Повешенный

Геральту на стол упал сегодняшний выпуск «Уха Новиграда». Газета ещё пахла свежими чернилами, но уже успела помяться, словно побывала в нескольких руках и чьём-то сердито стиснутом кулаке. В глаза бросился набранный жирными буквами заголовок с первой страницы: «НОВИГРАД ЛЮБИТ ПОХОЛОДНЕЕ». — Объясни мне, Геральт, — произнёс Дийкстра с плохо скрываемым гневом, уткнув мясистый палец в газетную заметку, — как так вышло, что кофейные зёрна стоимостью в твоё годовое жалование улетели в Понтар прямо у тебя перед носом? И не говори мне, что тебя там не было. Я знаю, что был. Геральт посмотрел на унизанные дорогими кольцами пальцы, скользнул взглядом по одетой в бархат руке до тяжёлого двойного подбородка и остановился на маленьких крысиных глазках. — Годовое жалованье? Да ты мне и половины от стоимости этих бобов не платишь, — огрызнулся он в ответ. — Но всё равно многовато, я смотрю. Купцы с моей шеи не слезают, требуют хоть что-то предпринять из-за этих забастовок, а тут птичка на хвосте приносит весть, что мой главный агент по борьбе с преступностью замечен на месте преступления в момент его, чёрт возьми, совершения. — Выдавить шпика из мэра невозможно, я смотрю. — А ты мне зубы не заговаривай. Ты, Геральт, страж закона. Законы диктует город, так что ты, дружок, мой с потрохами. И ты, курвина мать, не можешь стоять в стороне, когда у тебя на глазах совершаются преступления. Понял? — Ты забыл, что мой отдел занимается только загадочными происшествиями и убийствами? Уничтожение имущества и забастовки в мою компетенцию не входят. А в свары местных политиканов я тем более не полезу. — Ха-ха-ха, — смех, вырвавшийся из глубины внушительного живота, был фальшивым и мрачным. — Ты ходишь по очень тонкому льду, Геральт. Сначала Вивальди на тебя жалуется, теперь это. Ещё одна ошибка, и ты получишь пинок под зад. Твои девочки не смогут заступаться за тебя вечно. Взгляд Геральта сделался жёстким и холодным. Он едва не поддался инстинкту вскочить со стула и нависнуть над незваным гостем, демонстрируя превосходство. С трудом он подавил гнев и остался на месте, всем видом изображая невозмутимость. — Я взялся за эту работу не потому, что о ней мечтал. Я сижу в паршивой комнатёнке, по уши заваленный циркулярами и отчётами, потому что Цири и Йеннифэр решили, будто я лучше всех подхожу для этой работы. Ты заполучил в Новиград самого скандально известного ведьмака. Для тебя я — лишний способ привлечь внимание. И это я оказываю тебе услугу, но никак не наоборот. Ложь. От первого слова до последнего. Геральту нужна была эта работа. Не ради денег, а ради дела. Для сохранения рассудка. В конце концов, он был ведьмаком. Охотником. Он был создан для того, чтобы уничтожать чудовищ. Отними у него ремесло, и что останется? Старый грустный мутант, пережиток древности. Без дела он превратится в реликт старого мира. Ни на что не годный. Эта мысль быстро остудила остатки гнева. Геральт глубоко вздохнул и попытался подойти к спору более цивилизованно. — Портовые рабочие всего лишь хотят справедливой платы за труды. Вот и всё. Кто я такой, чтобы препятствовать мирному протесту? Так что займись-ка делом, господин мэр, и разберись сам в своей политической навозной куче. Вступи в переговоры или ещё что-нибудь придумай. Но меня не впутывай и виноватым не выставляй. Он поднял «Ухо Новиграда» со стола и протянул его Дийкстре, словно пакт о перемирии. Тому оставалось или отклонить его, или принять. С не менее глубоким вздохом Дийкстра взял у него газету и опустился на скрипучий стул напротив. Плечи у него поникли, он потёр переносицу, а потом с силой помассировал виски и лысину, как будто пытался избавиться от постоянной головной боли. — Выборы скоро, — вместо извинений сказал он. — Ясно, — протянул Геральт. — Тяжёлые времена. — Ты даже не представляешь на сколько. Геральт выдвинул нижний ящик стола, достал два бокала и бутылку реданской желудёвой. Они с Дийкстрой чокнулись, и янтарный напиток мягко качнулся в пузатых бокалах. Стариковская гордость не давала извиниться вслух. Но при всех разногласиях была у них одна общая черта — любовь к крепкому алкоголю. Дийкстра сунул газету во внутренний карман жёлтого