Молчи

Приторно-сладкий аромат парфюма, источаемый девушкой, чей смех срывался от малейшего прикосновения, начал вызывать раздражение у Саймона ещё тогда, когда она пересела с колен Хейла на него, бесцеремонно устроившись, будто бы это её личный трон. Рука, с наращёнными ногтями бордового цвета, медленно скользила по его бедру, и мужчина, не отрывая взгляда от бутылки с виски на столе, вдруг задумался — неужели такие когти вообще функциональны? Ей удобно жить с этим? Писать? Мыться? Застёгивать пуговицы? Хотя, впрочем, хрен этих баб поймёшь, им, кажется, не обязательно чтобы было удобно — главное, чтобы эффектно. — Блять, я не хочу переться в эту ебаную Африку, — пробурчал Хейл, выдохнув табачный дым, отчего воздух в помещении стал ещё тяжелее. Он с самого начала был против этой операции, не скрывал раздражения, но теперь перешёл к открытой агрессии, которую не сдерживала даже выпивка и присутствие женщин. — Да ты что, — отозвался Саймон лениво, голос его звучал как натянутая струна, вибрация которой не сулила ничего хорошего. — Дерек, впервые слышу от тебя подобную хуйню. Испугался, что ли? В ответ Хейл только сощурился, глядя на него с откровенной неприязнью, серо-зелёные глаза вспыхнули, и в этом взгляде читалась не только злость, но и тревога. Не та, что ослепляет, а та, что накапливается, превращаясь в жёсткое внутреннее сопротивление. Заказ был действительно тяжёлым — никто не спорил. Говно, а не работа, даже по меркам их стандартов. Им предстояло погрузиться в сердце пустынного ада — в один из тех секторов, где жара выжигала дыхание, а пыль стояла настолько плотной стеной, что казалась второй кожей. Объект находился в глубине — в скалистой местности, что в каком-то смысле облегчало планирование штурма, но одновременно повышало риск. Все входы были охраняемы, периметр заминирован, а маршруты патрулирования продуманы с точностью до минут. Рипер — единственный, кому выпадала относительно «чистая» задача — занять позицию на высокогорной точке и прицельно снимать часовых. В идеальном сценарии он должен был положить всех наружных бойцов до того, как те успеют подать сигнал тревоги, тем самым расчистив путь для входа. Но это — только если всё пойдёт гладко, если с первого выстрела без осечки. В худшем случае — местные ребята из ЧВК, не только успеют засечь их, но и вызовут подкрепление, тогда на сцену выходят тяжёлые игрушки: автоматические гранатомёты, крупнокалиберные пулемёты, возможно — бронетехника, а она у них есть. И тогда весь сценарий пойдёт по пизде, игра превратится в бойню. Шансы на выживание, которые и так едва превышали половину, моментально упадут до нуля с хвостиком, причём хвостика, из которого торчит граната. Саймон понимал это, всегда понимал. Они брали такие задания не из-за любви к риску — хотя адреналин был их наркотиком, — а потому что за них платили больше, чем за любые другие. Но он также знал Дерека: тот начинал выебываться только тогда, когда чувствовал в воздухе что-то неправильное. Хейл не боялся, но презирал бессмысленную смерть, и сейчас, похоже, в его внутреннем барометре стрелка уверенно ушла в красную зону. Устранить Николая Гордеева именно во время его рабочей поездки в Мали, когда тот будет лично инспектировать добычу на принадлежащей ему золотой шахте, — таким было чёткое и принципиальное требование заказчика. Не в ОАЭ, где миллиардер любит тратить деньги на пустые удовольствия, не в его московском особняке, где он окружён охраной, политическими связями и непробиваемой сетью влияния. Нет. Убить его нужно было именно там, где вокруг — пустыня, нищета, кровь, и каждый клочок земли давно уже полит большим количеством насилия, чем воды. Там, где границы контролируются не законами, а стволами. На той самой шахте, за которую годами продолжаются столкновения между частными военными компаниями, работающими на различные интересы. За кровавое золото, чья цена — не только миллионы на счетах, но и сотни тел, выброшенных в безымянные рвы. Золото, о котором не расскажут новостные ленты, не напишут в официальных военных сводках, но ради которого уже не первый год туда под разными легендами отправляют контингенты — регулярные части США, Великобритании, России — под видом гуманитарных миссий, сопровождения ООН или охраны мирного населения. По факту же — для удержания контроля над регионом и зачистки тех, кто мешает. Мужчина знал, как это устроено, служил на таких точках, когда ещё носил форму солдата, и отлично помнил ту особую форму ада, в которую погружаешься, когда тебя выбрасывают в центр боевой зоны. Полгода полной изоляции: ни связи, ни права отступить, ни даже ощущения, что ты человек, лишь палящее солнце днём, замораживающий ветер ночью и бесконечные упаковки MRE, от которых тошнило сильнее, чем от вида крови. Единственной роскошью считалась тень под бронированным капотом, а горячая пища, сваренная кем-то из бойцов на горелке, казалась почти деликатесом. Это не полноценная военная база, не гарнизон — лагерь — пекло, где выживал тот, кто быстрее целится. Там не было элит — только мясо, и если тебя туда кидали, ты либо возвращался зверем, либо не возвращался вовсе. Шейх Саид ибн Халид аль-Касири, в отличие от многих заказчиков, не прятался за чужими спинами, не скрывал лица и не считал нужным вести себя дипломатично. Он даже не потрудился устроить встречу в нейтральном месте, открыто пригласив Райли и Фантома в один из своих домов. Не первая встреча — и, вероятно, далеко не последняя. Этот человек умел пользоваться деньгами и возможностями, и смерть для него была не трагедией, а удобным рычагом. Вопрос, который невозможно решить — он решал кровью, так было и в этот раз. Гордеев, по его словам, проявил неуважение, позволил себе высокомерие, отказался продать разработанный участок даже за крупную сумму, более того, он осмелился поставить под сомнение авторитет шейха и выйти из-за стола, повернувшись к Саиду спиной. Это стало последней точкой.

— Я хочу, чтобы его тело осталось в той самой земле, с которой он так хотел тянуть моё золото. Пусть сгниёт в Манджам ад-дам, — сухо произнёс шейх, и этого было достаточно, контракт подписан, судьба решена.

