Молчи

Громкие, слаженные аплодисменты встречали каждого выпускника, выходящего на сцену для получения диплома из рук ректора Роял Хеллоуэй. Зал наполнялся густым шумом, и с каждым новым именем, произнесённым ведущим, я ощущала, как приближается момент, ради которого прожиты эти четыре года. Улыбка всё увереннее проступала на лице, растекаясь вместе с тихим, нарастающим восторгом. Родители, сидевшие в отдельном от студентов ряду, ловили мой взгляд и отвечали таким же ожиданием, в котором смешивались гордость и нетерпение. В руках отца покоился огромный, плотный букет пионов — нежно-розовых, с тяжелыми головками цветов, и я знала, что они предназначены мне. Слева от меня Мишель уже сияла в своём торжестве, сжимая диплом и несколько букетов, один из которых вручили её родители, а второй — мужчина, с которым она познакомилась всего неделю назад. Как они так быстро сблизились, я не понимала, но теперь он был даже в списке приглашённых на вечер. Эмми, сидевшая справа, слегка ёрзала от волнения, но её беспокойство было не тревожным, а радостным, как у человека, который с нетерпением ждет своей очереди. — Изабелла Лонг! — громко и четко объявил ведущий, и сердце резко ушло вниз, тяжело ударившись о внутреннюю пустоту. Лёгкая дрожь в руках, стремительный вдох, сумочка оказывается на стуле, а я поднимаюсь, чувствуя, как каждая секунда тянется чуть дольше, чем нужно. Академическая мантия мягко движется в такт моим уверенным шагам на высоких каблуках, шапочка сидит ровно, и в этот момент я отчетливо понимаю, что кульминация всех этих лет — совсем близко. Всё, что было до этого: бессонные ночи, стресс, изматывающие задания, вмешательство того, кого я так отчаянно хотела бы стереть из своей реальности, — всё перестает иметь значение. Сейчас я ощущаю чистое, неподдельное счастье. Подъём по коротким ступеням на сцену, крепкое, ободряющее рукопожатие мисс Сандерсон, её спокойное пожелание удачи, вспышка камеры фотографа, в руках уже оказывается букет ароматных цветов, и вот — тёплые объятия родителей, их тихие, но наполненные гордостью поздравления. Я смогла, и если бы не то выгорание, что давно поселилось внутри, я, возможно, позволила бы себе несколько слёз — тех самых, что бывают только в моменты настоящего освобождения. Отстранившись от родителей, я краем глаза замечаю фигуру мужчины в идеально сидящем тёмном костюме, идущего в нашу сторону. В руках он держит массивный букет белых роз, и ледяная волна мгновенно пробегает по телу, сжимая дыхание. Улыбка дрожит, гаснет, но я заставляю себя вернуть её на лицо, сгладив перемену, хотя внутри что-то уже гулко бьётся о стены. Взгляд скользит по его чертам — чужой. Тем не менее это не Саймон, его бы я узнала сразу, даже с учетом того, что без тряпки на лице я его не видела, но я бы узнала. И всё же холод не уходит. Перед родителями нельзя позволить себе сорваться. Мама с лёгким недоумением переводит взгляд с мужчины на меня, отец настороженно, почти изучающе смотрит, как я отреагирую. — Поздравляю, мисс Лонг, — мужчина протягивает мне букет, и сердце снова замирает. Белоснежные розы — те самые, я уверена в этом, потому что упаковка точно из того же цветочного бутика, что и у цветов, оставленных у меня дома. Тот же оттенок бумаги, та же аккуратная лента, та же форма, только вот теперь они в моих руках, среди этого праздника, и я понимаю, что в этом жесте нет случайности. Принимаю букет, позволяя себе несколько секунд рассмотреть человека, которого вижу впервые. Серые глаза, в уголках которых едва намечаются морщины, словно следы привычки сдерживать улыбку. Узкие, плотно сжатые губы, аккуратно подстриженные тёмные волосы, в которых прячется лёгкая седина у висков. На первый взгляд ему можно было бы дать около