с золотом камзола и нацепил монокль — недавнее приобретение, призванное помочь его медленно слабеющему зрению. — А это ещё что? Рукоблудствуешь на службе? — спросил он, указывая на заваленный бумагами стол. Геральт собрал в стопку новые парестисы, которые получил от магика — служаки-чародея, умевшего обращаться с кристаллами, — за несколько минут до того, как в кабинет ворвался Дийкстра. — Дело об убийстве. Жертва шантажировала представителей высшего общества. — Дьявольщина. Назревает очередной политический скандал, значит. Я хочу знать об этом деле всё до мельчайших подробностей. — И ты их получишь. Я попросил медика, который занимается трупом, прислать мне подробный отчёт. Мальчишка в душе немного поэт и знает кучу модных словечек. Уверен, тебе понравится его высокий стиль и глубокая проницательность. — Люблю мудрёные эпитеты, — покивал Дийкстра и поднял несколько парестисов. Он сильно сощурил глаза, чтобы удержать монокль, и с растущим интересом поднёс картинки к лицу. Каждым из этих парестисов Дийкстра наверняка воспользуется на ближайшем заседании Совета. Скорее всего, он уже мысленно разыгрывал партию политических шахмат, решая, когда и кому шепнуть о картинках. Его глаза заблестели особенно ярко, когда он дошёл до парестиса с Йолеком — членом городского совета, блаженно взиравшим на Николая, который устроился у него между ног. Отчасти Геральт завидовал тому, что Дийкстра почерпнул из парестисов ценные знания, потому что Геральта они не приблизили к разгадке ни на шаг. Он столько всего выяснил и в то же время ничего не знал. Очевидный мотив. Множество подозреваемых, любой из которых мог легко взбаламутить воду с помощью адвокатов и выйти из неё сухим. И ни единого доказательства. Чёрт возьми, учитывая, что всё указывало на то, что Николай удавился, у него не было даже дела об убийстве. Его мысли вернулись к тем мгновениям, когда маленькая самодельная бомба влетела в окно. Теперь, взглянув на ситуацию со стороны и больше не опасаясь за жизнь Лютика, он мог хорошенько поразмыслить о покушении. Что-то в той бомбе показалось ему странно знакомым. Такую бомбу мог бы изготовить ведьмак. У неё даже свойства были те же, что у «Танцующей звезды». По здравом размышлении выходило, что это и была «Танцующая звезда». Он попытался вспомнить момент взрыва. Помимо серы и селитры, он почувствовал слабый запах нострикса и характерную сладковато-горькую вонь грибов-шибальцев. Насколько Геральт знал, кроме него в Новиграде ведьмаков не было. Слухи разнеслись бы быстро — представителям его цеха сложно оставаться незамеченными. Исключение составляли разве что ведьмаки Школы Кота — в скрытности им равных не было, но всё равно стражники донесли бы. Конечно, существовала небольшая вероятность, что кто-то научился создавать ведьмачью бомбу. Но откуда он взял рецепт? Николай вращался в кругах знати. Среди них сведущие в подобном люди — редкость. Геральт начинал подозревать, что всё это время двигался совершенно не в том направлении. А ведь Лютик говорил, что контроль над разумом мог бы объяснить загадочное и беспричинное самоубийство… Пресвятая Мелитэле, Лютик! Бомба едва не разорвала его на куски, он чудом выбрался из горящего дома, а Геральт просто бросил его посреди улицы. Он выглядел вполне спокойным, но иногда потрясение проявлялось не сразу. Смог ли он благополучно добраться до прозектория? Что, если по дороге ему стало плохо с сердцем? Что, если… — Ну, что я могу сказать, настоящая медовая ловушка, как говорят у шпиков. Хорошо придумано. Надо отдать им должное. За рыженькой я бы и сам приударил. Немного похожа на Трисс. Хотя у Трисс нос изящнее. Голос Дийкстры вырвал Геральта из размышлений. — Что? — Сам взгляни, — сказал Дийкстра, бросив ему парестис, и поправил монокль. На картинке роковая рыжеволосая женщина оседлала бёдра судьи Абанати, но Геральт смотрел не на неё, а на створку окна, не прикрытую шторами. На улице стояла глубокая ночь, и единственным источником света в комнате служили канделябры, расставленные так, чтобы осветить лицо судьи. Они тускло отражались в оконном стекле. Как и обрамлённое рыжими кудрями милое личико. Личико, которое Геральт уже видел. — Ебёна мать.