— Испугался? — с ленивой ухмылкой бросает Дерек, откинувшись на спинку и прикрыв глаза, ему были чужды все эти разговоры о страхе, инстинктах, здравом смысле — но даже он не скрывал раздражения. — Я не хочу гореть под сто тринадцать по Фаренгейту и чтобы у меня неделю потом был песок в жопе. — Хочешь сказать, что раньше с тобой такого не случалось? — Саймон, растянувшись на диване, закидывает ноги на стол, даже не обращая внимания на то, как девушка, с наглой уверенностью массирующая его пах сквозь ткань брюк, продолжает свои старания. Он, кажется, даже не чувствует этого, всё внимание на Дерека. Они только завершили собрание: выбор оружия, маршруты, детальный план и инструкции, пару часов спустя — спиртное, Мия, если это действительно её имя, а это вряд ли, и расслабление, которое больше напоминало затишье перед бурей. Рипер давно ушёл, Стивен тоже — каждый знал, что дальше начнётся бесполезный диалог с перегаром и шутками ниже пояса. — Скорпионы, змеи, чёртова флора и фауна, каждая тварь там только и думает, как бы тебя ужалить, укусить, сожрать или хотя бы насрать в спальник, — бормочет Дерек, осушая бокал и с глухим звоном возвращая его на стол, словно ставя точку в списке претензий. — У тебя будет противоядие, — спокойно парирует Райли, поднимая бровь и наблюдая, как лицо его товарища искажает досада. — А потом сутки валяться в бреду, судорожно блевать и думать, что лучше бы уже сдох, — рыкнул Хейл, отмахиваясь широкой ладонью. — Так что если меня кто-то укусит — стреляй сразу, ебал я всё это. Саймон хмыкнул вспоминая историю из жизни Бутчера. В 2016 году Дерек Хейл, тогда ещё в статусе сержанта спецназа Королевской морской пехоты, принимал непосредственное участие в операциях на территории Западной Африки, преимущественно сосредоточенных на севере Нигерии, где активизировалась деятельность радикальной исламистской группировки Боко Харам. Его подразделение оказывало содействие в борьбе с терроризмом, занимаясь не только контртеррористическими рейдами и разведкой, но и непосредственным обучением и координацией действий с местными подразделениями нигерийской армии, что зачастую было сложнее, чем сами бои. Работа требовала абсолютной собранности, выносливости и готовности действовать в условиях, когда каждый день мог стать последним. Неизменная жара, удушающая влажность, постоянный риск обстрелов, угроза похищений, эпидемии, болезни, грязь, паразиты, отравленные источники воды и насекомые размером с ладонь, словно специально выведенные, чтобы свести с ума даже самых стойких. Но если пуля противника — ещё можно было бы назвать честной смертью, то то, что случилось с ним тогда, — напоминало издевку судьбы. Не исчерпав ни один боекомплект, не получив ни царапины в перестрелке, он чуть не погиб ночью в лагере, когда на его спальном мешке оказался Androctonus australis — песчаный скорпион, более известный как Южный убийца людей. Незаметный, агрессивный, с прозрачным телом и нервным щелчком клешней, он впился в его плоть жалом, впрыснув мощнейший нейротоксин. Последовавшие несколько минут стали для Хейла настоящим адом — тело сковали судороги, начался паралич дыхательной мускулатуры, сердце будто кто-то сжимал изнутри, только оперативные действия военного медика и наличие нужной дозировки противоядия спасли его тогда от гибели. Любой другой счёл бы это чудом, но не Дерек, он потом долго плевался от позора — не потому что страдал, хотя он и страдал, а потому что чуть не умер, как он сам выразился, «не по-мужски». Не от ножа в горло, не от пули в грудь, а от мелкой твари, обитающей в песке. Позорная смерть, по его словам. И сейчас все понимали, насколько реальна и подлая может быть угроза от того, чего не видишь, пока не поздно. Особенно когда ты не под охраной военной базы, не под прикрытием вертолётов, а в составе наёмнической группы, где каждый шаг может стать последним. Там нет санитаров, нет эвакуации, есть только песок, жара, пыль и смерть, подкрадывающаяся в тишине. — С радостью, — негромко усмехается Райли притягивая к себе стройную блондинку, что прильнула к нему. Пальцы, лениво скользящие по скулам девушки, опускаются на подбородок, поднимая его, заставляя посмотреть в глаза, карие, тёплые, но совершенно пустые, с холодным отливом. В её же ярко синих — механическая покорность, за которую платят. Он приближает лицо к её губам, и она почти инстинктивно прикрывает глаза, готовясь к поцелую, но он лишь усмехается уголком губ и отклоняется, не касаясь. — Детка, — его голос становится почти интимным, насыщенным тяжёлым дыханием и хрипотцой, — кажется, он загоняется. Саймон отводит прядь светлых волос за ухо, позволяя пальцам скользить вниз по шее, вдоль ключицы и дальше, ниже, по тонкой, хрупкой фигуре. Его ладонь ощущает теплую кожу, податливость изгибов, и он произносит почти в ухо, настолько тихо, что это звучит как ласка: — Сделай так, чтобы он заткнулся и прекратил ныть. Блондинка, послушная и безмятежная, отстраняется от мужчины, прежде чем подарить ему сладкую улыбку. Она изящно встаёт с колен, поправляет подол платья, натягивая его вниз, прикрывая линию оголившихся ягодиц, и получает в ответ сочный, звучный шлепок по заднице, отчего хихикает, не скрывая удовольствия. Её бедра покачиваются в сторону дивана напротив, к Дереку, которому предстояло теперь стать участником шоу. Мия без промедлений опускается рядом, забирает его бокал, наполняет янтарным алкоголем и вкладывает обратно в мужскую ладонь, вручая не напиток, а настроение. Хейл с одобрением усмехается, позволяя себе наконец расслабиться под натиском нового фокуса внимания. — Расслабься, — лениво произносит Саймон, принявшись расстёгивать манжеты рубашки, — ты же знаешь, всё будет зависеть не от нас. Если приедет раньше, чем ожидается, — уже через пару часов будем сидеть в джете провожая пустыню к чёрту. Он заправляет рукава вверх по предплечьям, открывая татуировки, кожа под ними плотно натянута на мышцы. Руки Мии медленно скользят по торсу Хейла, её длинные ногти оставляют еле заметные борозды сквозь плотную ткань тёмной футболки, она опускается ниже, минует линию ремня, уверенно добирается до нужного участка между ног, находит член, откликающийся мгновенно, и улыбается про себя. Очерчивает линии, сверху вниз, едва касаясь, пока губы покрывают поцелуями шею мужчины. Она работает безошибочно, точно зная, где и как касается, куда переходить пальцами, и когда чуть приостановить движение, чтобы затянуть момент. — Он вообще уверен, что этот… приедет на объект для проверки? — голос Дерека хриплый, но не теряет ни тени интереса. Вопрос адресован Райли, но брошен почти вскользь — осторожно, как принято в таких играх, где даже упоминание чужой фамилии может стоить голов. — Чем ты слушал? — негромко хмыкает Гоуст, не сводя взгляда с девушки. — Это подтверждено, согласовано сопровождение, расписано время. Он должен появиться на месте вовремя, и лучше, чтобы это случилось именно тогда, когда нам нужно, а не на два часа раньше. Из глубины дивана раздался тяжелый вздох Бутчера, в голосе сквозило усталое раздражение, притушенное алкоголем и моральной усталостью от того, что приходилось снова погружаться в чужую войну — не свою, не нужную, но очень хорошо оплачиваемую. — Не хочу задерживаться там дольше, чем нужно, — глухо бросил он, уставившись перед собой, будто мысленно уже прокручивал маршрут от точки входа до безопасного выхода. На этот момент Мия, не нуждаясь в дополнительных указаниях, уже переместилась на колени, усевшись на диван с кошачьей грацией, выгнув спину и намеренно опустив корпус вниз. Её короткое вишнёвое платье, задравшееся выше бедер, открыло доступ взгляду на подтянутые ягодицы и тонкую, почти прозрачную полоску трусиков, больше играющую декоративную роль, чем выполняющую какую-либо практическую функцию. Умелыми, отработанными движениями она расстегнула ремень Дерека, пальцами прошлась по пуговице и молнии, прежде чем ловко достать из-под ткани брюк и белья уже напряжённый член мужчины. — Не ты один, — негромко отозвался Саймон, не отрывая взгляда от развернувшегося перед ним действа. — Детка, повернись. Девушка, даже не удивившись команде, послушно обернулась, при этом сохранив грациозную полубоковую позу, в которой её изгибы выглядели особенно подчёркнуто, заправила длинные пряди за уши, наклонилась ещё ниже и провела влажным языком по всей длине члена, начиная от основания и двигаясь наверх, прежде чем обхватить головку пухлыми губами и щедро смочить её слюной. Это была работа, красиво поставленная, дорогая, грязная работа. — Какие-то дела? — с усмешкой бросил Хейл, позволяя ей не торопиться, не вмешиваясь в ритм. — Твоя куколка… как её там? Елизавета или Изабелла? Райли не ответил сразу, прокрутил бокал, неторопливо сделал глоток, позволяя вкусу виски разойтись по языку и горлу, при этом даже не отводя взгляда от представления, Мия продолжала медленно скользить вниз по стволу, приноравливаясь к глубине. В её лице не дрогнуло ни одной мышцы, несмотря на то, что в какой-то момент она полностью проглотила член, замирая носом почти у живота Хейла. Её длинные ногти вцепились в его бёдра, держась за опору, а пряди волос то и дело спадали на лицо, цепляясь за влажную кожу. Девушка попыталась собрать волосы в одну руку, но Дерек перебил её движение, схватив за затылок, сжал пальцы в кулак и обмотал ими пряди, резко зафиксировав голову, не позволяя ей уйти, задав новый темп и не оставив ей выбора. — Изабелла, — спустя несколько тягучих минут всё же проговорил Саймон. Он наблюдал за девушкой, но думал не о ней. Глаза выглядели более темными в полумраке комнаты, а в зрачках всё ещё горел тот же огонь, что вспыхивал при каждом воспоминании о ней — его кукле, которая до сих пор дерзала жить своей жизнью. Мия же выглядела как идеальное отвлечение, как эстетический элемент окружения, дорогая игрушка, которой дали роль и она исполняла её безупречно — но не более. Вечер принадлежал им, но мысли были далеко, рядом с другой девочкой, той самой, что осмелилась сказать «нет». — Так хороша, что спустя месяц продолжает ебать твою голову? Голос Бутчера был низким с нескрываемой насмешкой, за которой всегда скрывалось искреннее любопытство. Он знал Гоуста слишком давно, знал его повадки, видел, как он относится к женщинам, и потому, когда та самая куколка продолжала будоражить его до этой степени, удерживать в поле его напряжённого внимания, в этом не могло быть ничего случайного. Блондинка, не желая прерывать ритма, вбирает воздух глубоко, шумно втягивая его через нос, прежде чем плавным, отточенным движением опускается на член до самого основания, замирая на долю секунды в точке, где глотка плотно обхватывает плоть, а губы едва касаются кожи лобка. Дерек, словно подчеркивая превосходство, сжимает волосы в кулак и резко надавливает, вынуждая её удерживать заданную глубину, не давая ни малейшего шанса отстраниться, пока тело девушки не начинает инстинктивно вздрагивать от нехватки воздуха. — Ещё не пробовал, — отзывается Саймон после короткой паузы, голос его безэмоциональный, но с той самой хрипотцой, что возникает, когда возбуждение буквально стоит в горле. Его слова — половина правды, половина лжи, потому что прикосновения уже были, вкус на губах, кожа под пальцами, дрожь в её