сорока, но в тяжёлом, почти пронизывающем взгляде есть опыт, который выдаёт иной возраст — тот, что измеряется не годами, а прожитыми историями. И самое неприятное заключается в том, что он явно знает, кто я, а я, к сожалению, почти уверена, что понимаю, к какой категории людей он относится. Это не случайный гость, не родственник кого-то из выпускников. Это один из тех, кто следит за мной, чьё присутствие с момента того, как я узнала о факте физического слежения извне теперь чувствуется на границе поля зрения. Возможно, это и есть тот самый Роберт, моя невидимая «нянька», о котором упоминал Саймон. Лично мы никогда не встречались, но сейчас у меня нет ни малейших сомнений, что он пришёл сюда не просто так. — Благодарю, — произношу сдержанно, позволяя себе только лёгкий кивок, избегая лишних эмоций в голосе. Внутри же негодование поднимается волной, не давая ровно дышать. Я наблюдаю за тем, как мужчина разворачивается и уходит, и взгляд цепляется за его спину, за каждое движение, пока он не доходит до почти самого конца зала, садится, и наши глаза встречаются на расстоянии. Настолько, насколько позволяет освещение и расстояние, я успеваю уловить в его взгляде лишь холод, лишённый какой-либо дружелюбной окраски. Пошёл бы ты к чёрту — эта фраза звучит внутри так отчётливо, что кажется, будто она сорвалась с губ, но к счастью я не издала и звука, лишь держу холодное выражение лица в ответ. Заставляю себя отвернуться, переводя взгляд на родителей, которые явно ждут объяснений. Мама смотрит на меня с лёгким вопросом в глазах, отец, напротив, внимательно следит за тем мужчиной. И, что уж скрывать, в их положении я бы подумала о самом неприятном. Слишком взрослый, слишком серьёзный человек, который внезапно появляется, поздравляет их дочь и уходит без объяснений. Я неловко улыбаюсь, молча давая понять, что сейчас не время и всё будет потом. Мы должны освободить место для тех, кто стоит в очереди за поздравлениями. Отец ещё раз переводит взгляд в сторону сидящей фигуры, задерживаясь чуть дольше, чем следовало бы, и я буквально ощущаю, как в груди нарастает стыд. Мне не нужно знать его мыслей, чтобы понять, куда они могут уходить. Родители возвращаются на свои места, и я вижу, как они наклоняются друг к другу, что-то тихо обсуждая, пока я направляюсь к девочкам. Боже, мне хочется исчезнуть. Даже здесь, среди цветов, смеха и радости, даже в этот день, который должен был быть моим, он сумел вплести в него свой мерзкий след, лишив его той лёгкости, на которую я так надеялась. — Кто это был, Бэль? — тихо, но с явным волнением спрашивает Эмми, не отводя от меня взгляда. В её глазах я не вижу любопытства ради сплетни — там только настороженность и беспокойство, от которых внутри становится еще тяжелее. Мишель молчит, но её взгляд не менее ошарашенный. Она, как и я, не узнаёт в этом человеке Саймона, и всё же удивление и напряжение читаются в каждом её движении. — Понятия не имею, — отвечаю, стараясь держать голос ровным, хотя сама ощущаю, как он едва заметно дрожит. — Возможно, это и есть тот самый Роберт, о котором он писал. Мой взгляд невольно скользит к этим до омерзения безупречным белоснежным розам, и я слышу внутри свой собственный, беззвучный ответ на когда-то брошенную фразу: «Белый означает доверие». Нет. Белый здесь означает грязь. Он испачкал этот цвет собой, своей гнилой, чужой для человеческого тепла сущностью. Если у него вообще есть душа, то она способна только разъедать всё, к чему прикасается. — Очень смело было заявиться сюда, — осторожно произносит Мишель, и по её тону я понимаю, куда она ведёт. Нам всем очевидно, что подобное появление не случайно. — Думаешь, он… — Эмми запинается, будто боится произнести слова, которые всё равно висят