***

В прозектории было холодно. Откуда-то тянуло ледяным сквозняком, не только выстуживая комнату, но и наполняя её запахом сточных вод. Факелы и маленькая лампа со световыми кристаллами отбрасывали тени на грубые кирпичные стены, подсвечивали анатомические картинки красным, жёлтым и пурпурным. Лютик ненавидел эти картинки всей душой. Не потому, что они были анатомически неправильными, точнее будет сказать, не столько потому, что они были анатомически неправильными, сколько из-за полного отсутствия вкуса у художника, их сотворившего. Изображённые тела — со схематично прорисованными костями, сухожилиями и внутренними органами — выглядели гротескно. Слишком короткие ноги, слишком большие головы, почки на месте матки и волосы, всклокоченные, как у безумцев, никогда в жизни не видевших гребёнки. Художник умудрился взять самую естественную в мире вещь — человеческое тело — и превратить в фантасмагорический кошмар. Геральта такой абсурд наверняка позабавил бы. Мысли о Геральте снова вызвали вспышку гнева, поэтому Лютик оторвал взгляд от анатомического атласа и вернулся к книге, которую читал. «Прежде чем начинать вскрытие, следует собрать как можно больше сведений, которые позволят объяснить все оставленные на теле следы. Хорошо бы знать, кем была жертва и при каких обстоятельствах её обнаружили. Следует допросить свидетелей и проконсультироваться с экспертами». В порыве раздражения Лютик швырнул трактат Мило Вандербека «Судебная медицина» на стол. Вандербек был признанным авторитетом и непризнанным гением. Лютик прочитал его трактат от корки до корки с десяток раз с тех пор, как согласился принять должность патанатома, и в нём не было ни строчки о бараньем упрямстве сыщиков. Тут не помешало бы отдельное научное исследование. Что-то вроде «Как приручить ведьмака» или «Геральт из Ривии для неофитов: как переломить упрямство в три простых шага». Лютик вздохнул. Не смог он последовать совету Мило Вандербека и допросить свидетелей, потому что Геральт велел ему удалиться сразу же после разговора с Хабрехтом. Проконсультироваться с экспертами он тоже не мог, потому что Геральт отстранил его от расследования. И как Лютик должен выполнять свою работу? Как ему проявить себя на новой должности, сидя в тёмном подвале? Очевидно, не в тех книгах он ищет ответа. В конце концов, сложность представляла не работа как таковая — Лютик знал, что равных ему не так уж и много. Сложность представлял собой сам Геральт. Вряд ли Лютик был первым, кто испытывал полную растерянность при общении с белоголовым ведьмаком. Наверняка кто-то уже разгадал все его загадки и тщательно всё задокументировал. Лютик решил, что завтра же утром первым делом отправится в книжную лавку на площади Иерарха. О прославленном Геральте из Ривии наверняка написано несколько толстенных томов. Прославленный Геральт из Ривии не заслуживал и малой толики тех колоссальных трудов, которые Лютик вкладывал в расследование. Внутри снова вспыхнула злость. Лютику уже давно не было так весело. Много лет его ничто так не увлекало. А потом в Геральте ни с того ни с сего пробудился инстинкт курицы-наседки. Решил, видимо, что перед ним одна из жутких фарфоровых куколок, облачённых в воздушные кружева, из тех, что держишь в перчатках, а наигравшись, ставишь пылиться на каминную полку. Вот только Лютик и без нянек знал, сколько может выдержать его глупое сломанное сердце. А смотрел ли Геральт на него как равного хотя бы до взрыва? Конечно, он не всемогущий ведьмак с холодным взглядом, изумительно развитыми двуглавыми мышцами плеча и рефлексами мантикоры, но он тоже внёс вклад в раскрытие убийства и немалый. Мерный перестук капель стих, и Лютик опустил взгляд на алхимический куб. Убавив огонь под большой стеклянной колбой, он повернул несколько вентилей и начал откачивать дистиллят. Поболтав жидкость в пузатой колбе, он разлил её по сосудам меньшего размера, а потом открыл сундучок с алхимическими препаратами. Надписи на коричневых бутылочках и мензурках едва читались. Вот теперь