теле, всё это уже случилось, но вот самого акта, самого момента полного обладания — ещё нет. И именно это сводит его с ума. Он знает, как она будет звучать под ним, видел, как изгибается её тело, когда она пытается отодвинуться, чувствовал, как сокращаются её мышцы, когда он только приближался — и теперь этот образ укоренился внутри так, что с каждым днём его становится сложнее игнорировать. Она у него перед глазами, упрямо всплывает в памяти, мешая расслабиться, влажная, тёплая, несговорчивая, но уже реагирующая на него так, как он того хочет. — Да ладно, — голос Бутчера звучит чуть тише, но его глаза горят, как у букмекера, наблюдающего за игрой. Он отпускает голову Мии, и та жадно вдыхает, поднимая взгляд снизу вверх с влажным блеском в зрачках. Глотки воздуха заходят внутрь судорожно, но она быстро восстанавливает дыхание, уже привычная к такому темпу. Её лицо покрыто блестящими дорожками слёз, но они выглядят не жалко — они эстетично вписываются в образ: ни капли размазанной туши, как в дешёвом порно, ни следа потёкшего макияжа, только идеальный контраст — капли, блестящие на коже, и влажные губы, которые вновь тянутся к члену, не позволяя остановить спектакль. — Есть причины, — отзывается Саймон, голос становится тише, пропитан тем самым напряжением, которое копилось неделями. Его ладонь невольно сжимается на бокале, в голове всплывает всё то, что он уже сделал, и всё то, что ещё не сделал. Он чувствует, как собственное возбуждение тяжелеет в брюках, стягивая мысли в одну точку, концентрируя желание в физическом импульсе, сдерживаемом только его же самоконтролем. Причины — подготовка — да, он подготавливает её, постепенно и весьма целенаправленно, ломает не тело — ум, меняет реакции. Строит новый порядок внутри её хаоса. Взять одну на двоих — давно проверенная и обкатанная схема, которая в их среде считалась не только нормой, но и чем-то вроде личного удовольствия, доступного не каждому. Жестко, цинично, с полным погружением в грязные и порочные ритуалы, в которых не было места стыду, жалости или хоть какому-то приличию. Удовольствие, поданное под соусом полного доверия друг к другу, где один трахает, пока второй держит, а потом наоборот — и все это с презрительно-игривыми ухмылками, с лёгкой ироничной насмешкой в голосе и ледяным спокойствием в глазах. Подобные сцены не вызывали между ними ни неловкости, ни лишних вопросов, они друг для друга были стеной — не просто боевыми товарищами, а чем-то глубже, теми, кто держит плечо, когда тебе дышат в затылок пули, а не ревность или мораль. Поменяться девочкой, разделить тело и удовольствие — естественный финал таких вечеров. Саймон и Дерек с самого начала играли по этим правилам. Стивен — тот вообще смотрел на всё это с едва скрываемым отвращением, называя подобные вещи грязью, Бутчер в ответ лишь усмехался, говоря, что тот, наверное, девственник, если такие вещи его пугают. Марк — отдельный типаж: слишком чистоплотный, аккуратный, с содержанкой, похожей на эталон женской покорности и хирургической красоты. Никто не лез к нему со своими подколами — не из уважения, а потому что понимали: этот не позволит перейти грань, и даже в пьяной компании поставит тебя на место взглядом. Каждый жил как хотел, главное — не мешать делу. Грубый смех Бутчера раздался в полумраке комнаты, когда он сдвинул одну тонкую шлейку платья с плеча, затем вторую, стягивая наряд вниз, обнажая грудь. Соски стояли туго, а когда пальцы Дерека сжали одну из них, по её телу пробежала дрожь, выраженная не звуком, а вибрацией, прошедшей прямо через горло и отразившейся на члене, который она продолжала обслуживать с предельной покорностью. — Изабеллаааа, — протянул он с небрежной усмешкой, обратившись к Саймону, — как думаешь, оправдает ожидание? Оправдает ли она? Вопрос, на который Райли уже знал ответ. Он не раз думал об этом, разматывая в голове каждый возможный сценарий, примеряя к ней всё то, что хотел сделать, и каждый раз приходил к одной и той же мысли: не просто оправдает — она превзойдёт. Он вложит в неё нужные реакции, перепишет инстинкты, подменит отвращение тягой, страх — податливостью, а слёзы научит связывать с лаской. В такие игры нельзя играть по учебнику — тут всё держится на балансе боли и одобрения, срыва и утешения. Она будет сопротивляться, будет срываться, биться в истерике, молчать сутками, но потом начнёт воспринимать всё иначе. Просто потому, что мозг не сможет иначе. Привыкнет. Перестроится. Он не оправдывался за то, что делает, ему не нужно было прятать свои желания или прикрывать их фразами про судьбу, чувства или прочий бред. Ему не нужна была влюблённая студентка, которую можно было трахнуть за кофе, не нужна была шлюха, продающая себя за доллары. И даже содержанка с выплаченным жильём и гарантией верности не удовлетворила бы его до конца. Потому что все они были предсказуемы, скучны, открыты. А она — нет. Слишком особенная для него, чтобы остаться вне поля интереса, вкусная в своей борьбе. Он не чувствовал вины. — С лихвой, — спокойно отозвался он, поднося бокал к губам и одним глотком осушая его до дна. Стекло с лёгким стуком опустилось на стол, а взгляд, скользнувший по извивающейся блондинке, вновь вернулся к образу в голове — к ней. К Изабелле. Саймон, медленно поднимается с дивана и приближается к другому, на котором разворачивается сцена, знакома и банальная, но всё равно странно притягательная в своей откровенности. Девушка, уже с шумом работающая ртом, не пытается скрыть покорности — по тихим стонам, срывающимся с её горла, понятно, что она получает удовольствие. Согласие выдавала без сопротивления, едва лишь получила предложение от менеджера «проведёшь вечер весело?» — этот вопрос был скорее данью форме, чем необходимостью. Платье на её теле поднимается выше, ткань натягивается и собирается складками на талии, обнажая всё больше, пока тонкие трусики не сдвигаются в сторону, открывая то, ради чего они здесь. Мия подаёт бёдрами назад, немного раздвигает колени и остаётся в этом положении, подчёркнуто удобном для мужчины позади неё. Доступ абсолютный. Райли наклоняется ниже, скользит пальцами по влажной коже, по складкам, проверяя, насколько всё готово. Она течёт — этого вполне достаточно. Трахать шлюху — процесс функциональный, без малейшей необходимости в раздеваниях, в коже, в тактильности — в этом нет смысла, только минимальный контакт. Бляшка ремня звонко лязгает, пальцы уверенно расстёгивают пряжку, а затем молнию, одежда сдвигается ровно настолько, насколько нужно. В кармане уже привычно лежит пачка презервативов, вытягивает один, разрывает упаковку и натягивает латекс по всей длине, распределяя смазку. Это не для неё, это для себя, остаться чистым — обязательное условие. Брезгливость — не единственная причина. Хейл с силой тянет девушку за волосы, ещё глубже насаживая её на член, не давая возможности двинуться или отпрянуть. Она слегка бьётся, всхлипывает, но не сопротивляется, в этот момент Райли грубо притягивает её за бедро, подминает под себя и входит в неё одним движением, почти до половины, оценивая, насколько быстро примет. Мия вздрагивает, выдыхает резко, тело откликается без лишних слов, но он не торопится — отступает, оставляет внутри только головку, а затем вновь вбивается до конца, заполняя её полностью. Девушка дёргается от силы толчка, с приглушённым стоном выдыхает сквозь сжатое горло, лишаясь остатков воздуха, замирает и вновь подстраивается, подгибая колени глубже, подставляя себя. Влажные, резкие хлопки смешиваются с приглушённым мычанием и прерывистым, тяжёлым дыханием мужчин. Слёзы беспомощно стекают по щекам, губы то срываются на сиплый стон, то пытаются жадно вдохнуть воздух, но член, глубоко проникающий спереди, перекрывает дыхание, вынуждая хватать ртом пустоту. Сзади её пронзают мощные, безостановочные толчки, от которых всё тело содрогается, каждый удар словно забивает её в эту позицию ещё глубже, не давая шанса на хоть малейшее движение вперед. Платье давно беспорядочно задралось и собралось плотными складками на талии, за него грубо удерживают, намотав ткань на кулак, и с каждым толчком притягивают ближе. Волосы блондинки уже почти выбились из небрежного пучка, скомканного и сжатого в руках Дерека, который уверенно дёргает за них, направляя её движения и управляя, словно марионеткой, задавая темп и чередуя глубокие горловые заходы с резкими остановками, лишь чтобы на секунду освободить её рот. Она, с хриплым вдохом и влажным кашлем, пытается надышаться, и тут же снова погружается вниз, принимая очередной рывок, не успев оправиться от предыдущего. Каждый её прерывистый стон вплетается в общий гул, усиливая напряжение комнаты. Громкие, звонкие шлепки по разгорячённой, уже покрасневшей коже ягодиц сливаются с глухими звуками ударов тел. Саймон не просто держит ритм, но и добавляет резкие удары ладонью, заставляя нежную кожу покрываться жаром, делая её реакцию ещё острее. Каждое его движение вырывает из девушки сдавленные, почти жалобные всхлипы, но именно это её состояние — наполовину между болью и податливым удовольствием — заводит их обоих ещё сильнее. — Да ей нравится, — с ленивой усмешкой произносит Саймон, чувствуя, как влага стекает по длине ствола, скользя и делая каждый толчок ещё глубже и проще. Его голос звучит уверенно, с нотками удовлетворения, ему вовсе не нужно подтверждение — всё и так видно по её трясущемуся телу, по тем звукам, которые она уже не в силах сдерживать. — Шлюшка, — с приглушённым смехом цедит Дерек, притягивая девушку за волосы, вдавливает её вниз до самого основания, зарываясь в горло, чувствуя, как мышцы сжимают его плотно, горячо, с лёгкой вибрацией, передающейся от сдавленного, но безусловно согласного стона. Она не сопротивляется ни на мгновение, податливо принимает каждый порыв, позволяет лишнему усилию вырвать из причёски несколько прядей, не морщась. Она не может кивнуть, не может ответить словами, задыхается от глубины проникновения, цепляется пальцами за его бёдра, впиваясь ногтями в кожу, жалобное мычание звучит словно приглашение. Её глаза блестят, слёзы от напряжения и возбуждения стекают вниз, делая лицо только более порочным. Дерек обожает такие моменты: тяжёлый запах секса, влажный воздух, раскрасневшееся тело, сливающееся с каждым из них — всё это превращает происходящее не в акт удовлетворения, а в чистый концентрат похоти. — Жестко, — хрипит Мия, вырвавшись на секунду за глотком воздуха, губы дрожат, а голос больше напоминает стон, чем осмысленное слово. Дерек поднимает её лицо, удерживая за волосы, и заставляет посмотреть прямо в глаза, в её рот раскрывается, и из горла срываются низкие, пошлые звуки, без капли стыда. — Меняемся, — бросает он, и в его голосе слышится нетерпеливое предвкушение, — сейчас покажу малышке, что значит жёстко. Он переводит взгляд на Саймона, который уверенно вжимается в девушку сзади до упора, не давая ей даже короткого отдыха между толчками. Райли отвечает резким, глубоким движением, вырывая из Мии пронзительный вскрик, затем отступает, хлопнув её по ягодицам так, чтобы жар остался на коже. Она не меняет позу, остаётся на коленях, тяжело дышит, грудь вздымается, губы приоткрыты. Всё начинается снова, только теперь действительно жёстко — только тело, импульс, власть и отдача.