в воздухе, и подбирает их так, чтобы они не прозвучали как прямое признание страха, — что-то собирается предпринять? — Я надеюсь, — начинаю я, обдумывая каждое слово, — что он просто решил обозначить своё вмешательство. Показать значимость, напомнить, что он здесь и что может дотянуться. Посылает своих людей, потому что ему достаточно, чтобы я видела их. Сам он сюда не придёт — явиться в маске в такой день было бы слишком нелепо даже для него, а вот подставить кого-то другого, человека, который не имеет со мной формальных связей, который ничего мне не сделал, но при этом несёт его послание, — пожалуйста. — Скорее всего так и есть, — соглашается Мишель после короткой паузы. — Может, он просто хочет отпугнуть возможных поклонников? Я невольно прыскаю, не сдержавшись, потому что такая версия звучит абсурдно. — Каких? — спрашиваю я, и в моём голосе больше горечи, чем иронии. — Марка он благополучно отправил в Бристоль, а других, как вы знаете, у меня нет и быть не может. Официальная часть тянулась ещё какое-то время, пока последний из выпускников не получил свой долгожданный диплом. Гул аплодисментов постепенно стихал, уступая место оживлённым переговорам о фотографиях, планах на вечер и обсуждению нарядов. Сразу после завершения церемонии мы переместились на фотосессию — сначала в мантиях, аккуратно поправляя шапочки, чтобы на снимках всё выглядело безупречно, а затем уже в праздничных платьях. К этому моменту девочки готовились особенно тщательно — модели и фасоны подбирались ещё за несколько месяцев до даты, каждая деталь обдумывалась так, чтобы наряд соответствовал и торжественности, и духу вечера. Мне же, по правде, откровенно повезло — платье, которое я нашла в студии проката, оказалось настолько подходящим, что я всерьёз задумалась о том, чтобы найти себе такое же и приобрести. Молочный оттенок ткани, корсетный верх без бретелей, подчёркивающий фигуру, и пышная юбка выше колена создавали безупречный баланс между сдержанностью и лёгким намёком на праздничную свободу. Ни намёка на пошлость, никакой лишней вычурности — лишь аккуратная женственность, которая не спорила с событием. Идеально подходило для того, чтобы после выпускного, не переодеваясь, отправиться с ребятами в клуб. Единственной задачей, о которой я думала, было удержать равновесие на каблуках, когда в крови уже окажется достаточное количество алкоголя. Каблуки я выбрала устойчивые, но уверенность в себе в таких моментах вещь нестабильная. Фотосессия заняла чуть больше часа — мы успели отснять всё, что хотели, и даже больше. Снимки с подругами, общие кадры всей группы, отдельные портреты, весёлые фото с букетами. А затем, уже переодевшись в собственные планы на вечер, я села на заднее сиденье родительской машины. Мы выехали в сторону ресторана, где было запланировано продолжение праздника. Я прекрасно понимала, что разговор, которого я так не хотела, неизбежен, с того самого момента, как мужчина в костюме протянул мне белые розы, я знала, что это заденет родителей. Вопрос оставалось лишь дождаться. — Милая, кто этот мужчина, что подарил тебе розы? — мамин голос прозвучал спокойно, но с оттенком настороженности, и я почувствовала, как внутри что-то напряглось. Этот вопрос был слишком ожидаемым, чтобы удивить, но слишком прямым, чтобы легко уйти от ответа. Откровенно солгать им было неприятно, но и говорить правду я точно не собиралась. В голове, еще в актовом зале, я перебирала варианты, каждый из которых казался слишком натянутым и недостоверным даже для самой себя. — Мистер Грин, а что? — нарочито спокойно ответила я, делая вид, что не понимаю, что именно в ситуации вызвало у мамы такую реакцию. — А то, — в разговор вмешался отец, и в его голосе слышалось уже не любопытство, а