начиналась настоящая работа. В одни дистилляты он добавил крупицы солей и минералов. В другие капнул немного алхимических препаратов. И всё это время Лютик внимательно следил за тремя клепсидрами, отмерявшими промежутки времени, чтобы не упустить начало и завершение очередного алхимического процесса. Результаты исследований записывал тут же, как того требовал строгий протокол. Арифметика, геометрия, музыка, астрономия, астрология, механика и медицина. Магистр семи свободных искусств. Диплом с отличием. И что? Сидишь в подвале, провонявшем сточными водами, и смотришь, как жижа в мензурках меняет цвет. Ему стоило украсть где-нибудь флейту или барабан и сбежать, а не поступать на медицинский факультет, как настаивал отец. Да и матушка всегда уверяла, что его сильный тенор не так уж плох. Где-то в одном из множества миров он не слушал монотонный перестук капель и не дрожал от пропахшего сыростью сквозняка, а сидел в таверне и наигрывал на скрипочке весёлую мелодию. Где-то он был окружён любящими людьми и преданными поклонниками, каждый из которых хотел угостить его кружкой свежего холодного пива. Заметив неожиданную реакцию в нескольких мензурках, Лютик нахмурился. Он взял первую, показавшуюся самой любопытной, и поднёс к лампе, излучавшей фиолетово-синий свет. Дистиллят приобрёл интересный серовато-серебристый оттенок, почти пепельный, но со слабым мерцанием. Лютик рассмотрел ещё два небольших сосуда: в одном сероватый дистиллят имел жёлто-золотистый отлив, в другом образовалась красноватая взвесь. — Как странно. Скажи мне, милый Николай, и почему же у тебя в желудке так много гидрогениума? Я могу закрыть глаза на алкоголь, чёртушка, нам всем время от времени нужно выпить, а судя по пышущей здоровьем печени, когда дело касалось выпивки, границы разумного ты не пересекал. Но гидрогениум? Что за безумства тебя прельщали? Гидрогениум, а вместе с ним и квебрит, давно применялись в медицине, чародейских декоктах, конкоктах и, время о времени, ядах. Первым делом на ум приходили эликсиры бодрости — настоящие, те, что позволяют сутки проработать без намёка на усталость, а ещё фисштех, крема, облегчавшие симптомы кори, ветряной оспы и кожных болезней, и зубы эндриаги, из которых как раз и извлекали квебрит. Оспины на теле Николая Лютик заметил бы сразу. В том, что Николай из хулиганского азарта регулярно дрался с эндриагами, звучало сомнительно. Впрочем, в Новиграде и не такое случается. Но фисштех оказался в желудке. Значит, Николай каким-то образом его съел. И совсем недавно. Лютик припомнил кислый запах фисштеха, пропитавший закоулки вокруг рыбного рынка. В шумной таверне, где они с Геральтом допрашивали Ботольфа, запах был особенно сильным. Употреблял ли Николай наркотики? Ответ очевиден. Такое большое количество гидрогениума указывало на зависимость от фисштеха. Возможно, в роковую ночь фисштех воздействовал не на те рецепторы мозга, и Николай вместо душевного подъёма почувствовал страшную подавленность. Угнетённое состояние было настолько сильным, что он просто… Но как тогда быть с последним ужином? Лютик отчётливо помнил, что в день, когда они обнаружили тело, на столе Николая были только яблоки, молоко и овсяные лепёшки. Стоило задуматься, и такой скромный выбор немедленно показался странным для любившего изыски Николая. Судя по нарядам, в еде тот предпочитал красные вина, фрукты и сыр. А может, лепёшки приготовили по особому рецепту? Курва. Ему следовало забрать еду вместе с тарелкой. Именно об этом господин Вандербек пишет в седьмой главе. Чёртов Вандербек. Лютик почувствовал острую досаду. Возомнил себя авторитетом, а сам со своей работой справиться не может, и ведь имеет дело не с живыми людьми — с мертвецами. Возможно, Геральт был прав, когда отстранил его от дела. Нет, к дьяволу такие рассуждения. Упрямство присуще не только ведьмакам. Лютик погасил пламя под алхимическим кубом, сменил рабочую тунику на камзол и направился к выходу. Возможно, овсяные лепёшки и молоко так и лежат там, где он их по глупости оставил.