***

Стены будто приближаются, с каждым часом сжимая пространство всё плотнее, загоняя в угол, из которого не хочется — невозможно — выбраться. Возникает отчаянная потребность закрыть всё на замок изнутри, задвинуть шторы, задраить окна, словно дом может стать крепостью, если запереть двери покрепче. Единственный источник тепла — чашка мятного чая, которую руки едва удерживают, дрожь не стихает, пальцы подрагивают, в них больше не осталось сил даже для этого. Всё тело, не только руки, словно обесточено, застывшее в состоянии полного истощения, не столько физического — морального. Бессонная ночь вытянула остатки ресурсов, испуганная Мишель проснулась через сорок минут как он и сообщил — она начала приходить в себя. Без судорог, галлюцинаций и необходимости вызывать скорую, но весь этот ад, растянутый на десятки минут, казался бесконечным. Пока она билась в тревоге и рыданиях, я пыталась её удержать, уговаривала, как могла, притягивала к себе, гладила по волосам, повторяла что всё уже закончилось. Хотя и сама с трудом в это верила. Успокоить другого, когда сам находишься на грани истерики — почти невозможно, но каким-то образом мне это удалось. Она была зла, напугана, в бешенстве и хотела идти в полицию, но я держалась за то, что она и сама прекрасно понимала — это ничего не изменит, мы не докажем ровным счётом ничего, устроим спектакль с нервным срывом в главной роли и останемся ни с чем. Сложнее всего было убедить отпустить меня обратно, в её взгляде было столько ужаса, страха за меня, что я всерьёз думала — она просто не даст мне выйти из квартиры, закроет в спальне под ключ. Но после того, что он устроил, что позволил себе, она поняла — это уже выходит за пределы даже самого здравого смысла. Она знала, что если он коснётся её, даже случайно в очередной раз, — я не выдержу, просто не переживу, если кто-то вновь пострадает из-за меня. Чемоданы стоят вдоль стены, распаковывать не стала, нет ни желания, ни энергии, всё это — одежда, косметика, документы — сейчас не имеет никакого значения, ничего не вызывает интереса, ничто не волнует, всё обесцвечено, заглушено, провалено в гнетущую тишину. Внутри пусто, это кажется апатия. Или развитие тревожно-депрессивного расстройство. Или просто нервное истощение и выгорание. Мысли крутятся в одном и том же круге — его пальцы под моим бельём, его голос, взгляд, тело реагирует мурашками, отвращение прожигает изнутри, желание вымыться становится почти болезненным, хоть это уже третий душ за день. Он вскрыл то, что я столько лет старалась залечить, вернул и откатал назад. Перевернул усилия, отбросил меня в самое начало, в состояние страха, унижения, беспомощности. Той самой девочки, которую когда-то сломали, и которая с трудом собрала себя по кусочкам. Неужели Митчелла было недостаточно? Единственное, что он удосужился написать после того, как я вернулась домой, было: «Молодец.» И от этой одной фразы в груди взрывается ярость, злоба, унижение и горькая усталость. Он считает, что я это заслужила, сама всё спровоцировала, напросилась. Да, я дерзила, игнорировала предупреждения, и, по-своему знала, что это закончится чем-то подобным, но ведь не ожидала — не верила — что он вот так легко перешагнёт все границы дозволенного. Что урок станет таким. Неделя впереди — экзамены, зачёты, выпускной, чат группы взрывается сообщениями каждую минуту, у кого какие вопросы, кто знает темы, как будет проходить защита, кто в комиссии, какие билеты, сколько будет времени. Все заняты, все живут и я — как будто тоже должна. Ресторан, который бронировали для ужина — формальность, потом обсуждают снять коттедж и гулять до утра, другие хотят в клуб, сплошная радость, предвкушение, эйфория — всё это вызывает только глухое равнодушие. Платье? Я даже не начала выбирать, девочки уже во всю делятся ссылками, отправляют фотки, Эмми уже купила, Мишель выбрала в прокат, а я даже думать об этом не могу. Мишель уехала уже давно, но с её уходом пространство будто потеряло не только тепло, но и форму, квартира теперь кажется пугающе пустой, даже воздух изменился, стал плотнее, каким-то пыльным, как в помещении, где давно никто не жил. Свет из гостиной, тусклый и тёплый, пробивается до кухни, оставляя вокруг только тени и полутона, я сижу, поджав ноги, на подоконнике, не включая свет, а за стеклом — ночь, бессмысленно спокойная и тёмная. Спать давно пора, организм требует отдыха, голова гудит от накопленного напряжения, веки тяжелеют, но внутри не срабатывает ничего, что могло бы привести к расслаблению. Тело не слушается, оно застывшее, под напряжением, готовое в любую секунду сорваться в бегство. Сон невозможен, потому что слишком страшно, не просто тревожно или беспокойно, нет — именно страшно. Страх, в котором я живу последние недели, страх того, что следующая встреча с ним станет последней границей, после которой вернуться будет уже нельзя, не намёки и касания, а простая и циничная реальность, в которой я останусь один на один с его желанием и полной невозможностью его остановить. Что может быть дальше? Что останется, если следующая его прихоть будет заключаться в насилии? Держит на плаву одна мысль, как спасательный круг — через неделю я уезжаю к родителям. Домой. Уже рассказала им о своих планах, голос дрожал, но старалась, чтобы это не было заметно, они не задали лишних вопросов, только поддержали, сказали, что я заслужила отдых, несколько месяцев — это передышка, впереди будет работа, суета, взрослая жизнь, и если я хочу спрятаться под крылом семьи — я могу. Телефон завибрировал, на секунду прорезав тишину вибрацией, и я медленно перевожу взгляд на лежащее рядом чёрное устройство. Если это снова он… А это, конечно, он, может ли кто-то ещё написать в это время? Ответ очевиден. Вопрос в другом — читать или нет, в каком-то смысле — нужно, если это предупреждение — лучше знать и быть готовой.

«Доверяешь мне?»

Вопрос почти насмешливый в своей сути. Доверие? После всего? После его рук, сломанных границ, взгляда, в котором не было ни капли сомнений, когда он держал меня, касался, когда не слышал «нет»? Как можно задать такой вопрос, зная, кем он стал для меня? Я долго смотрю на текст, позволяя себе прочувствовать, как поднимается волна гнева от одной только мысли о том, что он действительно может ожидать положительного ответа.

«Нет.»

Ответ приходит не сразу, я почти надеялась, что не придёт вовсе.

«Придётся. Спи спокойно.»

Он не услышал, или услышал — и не собирается даже думать. Придётся — звучит как приговор, где «нет» не имеет веса, нежелание — не аргумент, и всё, что он может предложить — это спи спокойно. Я медленно кладу телефон обратно, прижимаю колени к груди и зарываюсь лицом в мягкую ткань пижамы. Спать спокойно не выйдет, ни сегодня, ни завтра. Мне действительно остаётся лишь одно — поверить его словам, потому что, как ни странно, в них действительно нет лжи, во всём прочем — да, там бездна. Безразличие, холод, давление и жестокость, которую он раздаёт щедрыми порциями. Её так много, что кажется, она уже пропитала собой воздух, проникла в лёгкие и мешает дышать. Эту жестокость можно собирать пригоршнями, зачерпывать, как густую жижу, накладывать себе в рот и пытаться проглотить, но каждый раз возникает мысль — подавишься.

«Как?»

Всего одно слово, один глупо-простой вопрос, в который закладывается всё отчаяние, которое невозможно держать в себе. Как он себе это представляет? Как, по его мнению, я должна спать спокойно, зная, что сон стал моментом, когда он приходит ко мне?

«У тебя неделя экзаменов — беспокоить не буду, учись, студентка.»

Студентка, надо же. Не кукла, не девочка, не очередное уменьшительно-ласкательное, от которого внутри всё сворачивается от отвращения. Я невольно фыркаю, губы подрагивают в чем-то, напоминающем смешок, хотя смешного тут нет ничего. Он будто играет в добродушного, жест, дающий иллюзию выбора.