жёсткое, тяжёлое недовольство, — что он моего возраста, Изабелла. Наши взгляды встретились в зеркале заднего — его пристальным, изучающим, тем самым, при котором любое неосторожное слово может стать началом допроса. Столько унижения я не испытывала никогда в жизни, и, возможно, именно поэтому мысленно желаю, чтобы Саймон почувствовал на себе каждое проклятие, которое я сейчас в его адрес произношу. За то, что преследует меня, навязывается, за то, что не даёт мне ни одного дня без своего вмешательства, за то, что и в этот момент сумел поставить в настолько неловкое положение. Родители, конечно, будут думать, что этот мужчина с букетом роз — тот, кто ухаживает за мной. Какая мерзость, какое унижение, какой стыд. Я избавлюсь от этих цветов, как только переступлю порог дома. — Фу, пап, ты серьёзно? — голос выдаёт раздражение, отвращение я даже не пытаюсь скрыть. — Вы в самом деле обо мне такого мнения? — Белла, избавь нас от подобных догадок и объясни всё сама, — голос мамы твёрдый, лишённый излишней мягкости, и от этого становится только хуже. Волна внутренней злости на Саймона снова поднимается, обжигает, но я заставляю себя сглотнуть и ответить. — Не знаю, что именно вы там себе представили, но с ним и его сыном Ричардом я познакомилась на катке, — ложь рождается на языке легко, заранее приготовленная, — каталась, пока случайно не столкнулась с ними и не сбила ребёнка с ног. Ужасная ситуация, но, к счастью, без травм. Они оба кататься не умеют и… — я на секунду запинаюсь, подбирая первую пришедшую в голову деталь, — мистер Грин, в качестве извинения, попросил, чтобы я дала Ричи несколько уроков. Так и получилось, что мы виделись каждое воскресенье: я каталась с его сыном, а он в это время отдыхал от забот. Вот и всё наше общение. Он знает, что я студентка, и что у меня сегодня выпускной. Честно, я даже не предполагала, что он придёт и решит меня поздравить. Не придумывайте лишнего — ничего, о чём вы подумали, нет и быть не может. И да, мистер Грин, как ты правильно заметил, пап, действительно твоего возраста и, между прочим, женат. То, что я выдала, звучало убедительно — по крайней мере, для самой себя. Лучшей версии придумать всё равно не смогла бы. Однако факт прост: я бы никогда не стала намеренно знакомиться с мужчиной такого возраста, и это даже не вопрос осуждения — просто личная граница, которую я не пересекаю. — Не заметила кольца на его пальце, вот и решила уточнить, — спустя короткую паузу отвечает мама, и в её голосе я улавливаю облегчение. О кольце я действительно ничего не знала и не обратила внимания, но будь она чуть внимательнее — могла бы легко подловить меня на несоответствии. — В любом случае Ричи сам говорил, что они живут все вместе, а что у них за отношения в семье, меня никогда не интересовало. И спрашивать об этом у мистера Грина тоже смысла не было, — говорю максимально спокойно, не торопясь, и, кажется, это срабатывает. Напряжение, что сковывало плечи отца с момента появления того мужчины, постепенно отступает, возвращая ему прежнее, расслабленное выражение лица. Сложный разговор остался позади, и теперь мы говорим о чём-то другом — о планах на вечер, о фотографиях, о мелочах, которые позволяют хоть немного отвлечься. Но моё внимание всё равно тянется к тому, что сегодня имеет особый вес, — к заветному диплому. Беру его в руки и тщательно, строка за строкой, проверяю всё до мелочей, мне нужно убедиться, что в написании имени нет ошибки, что все данные верны, потому что времени на исправление уже нет, я не собираюсь задерживаться в Лондоне дольше завтрашнего утра. Не останусь здесь, не позволю поставить себя под удар ещё раз, не дам возможности больному, извращённому человеку, который возомнил, что имеет надо мной