***

Дверь в комнату Николая отворилась с лёгким скрипом. Стучаться Лютик не стал — не ожидал, что на кого-то наткнётся. Люди обычно избегают мест, связанных со смертью, будь то богадельни, прозектории или места убийств. Поэтому он немного удивился, обнаружив, что в комнате уже кто-то есть. — Ой. Доброго денёчка, милсдарыня. Горничная от неожиданности выронила одежду, с которой возилась, быстро сунула что-то в карман фартука, а потом выставила перед собой ладони. Возможно, хотела показать, что безоружна, но жест всё же показался Лютику странным. — Кто ты такой? — жёстким тоном спросила она. — Я из городской кустодии, веду дело Николая де Байловица. Ты можешь называть меня Лютик. А с кем я имею удовольствие вести беседу? — проворковал Лютик, чтобы успокоить бедняжку. Всем своим видом он излучал доброжелательность и очарование. — Я… Эрика. Я служу горничной в этом доме. Я просто… — девица опустила глаза на упавшую одежду. — Домовладелец хочет, чтобы здесь как можно скорее сделали уборку. Говорит, что теряет деньги, пока комната пустует. Она подняла с пола оброненный камзол и несколько рубах с потрёпанными подолами, лежавших перед шкафом, собрала их в огромную кучу, как будто собиралась отнести в стирку. — Ах да, припоминаю, Хабрехт, так ведь? Я успел с ним познакомиться. Весьма… любопытный типчик. Из-за груды парчи и льна послышался сухой смешок. — Я не отниму у тебя много времени, милая Эрика, мне всего лишь нужно проверить одну мелочь, и я сразу уйду. Войдя в комнату, Лютик направился к столу, где, как он помнил, должна была стоять тарелка с лепёшками и стакан молока. Стол, конечно же, оказался пуст. Единственным свидетельством, что на нём что-то стояло, были несколько жалких крошек, оставшихся на столешнице. Лютик подобрал их двумя пальцами, с любопытством понюхал и ничего, разумеется, не учуял. Пахли они, как обычные крошки от выпечки. Горничная собрала всю одежду, которую могла унести, используя фартук как импровизированный мешок. — Эрика, прежде чем ты уйдёшь, удели мне, пожалуйста, минутку. Худенькие плечи заметно напряглись, но девушка всё же обернулась, однако, смутившись, уставилась в пол. Пока она суетливо собирала из шкафа одежду, из-под её чепца выбились несколько рыжих локонов, упали на лицо, прикрыв один глаз. — Да, господин? — Тарелка. Что с ней сталось? — Я не понимаю, о чём вы, господин. — Здесь была тарелка с овсяными лепёшками, молоком и, кажется, дольками яблока. Может быть, это ты её убрала? — Э-э… может быть. Не припоминаю, господин. — А не можешь ли ты мне сказать, откуда вообще взялась эта еда? Николай её сам купил или посылал тебя на рынок? — Я, э-э… нет, господин. Простите, господин, я не помню. Лютику всего один раз довелось присутствовать при допросе, но он всегда хорошо читал людей. Особенно пациентов, любивших приврать о важных для врача деталях. А Эрика слишком уж явственно показывала, что она что-то скрывает. — Эрика, — воспользовавшись тоном, который медички в госпитале святого Вильмериуса в шутку называли «папашиным голосом», Лютик вложил в одно-единственное слово всю — весьма скромную, к слову — власть, которой наделяло его звание врача. Эрика подняла взгляд. И в этот миг все кусочки мозаики сложились воедино. Роскошные рыжие кудри. Он же смотрел прямо на них. И снова ничего не увидел. Должно быть, осознание отразилось у Лютика на лице, потому что Эрика отбросила в сторону ворох тряпок и снова вскинула руки к груди. Что произошло дальше, Лютик не разобрал: невидимая сила резко отбросила его к стене. Он врезался головой в окно, и от удара стекло разлетелось вдребезги. Ухватившись рукой за подоконник, Лютик медленно осел на пол и попытался сморгнуть заплясавшие перед глазами молнии и пятна. Сквозь звон в ушах ему почудилось, что он слышит хриплый крик Геральта: — Лютик!