«С чего такая щедрость?»

«Не щедрость — работа, уезжаю на некоторое время. Веди себя хорошо.»

Глухо стукаю чашкой о подоконник — звук выходит слишком резким, от него дергается плечо, но я не ругаю себя, это излишек чувств. Поднимаюсь, встаю на ноги и не сразу понимаю, что делаю — просто двигаюсь, чтобы справиться с приливом эмоций. Он уезжает и если он не вернётся раньше срока, у меня есть реальный шанс спокойно сдать экзамены, получить свой диплом, почувствовать, как ректор жмёт мне руку и называет выпускницей. Отметить окончание всего этого с теми, кто был рядом последние годы, обнять Эмми, пьяно смеяться с Мишель, сделать групповые фото и — уехать в город, где его нет. Боже, я никогда не молилась, не верила, не просила, но сейчас… если ты существуешь — просто услышь. Позволь этому сбыться, позволь мне прожить эти дни спокойно. Не дай ему вернуться раньше, не впускай его в мой мир до того момента, как я сама уйду. Умоляю. Понедельник прошёл стремительно, оставляя за собой ощущение калейдоскопа, в котором всё вертелось и рушилось одновременно, ночь накануне выдалась тяжёлой: сон пришёл нескоро, отягощённый внутренним напряжением, тревожными мыслями и бесконечными попытками уговорить себя поверить в сказанное им. И всё же, несмотря на усталость, я продолжала всматриваться в темноту, выискивая в тенях знакомые очертания — боялась, что он солгал, что мнимое обещание оставить меня в покое было лишь приманкой, способом разоружить, чтобы потом, когда я чуть расслаблюсь, снова ударить. Но утро пришло без его следа и я выдохнула. Экзамены, два подряд, казались пыткой — не по сложности, нет, а по накопленной усталости, по дрожи в руках, по ощущению, что всё внутри сковано, как в тисках. Я держалась, прожила день, будто в беге, не давая себе остановиться, не позволяя зацепиться мыслям о другом. Во вторник — государственный экзамен по общей психологии. Страх был, конечно, но уже без паники, предмет не казался непосильным, был насыщен терминологией, требовал концентрации, но в целом строился на логике и базе. Вернувшись домой решила разложить хотя бы часть вещей, жить на чемоданах оказалось не так просто, как я себе это рисовала — искать нужное среди груды одежды, копаться, выворачивать, мять и снова складывать, приводить в порядок, гладить, потому что иначе выглядишь, как будто вылезла из бельевой корзины. Всё время проводила в подготовке, страницы, тексты и звонки — девочки постоянно были на связи, обмениваясь материалами, обсуждая вопросы, успокаивая друг друга. Они не спрашивали о нём более, не потому что вдруг забыли, а потому что поняли, что разговоры об этом только рвут меня изнутри. Ни у одной из них не осталось даже крошки доверия к человеку, о котором раньше они старались говорить осторожно, после того вечера всё изменилось — иллюзии исчезли, и правда предстала во всей своей безжалостной форме. Я сама до сих пор не могу признать, что произошло, не могу вслух назвать то, на что он покусился, куда дотянулся руками, хотя не имел ни малейшего на то права. Тело вспоминает само — вздрагивает при мысли, отзывается мурашками, будто всё ещё чувствует его касания. И от этого становится тошно, проще не думать. Спрятать, вытеснить, погрузиться в поток дел, зацепиться за каждую мелочь, будто от этого зависит не просто зачёт, а жизнь. Знаю, что делаю, прекрасно понимаю, что это механизм защиты психики, примитивный и инстинктивный. Я отказываюсь смотреть в лицо боли, прячу её под рутиной, оправдывая тем, что сейчас не время, что потом, сейчас же — нельзя, если остановлюсь, всё просто разрушится. Мишель так и не узнала правду, то что было произошло она была в медикаментозном сне, я не дала ей ни малейшего шанса приблизиться к ней, солгала, не смогла произнести, зная наперёд что будет если расскажу. Она ни за что не отпустила бы меня, вцепилась бы, тащила в участок, добивалась правды, не спала ночами, превратившись в параноидальную курицу-несушку. А я не хочу делать её жертвой.

***

Крепкий, терпкий кофе обволакивает нёбо мягким ореховым послевкусием, но не успеваю я как следует насладиться этой иллюзией уюта, как вкус тут же перемешивается с поднимающейся изнутри волной напряжения, ладони сжимают конспекты, бумага кажется чуть влажной от пота — я сижу в коридоре университета, окружённая такими же студентами, — будущими выпускниками, загнанными в состояние, когда каждая минута ожидания звучит в ушах, как отсчёт перед прыжком с парашютом. В коридоре душно, хотя окна распахнуты, и где-то далеко слышно, как скрипит пол под чужими шагами, но всё вокруг словно размазано, приглушено, смазано тревогой, которая давит на грудную клетку. Экзамен по расписанию, запустили десять человек, полчаса на подготовку, а дальше начинается своеобразный поток: один выходит — другой заходит, механика отлаженная, как конвейер. — Как же я переживаю, — протягивает Эмми и голос у неё дрожит, будто она вот-вот сорвётся, то ли в слёзы, то ли в истерику. Её пальцы то и дело поднимаются к губам — привычка, которой она не может избавиться с первого курса. — Угу… — выдыхаю не отрывая взгляда от массивной двери аудитории, за которой прямо сейчас кто-то отвечает, я — следующая. — Надеюсь, билет будет не с каверзными вопросами. — Ты же знаешь, сложных вопросов не существует, — вмешивается Мишель, её голос звучит спокойно, как будто не она сейчас сдаёт государственный экзамен, а читает лекцию для первокурсников. — Есть только те, на которые ты не знаешь ответ. Всё просто. Мишель Виктория Адамс — ей повезло идти первой, как всегда, и уже вернувшись к нам, она произносит, что справилась со всеми вопросами, пусть и не без волнения. Да только сейчас её уверенность не заразительна, скорее — раздражает. Сейчас я не способна воспринять философию, даже если она логична. Моё и без того нестабильное состояние накрывает волной тахикардии: сердце стучит слишком быстро, в груди разливается чувство, от которого невозможно избавиться ни вдохами, ни логикой, тревожность, которая давно стала постоянной тенью, обострилась до предела. Протягиваю бумажный стаканчик Мишель, которая молча принимает его, тянусь к сумке за пластиковою бутылке с водой, отвинчиваю крышку дрожащими пальцами и пью. Должно стать легче, наверное. — Очень умно, Мишель, — отвечает Эмми с раздражённой долей сарказма, не пытаясь даже скрыть, как сильно её трясёт, она явно нервничала больше всех, и в отличие от остальных — не делала попыток это скрыть. — Расслабься, Эмми, — спокойно отозвалась Мишель. — Я же сдала, и ты сдашь. Главное — говори уверенно, даже если несёшь полную чушь. Работает безотказно. В тот момент, когда её слова только начали обретать вес, в коридоре щёлкнул замок, дверь распахнулась, и из аудитории вышел Дэвид — весельчак, любимец группы, тот самый парень, что умел разрядить обстановку любой шуткой, даже самой дурацкой. Но сейчас он был не похож на себя, его лицо казалось выжженным, глаза опущены, а походка больше напоминала уставшее волочение ног после трёх смен где-то на заводе, и всё равно кто-то из ребят сразу подлетел с вопросами, на которые он не торопился отвечать. Ноги словно налились тяжестью пока я поднималась с места, колени дрожали, ребята пожелали удачи, и я, проглотив ком, подступивший к горлу, протянула руку к дверной ручке, глубоко вдохнула и вошла.