власть, приблизиться ко мне хоть на шаг. У него нет на это права. Никогда не было. И не будет. Внимательно перебираю глазами перечень курсов — их немало, каждый ассоциируется с отдельным этапом этих лет, с лекциями, семинарами, бессонными ночами и победами, маленькими и большими. Почти везде стоят «А», только в нескольких предметах, которые давались тяжелее, красуются «B». Это не критично, потому что для меня всегда было важнее то, что я действительно усвоила, а не то, что отображено в цифрах и буквах на бумаге. Значение имеют знания, которые остаются, и умение ими распоряжаться, а не цифровой эквивалент в приложении к диплому. Я продолжаю скользить взглядом по строчкам, пока не натыкаюсь на графу с результатами государственного экзамена, и там, где должна быть «C» по социальной психологии, отчётливо стоит «A» — ровно такая же, как и по двум другим дисциплинам. Мгновенно пересыхает во рту, сердце делает тяжёлый рывок, в голове только один ясный вывод: это не ошибка. Банально здесь не может быть ошибки, это чьё-то прямое вмешательство. Точнее — вмешательство одного конкретного человека, слишком уверенного в своей безнаказанности, в ценности своих денег и связей. Он решил, что так можно искупить вину? Что одним движением можно перекрыть месяцы моего напряжения, бессонных ночей и тревоги, в которую он сам же меня загнал? Что можно стереть из памяти все моменты, когда он лишал меня возможности сосредоточиться на учёбе, вырывая внимание и силы только на себя? Я прикусываю губу, ощущая лёгкий сладковатый привкус блеска с едва уловимой нотой персика, и чувствую, как глаза наполняются злостью. Это не так работает. Нет, никогда. Он не купит мне оценку, ублюдок не получит от этого ни удовлетворения, ни ощущения власти. Я не позволю ему использовать даже такой жест, чтобы он ещё раз убедился в своей правоте. Я не дам ему очистить свою совесть через оценку и очернить мою собственную. Позже, уже в ресторане, я обязательно подойду к методисту, укажу на несоответствие и потребую исправить результат. Такие «подарки» я принимать не буду. Сейчас же я медленно тянусь к телефону, сразу открываю нужный чат и набираю короткое, прямое сообщение, без приветствий и лишних слов:

«Зачем ты это сделал? Чего хотел добиться?»

Ответа нет ни сразу, ни через несколько минут, экран телефона остаётся тёмным, и я, тяжело выдохнув, опускаю его обратно в сумочку, словно вместе с этим действием намеренно закрываю дверцу, ведущую к нему и всему, что с ним связано. Продолжать эту переписку, поддаваться на внутренний импульс и снова заводить себя — значит испортить остаток дня, а сегодня я не позволю ему проникнуть сюда, в мой выпускной. Его не должно быть в этих моментах. Он — вязкая, липкая грязь, что пристала к подошвам и мешает идти, и которую давно пора смыть. Он — тот, кто, словно хищно питающийся чужой энергией паразит, вытянул из меня силы, терпение и ощущение нормальной жизни, оставив пустоту и выжженные края. Он — как абсцесс, воспаление, что расползается по тканям, требуя срочного вмешательства хирурга, пока не стало слишком поздно. — Бэль, ты только сильно не напивайся там с ребятами, — с улыбкой и лёгким смешком говорит отец, явно пытаясь разрядить атмосферу. — Не хочу заказывать химчистку салона, если тебя завтра укачает. Его слова возвращают меня туда, где и должно быть моё внимание, отрывают от ненужных мыслей. — Пап, ну ты же знаешь, я аккуратная, — отвечаю с мягким смехом, подыгрывая его шутливому тону. — Главное, повеселитесь как следует, — вмешивается мама, в её голосе слышится искреннее желание, чтобы этот день стал по-настоящему хорошим. — Выпускной бывает только раз в жизни, тем более вы уже взрослые, сами себе хозяева. — Будь бдительной, — добавляет отец, и