, не принял отказ близко к сердцу. Он снова откинулся на спинку стула и в радостном предвкушении хлопнул в ладоши. — Хорошо! И чем же мы займёмся? Мы? — Опросим всех, кого имели удовольствие лицезреть на парестисах? — Боги милостивые, нет. Мало того, что толку из этого не выйдет, так ещё и лишит Геральта остатков самообладания. Стоило только подумать о необходимости расспрашивать этих змей, а в ответ получать дипломатичную ложь, как начинало стучать в висках. Получить подсказку можно и другим — более простым — способом. И Геральту пришла в голову прекрасная идея, как это осуществить. — Давай-ка лучше потолкуем с портовыми рабочими.