***

Солнечные лучи мягко касались кожи, обогревая плечи сквозь ткань платья, ветер играл подолом, заставляя ткань колыхаться, пока я сидела за столиком, с тарелкой ароматного грибного ризотто перед собой. Каждая ложка казалась заслуженной наградой за бессонные ночи, за выученные билеты, за контроль над паникой и трясущимися руками. Кремовая текстура блюда, насыщенная вкусом и ароматом, заставляла глаза закрываться в немом удовольствии, а губы непроизвольно улыбаться. Я сдала, мы все сдали, вся группа, ни единого провала, ни одного «неуд». Через десять минут после того, как последний из студентов вышел из аудитории, комиссия озвучила результаты, сухо, по-деловому, как и подобает, но именно буквы на белом листе — «A» напротив моего имени — стали самой настоящей прекрасной причиной отпустить волнение. Теперь можно было выдохнуть, просто есть ризотто, смеяться с девочками и расслабиться.. — Мисс Ричардсон на меня так смотрела… будто сканировала взглядом. Я всерьёз подумала, что завалит, вот просто из принципа, — блондинка аккуратно заправляет выбившуюся прядь за ухо и отодвигает в сторону пустую тарелку, оставляя после себя идеальный порядок. — А в итоге она оказалась такой душкой. Спокойная, вежливая, ни намёка на придирки. — Да я ведь говорила, — с акцентом уверенности протянула Мишель, поправляя тонкий ремешок часов на запястье, — главное — уверенность в себе — они не звери, просто хотят услышать, что мы хоть что-то знаем и умеем логично мыслить. Не более. — Меня, если честно, больше всего смутил мистер Биверли, — вставляю, помедлив лишь секунду. — Он был самым въедливым. Всё ему подавай с пояснениями: «а как это работает», «а приведите, пожалуйста, пример», «а если не так, то что». Хорошо ещё, что он спросил именно то, что я выучила до деталей. — А ко мне он вообще не приставал, — с усмешкой бросает Эмми, облокотившись на локоть. — Видимо, ты ему понравилась, Бэль. — Ко мне он тоже лез с вопросами, — скептически фыркнула Мишель, поигрывая соломинкой в пустом стакане. — Блондинок, выходит, игнорирует, как думаешь почему? — Эй! — возмущённо вскидывается Эмми, под общий смех. Я успела позвонить родителям сразу, как только всё закончилось, мама, едва услышав мой голос, ахнула в трубку от радости, поздравляя с теплотой, ей было всё равно, на какую оценку сдала — для неё и так была молодец, главное справилась. Папа, как всегда, был более сдержан, но его спокойное «Горжусь тобой» звучало громче любого аплодисмента. — Кстати, Бэль, — внезапно переключает тему Эмми, заглядывая в экран телефона, — ты уже выбрала платье? Время-то поджимает, между прочим. Немного растерянно улыбаюсь, чувствуя, как это простое, бытовое напоминание врывается в сознание, я ведь всё ещё не выбрала ни цвета, ни фасона, мысли уносились куда угодно, только не туда. — Сегодня как раз займусь этим, — киваю в ответ, даже слишком старательно, будто этим движением могу компенсировать внутреннюю неподготовленность. — Посмотри там, где я брала, — напоминает Мишель, доставая телефон. — Я тебе ссылку кидала, если помнишь. Конечно, помню, она отправляла ещё в конце прошлого месяца, когда все были в предвкушении, только тогда я не могла сосредоточиться, а теперь и подавно. — Обязательно посмотрю, — благодарю, беря себя в руки. В конце концов, платье — это не просто одежда — финальный аккорд длинного, сложного и, местами, болезненного пути, и я хочу, чтобы он был красивым. Среда встречает не лучшим образом — впрочем, другого и не стоило ожидать. Беспокойная ночь с едва склеенными часами сна оставила налёт усталости, и каждая тень в темноте только сильнее расшатывал внутреннее равновесие, будто тело само по себе не хотело покоя, напоминая о тревоге на уровне рефлекса. Уже ясно: у родителей мне понадобится не один день, чтобы прийти в себя — хотя бы несколько недель, чтобы заново собрать из кусков график сна, режим питания и вернуть себе ощущение безопасности, которое он — этот человек, это существо с пустыми глазами и твёрдым голосом — украл и забрал себе. Во вторник, вчера — государственный по общей психологии, сегодня — английский с профессиональным уклоном, а в пятницу — социальная. Давление на мозг нарастает волнами, и хотя список примерных вопросов был известен с февраля, и я успела пройтись по ним заранее, даже знание не снимает тревожность, а лишь притупляет остроту. Теперь всё зависит от теории, от того, какой выпадет билет, от того, как поведут себя руки, не дрогнет ли голос. Вчера ночью я впервые позволила себе произнести его имя в мыслях, не просто он, не просто ублюдок, а Саймон. Подходящее имя, как из фильма ужасов моего детства — «Саймон говорит». Только теперь это не фильм, а правило, по которому мне приходится жить, потому что если Саймон говорит — я должна подчиниться, и не дай бог — разочаровать. Я пыталась убедить себя, что его временное исчезновение — это шанс выдохнуть, что пока его нет, можно попытаться вернуть себе пространство, но это ложь. Экзамен, тревога, спешка, короткая радость после успешно сданного билета, обед с девочками, затем автобус обратно, и мысли уже только о том, чтобы добраться домой, смыть с себя день, раствориться в тишине квартиры, но именно в момент, при посадке в транспорт он снова пишет.

«Поздравляю, кукла.»

Что делать? Промолчать? Ответить? Взвешиваю последствия, любая реакция может быть истолкована как угодно, но игнор — это вызов, а я не готова его бросать.

«Благодарю.»

Душ, нужен душ, мысль о прохладной воде, смывающей эту проклятую пыль, липкую духоту автобуса единственное, что сейчас придаёт хоть какое-то облегчение. Не жду лифт, просто быстро поднимаюсь по лестнице, почти бегом, перепрыгивая через ступеньку, хочется поскорее оказаться внутри, закрыть дверь, снять с себя всё — блузу, душащий бюстгальтер, мысли, день. Входящее уведомление — легкая вибрация в ладони и вспыхнувший экран перехватывают внимание. Девочки что-то пишут в общий чат, и я машинально провожу пальцем по экрану, открывая переписку. Все происходит автоматически: одновременно вытаскиваю ключ из сумочки и привычным движением поворачиваю в замке. Щелчок, чуть приоткрытая дверь, тень прихожей — и в тот же миг я уже с головой в обсуждении.

«Платье на выпускной — это окей, но будем ли переодеваться, если пойдем потом с остальными в клуб?»

«Я думаю — да. У меня слишком официальное. Ну, типа длинное, узкое, и если зацеплюсь — полечу лицом вниз.»

Захлопываю дверь, нащупывая замок, и машинально поворачиваю щеколду, только потом блокирую экран, опуская телефон, разворачиваюсь — и дыхание перехватывает в горле. Белые розы. Не один букет, не пара, не декоративная композиция, это словно целая аллея. Десятки высоких ваз, выставленные по обе стороны коридора, в каждой — длинные, свежие, плотные бутоны роз, чисто-белые, с едва заметной кремовой сердцевиной, на длинных, стеблях. Каждая ваза — точная копия предыдущей, один и тот же тип стекла, форма, высота, всё расставлено с такой педантичной точностью, что становится не по себе. Это не подарок, не сюрприз, не романтический жест внимания. От роз исходит сладкий аромат, расползающийся по квартире, забирающийся под кожу. Слишком навязчивый, он заполняет легкие, не оставляя места для вдоха, проникает в голову, вызывает легкое головокружение. Я стою, как вкопанная, не в силах сделать ни шагу, лишь упираюсь спиной в закрытую дверь. В пальцах по-прежнему сжата сумочка, и только когда мышцы на запястье начинают дрожать, я осознаю, насколько они напряжены, ремешок выскальзывает, и сумка с глухим стуком падает на пол. Холодный пот пробегает по спине, и одна-единственная мысль дробится в голове на тысячи кусков: зачем? зачем он это сделал? Он был здесь. Первым импульсом становится желание вырваться наружу — назад, к лифту, на лестницу, на улицу, туда, где есть чужие люди, прохожие, потому что здесь, в этой мертвой тишине, всё напоминает о чем-то… траурном. Тянусь к замку, но прежде чем открыть дверь замечаю: на одной из ваз прикреплена небольшая карточка. Маленькая, бежевая, с округленными краями, как в дорогих цветочных салонах. И тогда я замираю, ведь если бы он был здесь — не оставил бы записку, нет, сказал бы вслух, он не из тех, кто прячется за бумажками. Внутри всё сжимается и я прислушиваюсь: в квартире стоит полная тишина, только далёкий звук машин с улицы, ветер, гуляющий через приоткрытое с утра окно, а в остальном — ни одного звука или признака чьего-то присутствия. Пальцы дрожат, но я медленно приближаюсь, делая шаг за шагом между этими живыми коридором, каждая роза как немой свидетель трагедии и падения, пока иду замечаю капли влаги на лепестках, будто они только что были срезаны, значит недавно их сюда принесли. Осторожно вытягиваю записку и раскрываю читая всего одну строчку:

Белый означает доверие.

Слёзы стремительно застилают глаза, и я, не пытаясь сопротивляться, оседаю прямо на пол, чувствуя, как холод дерева проникает сквозь одежду, забирая остатки тепла. Всё внутри сжимается от глухой, бессмысленной боли. Какое к чёрту, доверие? Зачем он пишет это? Для чего мне эти розы и его фразы, в которых скрыта игра не имеющая ни начала, ни конца? К кому может быть доверие, о чем речь? Этот чёртов сукин сын просто издевается надо мной. Губы дрожат, дыхание сбивается в рывках, а капли, падая с подбородка, одна за другой оставляют влажные следы на паркете, склоняю голову ниже, опираясь на ладони, позволяя волосам свободно рассыпаться по полу, спутанным занавесом скрывая лицо, которое и без того не хочется никому показывать. Всхлипы то срываются наружу, то замирают в горле. Когда он, наконец, оставит меня в покое? Что ещё нужно? Зачем эти жесты, что они должны значить? Зачем? В какой точке искажённого мышления живёт логика таких поступков, и какие книги нужно прочитать, какими статьями и исследованиями забить себе голову, чтобы хотя бы на шаг приблизиться к пониманию его намерений? Какие теории объясняют его поведение, этот извращённый способ общения, где каждое действие — это не забота, а контроль? Резким движением хватаю телефон, сажусь на колени, растягивая ткань юбки под собой, и, утирая слёзы тыльной стороной ладони, пытаюсь выровнять дыхание, где-то на уровне рефлекса в голове всплывает знакомая фраза мужчины: «вытри сопли». Да, сопли действительно нужно вытереть, я обещала себе быть сдержаннее. Пальцы, слабо дрожащие от напряжения, печатают слова, которые я не в силах больше держать внутри.

«Зачем тебе это? Нравится издеваться?»

К счастью, виновный не заставляет себя ждать.

«Нам так будет проще.»

«И ты же любишь цветы, разве я не прав?»