я понимаю, что за этой короткой фразой скрывается гораздо больше, чем простая отеческая забота. Это привычка, укоренившаяся в их отношении ко мне с самого детства, и которая не исчезнет, сколько бы лет ни прошло. Они всегда будут тревожиться, потому что мир, в котором мы живём, слишком часто напоминает, что осторожность — не лишняя мера. Я и сама усвоила это давно: стакан всегда должен быть в зоне видимости, компания — проверенной, а путь домой — безопасным. — Так точно, сэр, — шутливо отвечаю я, поднимая руку в импровизированном приветствии, после чего тут же поправляю локоны, которые с утра укладывала с особой тщательностью, не желая, чтобы хоть одна прядь выбилась из образа, подготовленного для этого дня. В ресторане постепенно собираются выпускники и приглашённые гости. Основная масса — это семьи, близкие друзья и пары, у некоторых уже вполне серьёзные, даже официально оформленные отношения. У одной девочки с нашего потока — маленький ребёнок, и это никого не удивляет, потому что возраст, ответственность и осознанность позволяют. Никто не копается в личной жизни друг друга, не ищет поводов для сплетен, и от этого становится особенно приятно понимать, что я училась в такой здоровой, нетоксичной среде, где каждый мог быть собой, а атмосфера внутри группы складывалась в гармоничный, сбалансированный биом. От этой мысли внутри рождается тихая, тёплая благодарность, но вместе с ней поднимается и грусть — осознание того, что это действительно конец, и он сжимает грудь почти болезненно. Если отложить в сторону всё, что омрачало последние годы, все неприятные события, вмешательства и потрясения, то это было лучшее время. Период, когда ты уже чувствуешь себя взрослым, но всё же иногда ловишь себя на ощущении, что в чём-то остаёшься ребёнком. Время, когда твои границы значительно расширены, но ограничены лишь рамками закона. Это время, которое я сохраню в памяти и сердце, о котором буду рассказывать своим детям, говоря, как важно пройти этот этап социализации, чтобы потом сделать уверенный шаг в настоящую взрослую жизнь. Ведь именно здесь, в процессе обучения, мы получаем уроки, которые учат выстраивать себя как личность, способную защищать себя и своё место в мире, бороться за него и при этом ценить тех, кто идёт рядом. Сейчас мероприятие больше напоминает лёгкий фуршет, кто-то берёт бокал сладкого вина или шампанского, кто-то уже успел перейти на более крепкие напитки. Мы делимся воспоминаниями, смеёмся, вспоминаем курьёзные ситуации и знаковые моменты — от забавных случаев на парах до провальных ответов у самых строгих преподавателей. Обсуждаем, кто из них был настоящим занудой, а кто стал любимчиком всей группы. И, конечно, говорим о будущем, которое теперь для каждого своё, непохожее на чужое. Я почти уверена, что девяносто процентов этих людей я больше не увижу лично, разве что мельком в ленте соцсетей. И рано или поздно мы отпишемся друг от друга, просто потому, что так устроена жизнь — интересы меняются, круг общения перетекает в новые формы. В руках у меня пенится свеженалитый бокал игристого, Оскар, с широкой улыбкой, щедро наполняет его прямо из бутылки, не забывая и про остальных. Лёгкий фруктовый набор, который я прихватила с собой, прекрасно дополняет напиток, позволяя удерживать баланс и не опьянеть слишком быстро. Гости уже разбились на небольшие компании, кто-то обсуждает планы, кто-то обменивается контактами, кто-то просто смеётся над шутками. В зале царит лёгкая, праздничная гармония, и ощущение счастья буквально витает в воздухе. Оно отражается в лицах — довольные выпускники, радостные родители, в чьих глазах гордость и умиление переплетаются в тёплый, узнаваемый взгляд. — Нет, сейчас магистратуру не планирую, — отвечаю я