Он что, действительно не понимает или делает вид, что не понимает — насколько чуждо и болезненно всё, что исходит от него. Вновь всхлипываю, чувствуя, как внутри всё переворачивается от отвращения. Да, я люблю цветы, но не от него, никогда от него, любой другой человек, даже незнакомец на улице вызвал бы благодарность, но не он. В его руках любой жест превращается в грязь и облепливает тебя с ног до головы. Я медлю, но всё же набираю новый вопрос, тот самый, что пугает меня больше всех, потому что за ним — то, чего я не хочу знать, но обязана выяснить.

«Ты был здесь?»

«Я за тысячи миль, Белла, с песком во всех доступных и недоступных местах.»

«Хотя признаю, лично мне понравилось бы больше.»

Тысячи миль, даже не хочу строить догадки, рисовать в воображении его местонахождение, мне этого не нужно, достаточно одного: его здесь не было. Но тогда кто вошёл в мою квартиру? Кто поставил цветы, оставил записку?

«Кто принёс цветы?»

Кто если не он? У кого ещё есть доступ? Чьи руки могут дотронуться и сделать что-то такое, что даже в страшном сне не привиделось?

«Курьеры привезли, а Роберт проследил, чтобы всё поставили. Никто чужой к тебе не войдёт.»

Роберт — имя не вызывает ассоциаций, никакого образа, ни одного воспоминания, человек, которого я не знаю. И это знание оставляет после себя чувство вторжения, мурашки пробегают по позвоночнику, сосредотачиваясь в основании шеи, откуда поднимается волна слабости, растекающейся по плечам. Пальцы сами скользят по экрану.

«Кто такой Роберт?»

«Твоя нянька или мой начальник охраны. Познакомишься с ним позже.»

«Или ты думала, я оставлю свою куклу без присмотра?»

Белые розы, эти холодные и стерильные цветы, теперь кажутся неуместными, лишёнными смысла, они блекнут на фоне полученного знания, теряется их цвет, аромат, декоративная ценность. Я не чувствую ни уважения к жесту, ни страха перед самим фактом вторжения, только немой ступор. Мир вокруг словно останавливается, и вместе с ним замираю я. Он читал мои сообщения — я знала это раньше, потому и старалась быть осторожной, избегать лишнего, фильтровать слова, выбирать молчание там, где хочется говорить. Но теперь я знаю больше, знаю, что наблюдение было не только в телефонном режиме — он смотрел, пусть и чужими глазами. Видел, знал, где я, с кем, как себя веду. И я была под этим взглядом, не зная, не подозревая, живя в иллюзии уединения, которая в одно мгновение рассыпается в прах. Состояние оглушённости, в котором я пребываю, не отпускает сразу, телефон вибрирует в ладони — всплывает новое сообщение в общем чате, Эмми что-то пишет и я даже не читаю. Пальцы безвольно опускаются роняя записку, и с отрешённым выражением лица я поднимаюсь с пола, на ослабевших ногах, каждое движение даётся через силу и шаткой походкой направляюсь в ванную. Миллионы вопросов крутятся в голове, один поверх другого, разрывая логику, спутывая мысли и я не могу остановить поток. Не могу найти ни одного ответа. Ни одного. Только ледяная вода, хлестнувшая в лицо, немного возвращает ощущение тела, не ясность, нет — я всё ещё внутри плотного кокона, как будто между мной и реальностью натянут пласт, сквозь который ничего не разглядеть чётко. Падаю на диван, не раздеваясь, не снимая обуви, не заботясь ни о комфорте, ни о правилах, ни о том, как это может выглядеть со стороны. Ни слёз, ни желания плакать больше не осталось — исчерпано всё, что можно было излить. И нет смысла в жалости к себе, если она не приводит ни к облегчению, ни к ясности, а только добавляет головную боль, тяжесть и глухое внутреннее опустошение. Начальник охраны, Роберт — имя, которое ничего не даёт, кроме беспокойства, ведь это значит, он не один, значит, есть ещё люди. С усилием сглатываю внезапно вставший в горле плотный, тугой ком и ощущаю, как с каждой секундой воздуха становится всё меньше. Тело откликается мгновенно — грудь будто сжимается, сердце выстреливает в ритм тревоги, дыхание сбивается и звучит слишком громко в собственных ушах. Я резко вскакиваю, почти врываясь обратно в вертикальное положение, чувствуя, как обжигающий жар стремительно поднимается изнутри и расползается по грудной клетке, доходя до лица и ушей. — Тише… тише… — пытаюсь сказать вслух, хотя голос выходит слабым и сдавленным. Ногти врезаются в кожу запястий, тонкие полукруги боли возвращают к телу, заставляя почувствовать хоть что-то конкретное. Удушье усиливается, а вместе с тем дыхание становится поверхностным, словно воздух не доходит до лёгких, и я делаю глубокие вдохи, один за другим, стараясь держать ритм, сосредоточиться, но всё тело захвачено паникой. Разум знает, что происходит, но тело не может остановить эту волну — она поднимается и накрывает. Ноги дрожат, но я всё равно иду к окну, резко распахиваю створку и потоки воздуха врываются в комнату, ударяя в лицо и грудь, пытаясь пробить эту бетонную стену, которая сжала меня изнутри. Чувства и мышление не могут сосуществовать в одном мгновении, так устроен человек, и когда чувства заполняют всё — нужно мыслить. Это единственный способ вернуть контроль. — Думай, Белла. Просто думай. Поток воздуха стегает по щекам, охлаждает кожу, но огонь внутри это не гасит. Мне жарко, слишком жарко, сердце колотится с такой силой, что я боюсь — вот-вот остановится. Всё внутри кричит: беги, спрячься, сделай хоть что-то. Я почти влетаю в ванную, не разбирая дороги, хватаюсь за край раковины, наклоняюсь и начинаю вновь и вновь плескать в лицо ледяную воду. Резкие движения, холод, мокрые ладони, стеклянный взгляд в зеркале, это ведь не просто паника — это первобытный страх за свою жизнь. — Это просто паническая атака. Это сейчас пройдёт. Это пройдёт, — бормочу вслух, снова и снова, будто эти слова способны вернуть реальность, заставить панику раствориться. Бросаюсь в коридор, торопливо перебирая взглядом всё пространство, в попытке найти телефон. Мне нужно услышать голос, неважно что именно будет сказано, важен сам звук, его интонация, узнаваемый привычный тембр. В голове всплывает мама, первое желание позвонить ей, она бы смогла успокоить, её голос всегда умел утихомирить даже самые тяжёлые дни. Но не сейчас, не в таком состоянии, рука замирает над экраном — внутренний запрет сильнее импульса. Позвонить ей сейчас — значит всё рассказать, сознательно или нет, проговориться, допустить оговорку и она начнёт копать. Не отпустит, последует шквал вопросов, попытки вмешательства, а в какой-то момент я не выдержу и вывалю на неё всю правду, а она к такому не готова. Набираю Мишель, звонок идёт и через несколько бесконечно длинных гудков она отвечает и начинается не разговор, а поток. Слова вырываются без пауз, просто льются, один за другим, переходя из одного состояния в другое, я просто говорю пока она пытается достучаться и возвращает меня — шаг за шагом. Спустя несколько минут её голос наконец пробивается сквозь панику, что-то щёлкает, как будто выключается механизм ужаса, волна отступает и сердце начинает биться ровнее, дыхание выравнивается, а напряжение отходит, оставляя после себя слабость. — Сапожник без сапог получается, — произношу с усмешкой, откидываясь на спинку дивана, позволяя телу расслабиться. Взгляд скользит в сторону коридора, где всё ещё стоят цветы и кривлюсь, до чего же он ублюдок. — Нет, Белла, тебя довели. Это паническая атака, а не просто тревожность, — парирует Мишель, и я понимаю, что она права. Закрываю глаза, позволяя темноте успокоить остатки дрожи. Весь багаж теории, десятки книг, практика, лекции — всё это помогает на уровне осознания, но совершенно бесполезно, когда впервые проживаешь это самостоятельно. Я никогда не видела настоящую паническую атаку у другого человека, не была рядом с тем, кто с этим сталкивался, и теперь, оказавшись в этой реальности, понимаю, насколько всё иначе, острее, как легко утонуть. — Хорошо, что я не растерялась и не вызвала скорую с криками «умираю», — медленно произношу, проводя ладонью по лицу, стирая остатки влаги и пота, — позор был бы знатный. — Это не позор, — выдыхает девушка, — на самом деле, большинство людей так и думают. Спихивают всё на сердечный приступ или другую острую реакцию. Это вполне нормальная физиологическая реакция организма на предельный уровень стресса. Сбрасываю туфли даже не глядя куда они полетели, растягиваюсь на диване упираясь головой в жёсткий подлокотник, который оставляет неприятное давление в затылке. Мне всё равно, никакого дискомфорта не замечаю, тело будто онемело и весь холод, жёсткость, неудобство — всё уходит на второй план. Всё, что произошло — это не нормально, не то, что должно происходить ни со мной, ни с кем вообще. — Что мне делать, Мишель? — голос срывается, становится глухим. — Я не справляюсь, не могу просто уже. В телефоне он, на улице он, этот ублюдок отравляет собой всё вокруг. Я просто не могу! — Я понимаю, — говорит она. — Тяжело, даже слишком, но мы уже всё обсудили — ты заканчиваешь экзамены, закрываешь все обязательства и уезжаешь сразу вместе с родителями. План действительно был прост, почти детский в своей наивности, но в то же время единственный вариант, который давал хоть какое-то чувство спасения и перспективы. В субботу — выпускной вечер, счастливые улыбки, бокалы, платья, фотографии, позднее поход в клуб, наутро с похмельем я должна была сесть в отцовский Мерседес, и, помахав рукой уехать из Лондона. Мама предлагала остаться у меня, провести ночь рядом, помочь с утра собраться, но я отказалась, хотя хотелось чтобы они были рядом, но боялась. Страшно за них. Если он появится в тот момент, когда они будут в этом доме… Я боюсь даже представить, на что он способен в этой своей разрушительной и неуправляемой одержимости, боюсь даже не самого Саймона, а того, до чего он может дойти и что совершить. — Туда, где он не сможет к тебе добраться, — добавляет уже более уверенно Мишель. — А если сможет? — Почти шепотом. — Он сам говорил — работа. — Успокаивающим голосом произносит девушка, словно объясняет очевидные вещи. — Он не может таскаться за тобой по всей стране, Белла. Ты ему удобна здесь, в Лондоне, а там — не его территория, там ему придётся тратить ресурсы, время, упускать возможности. Ты же сама это понимаешь. — Предлагаешь просто игнорировать тот факт, что какой-то Роберт следит за каждым моим шагом? — спрашиваю я, расстёгивая пуговицы на блузке, чувствуя, как ткань наконец перестаёт давить на грудную клетку, тянусь рукой за спину, расщёлкиваю застёжку лифа, и с облегчением выдыхаю, позволяя телу расслабиться. — Да, — отвечает Мишель так легко, будто речь идёт не о вторжении в личное пространство, а о чём-то обыденном. — Если бы он тебе не сказал, ты бы и не узнала. Значит, в реальности ничего не изменилось. Её позиция звучит просто, даже рационально, но меня трясёт изнутри. — Он ебанутый. Я его ненавижу, — редко ругаюсь, не потому что считаю это некультурным, просто использую мат только когда он действительно необходим, когда ни одно другое слово не может так выразить суть происходящего. — Ебанутый, причём на всю свою голову, — без колебаний соглашается она. Мы продолжаем болтать ещё несколько минут и когда паническая атака окончательно отступает, уступая место логике, на смену эмоциям приходит холодный, ясный разум. Всё укладывается по полкам — нет смысла сейчас что-то менять, метаться из стороны в сторону, строить новые планы или придумывать запасные маршруты. Это ничего не даст. Факт наблюдения тяжёл, он разрушает ощущение личных границ, представление о контроле над собственной жизнью. Но что я могу с этим сделать? Абсолютно ничего. Я не в силах бороться с тем, кто на шаг впереди, кто знает больше, контролирует больше, действует без оглядки и имеет большие возможности. Значит, я должна продолжать жить, как жила: ходить в университет, покупать продукты, выходить за кофе. Вести себя в целом спокойно. Если уж этот Роберт настолько незаметен, что я не почувствовала его присутствия, обстановка вокруг не выдавала ни одного лишнего взгляда, ни одного странного жеста, значит, пока всё должно остаться, как есть. Вторая волна тревоги накрывает ночью, когда тишина становится слишком напряжённой. Лёжа в постели, свернувшись в комок, я тщетно пытаюсь уснуть, прижав ноги к животу, зацепившись пальцами за одеяло, как будто это поможет спрятаться от собственных мыслей. Они не отпускают, в голове снова всплывают гнусная тревога, бесконечное разочарование и полное бессилие. Всё это медленно переходит в ощущение пустоты и зачатки депрессии. Телефон в руке показывает 3:20, а я не могу уснуть, погрузиться в царство Морфея и видеть такие нужные сны. Сомнения не отпускают, а вдруг и правда что он не исчезнет и что тогда? Что, если начнёт угрожать не только мне, но и моим родителям? Ответа на это нет, зато есть вера в то, что не всё ещё подчинено ему. Отец — человек другого склада, он не станет подчиняться, молчать и прогибаться. Он отреагирует быстро и чётко, возможно — жёстко. Они с мамой не оставят меня, не отдадут ему. День сменяет день, всё сливается в одну последовательность — четверг, зачёт, дорога домой, очередные формальности, бесконечное выполнение обязательств, которые больше не вызывают никакого отклика. Заказ платья на выпускной не принёс даже тени радости, просто ещё один пункт в списке, который нужно было закрыть. Приезд девочек, их оживлённые голоса, примерка нарядов, восторженные взгляды, смех, обсуждения — всё это происходило, словно в кино с замедленной съемкой, все довольны и счастливы, все, кроме меня. Нет ожидания, предвкушения светлого ощущения близости праздника. Экзамен по социальной психологии, который должен был бы вызывать беспокойство, даже не воспринимается как нечто серьёзное. Он просто есть. Он не страшит. Никакая учёба не пугает сильнее, чем перспектива снова услышать звонок в дверь. Утро пятницы встречает серым небом, моросящим дождём, прохладой, просачивающейся в комнату через приоткрытое окно, воздух влажный и тяжёлый, как будто сама атмосфера решила соответствовать внутреннему состоянию. Рука дрожит, размывая бледность по лицу спонжем — пятна усталости не сдаются, въелись в кожу, как плесень. Последнее время даже краситься стало подвигом. Дышать — испытание, есть не хочется, просто тошнит, а нормально спать невозможно. Жить почти не получается, хронический стресс засел под рёбрами, выгрызая изнутри: бессонница, тревожность, дрожь в пальцах, минус три килограмма за неделю. Тени под глазами не тени, а целые синяки, консилер ложится комками, не помогает ничего. Глаза, вечно светлые, прозрачные стали мутными, как мёртвая вода в болоте, я даже тушь не беру — слёзы подступают внезапно, без причины, а потом всё лицо в чёрных подтёках, как у клоуна. — Ну же. Улыбнись, — говорю себе, глядя в зеркало. Последний экзамен, по социальной, ты готовилась, помнишь? Всю ночь… И не потому что хотела пятёрку. Потому что боялась, что он опять появится в доме. Натягиваю улыбку — сухую, как губы. Надо будет купить бальзам, и, может, что-то от тревоги, анксиолитик? — Улыбнись, Белла, — повторяю тише, почти шёпотом. — Через пару дней ты далеко уедешь. Потерпи ещё немножко. Последний предмет и я даже не волновалась, когда тянула билет, и не потому что знала тему или чувствовала уверенность, просто за последние недели тревога стала настолько постоянной, что отличить её от фона невозможно. Всё внутри напряжено одинаково — будь то экзамен, поездка в магазин или просто утро, всё ощущается одинаково тяжело, и реакция организма доведена уже до автоматизма. Стоило занять место за партой, взять в руки листок и ручку, как разум отключился: не было ни мыслей, ни идей, ни намёков на структуру ответа, в голове образовалась глухая пустота. Вместо ответов на вопросы в голове шёл совсем другой процесс — бесконечная прокрутка опасений. А если не получится? Если он снова найдёт способ достать меня, даже в другом городе, даже после переезда? Если никакие расстояния не сработают? Эти мысли вытесняли всё остальное. Отвечала почти на автомате, без подготовки, более того — бумага осталась почти пустой, голос предательски сипел, предложения получались неуверенными, вялым эхом настоящих знаний. Один из вопросов, скорее всего, завалила, чувствовалось, как ускользает логика и разваливается цепочка, смогла вытащить ситуацию только усилием воли, больше напоминающим отчаянную попытку удержаться на плаву, чем уверенный выход из ситуации. Оценка «С» — для кого-то приемлемо, для кого-то даже победа, но не для меня, не для той, кто всегда тянулся к максимуму, кто в любых обстоятельствах боролся за высший балл, кому оценки были не просто формальностью, а способом доказать себе и другим свою состоятельность. Знаний было достаточно, сил — нет, банально не хватило ресурса. Девочки, стоящие рядом, не смогли скрыть удивление, на их лицах читалось искреннее недоумение, на что я лишь махнула рукой, не желая вступать в объяснения. Оценки не имели особого значения прямо сейчас. Да, это конечно больно, внутри раздаётся щелчок, когда ожидания не совпадают с результатом, но зацикливаться — значит застревать, задыхаться в самобичевании, из которого потом невозможно выбраться. На экране телефона вспыхивает сообщение:

«Плохо старалась или не знала?»

Банальный и скорее бездушный вопрос, за которым нет ни сочувствия, ни попытки понять. Неужели действительно есть люди, настолько далекие от реальности, чтобы не замечать очевидного?

«Ни то, ни другое.»

В квартире по-прежнему висит тот самый тяжёлый и удушающий запах, ведь цветы я так и не выбросила, просто расставила по квартире избегая спальни. Отвращение к ним не уменьшилось, наоборот, усилилось, аромат вызывает резкую, почти физическую тошноту, но я терплю. Страх последствий сильнее, «расстраивать» его — плохая идея. Натягиваю на лицо выученную улыбку и выхожу из дома — впереди ужин с родителями перед завтрашним выпускным. Всё готово: наряд висит на вешалке, макияж запланирован, погода обещает быть тёплой. Только вот внутри пустота, тревожность и полнейшая дизмораль, пожалуй, это не та смесь чувств, с которой я мечтала заканчивать учёбу, но и выбора никто особо не дал — осталось только дождаться утра, выполнить всё по плану и уехать как можно дальше.