светловолосой девушке, стоящей рядом. — Кесси, я не собираюсь преподавать. Ну его. — Мне казалось, что ты всё же решишься, — с лёгкой улыбкой говорит девушка. Мы с ней всегда общались тепло: иногда пересекались в кафе, покупали друг другу кофе, пару раз даже выручали друг друга на парах, когда оказывались за одной партой. — А ты сама планируешь? — спрашивает Мишель, пригубив бокал игристого и чуть склонив голову в сторону собеседницы. — Конечно, — уверенно кивает та. — Сами знаете, мне всегда была ближе теория. Не вижу себя в практике, а вот научная работа, исследования — это моё, хочу полностью уйти в эту сферу. — У тебя всё получится, — мягко добавляет Эмми, и её доброжелательная улыбка в этот момент выглядит совершенно искренней. — Какие вообще планы у вас, девочки? — переводит разговор в более широкий круг Кесси, обводя нас взглядом. — Я планирую вообще не работать, — с едва заметной усмешкой отвечает рыжеволосая, а затем переводит взгляд на Гарри, который, уловив её жест, поднимает бокал и чокается с ней. О нём мы толком ничего не знали: Мишель так и не раскрыла подробностей, как они познакомились и насколько серьёзны у них отношения. Для нас это было неожиданностью, и, хоть внутри у меня была лёгкая досада за её молчаливую несговорчивость, она легко оправдалась, бросив одно-единственное: «Чтобы не сглазить». — А я в практику пойду, — вступает в разговор блондинка, стоящая рядом с Итаном. — КПТ. Немного отдохну, потом буду подаваться в школу, уже присмотрела подходящий вариант. Мне очень нравится преподавательский состав. Получу диплом — и вперёд лечить души… или сознание, кому как проще. Я почти не сомневаюсь, что у неё действительно всё получится: она всегда знала, чего хочет, и шла к этому без лишних колебаний. — Планировала пойти в социальную службу, в органы опеки, — говорю я, когда очередь делиться планами доходит до меня. — Давно планировала. И даже не вздумай сказать «Мать Тереза», Мишель, — добавляю, заметив, как она уже готова открыть рот, и вызываю у всех дружный смех. — Ладно-ладно, сегодня не буду, — с притворной покорностью поднимает она руки, словно сдаётся, но по взгляду я понимаю, что при случае она обязательно вернётся к этой шутке. Вечер шёл своим размеренным чередом — смех, тосты, перемещения от столика к столику, короткие разговоры с теми, кого вряд ли увижу снова. Всё текло ровно до того момента, пока, стоя перед зеркалом в дамской комнате, я вдруг не вспомнила про диплом и сообщение, которое так и осталось без ответа. Лёгкое опьянение добавляло наглости и той внутренней уверенности, что толкает действовать без лишних сомнений. Мне хотелось одного — увидеть его реакцию, убедиться, что он всё-таки ответил. В сумочке быстро нахожу телефон, разблокирую экран и почти сразу замечаю входящее уведомление, оставленное минут сорок назад. Открываю чат, даже не задумываясь, что могу передумать.

«Поздравляю, кукла.»

Всего эти два слова мгновенно поднимают из глубины то самое чувство, которое я старалась держать под замком весь день. Гнев. Он возвращается стремительно, густо, до дрожи в пальцах. Он издевается. И делает это без малейшего стыда, как будто получает удовольствие от каждого своего шага.

«Ты шутишь?»

Печатаю почти сразу и откладываю телефон на широкую мраморную поверхность возле раковины, доставая пудру и поправляя макияж. Входящее уведомление появляется быстрее, чем ожидалось, и я непроизвольно вздрагиваю от лёгкой вибрации — надо же, иногда он способен отвечать сразу.

«Чем-то недовольна?»

Я прикусываю губу, медленно выдыхая через нос, и пальцы сами начинают набирать ответ.

«Кто мне принёс цветы? Это раз. Два — что за фокусы с оценками в дипломе? Это незаконно.»

В голове мелькает мысль, что если вдруг окажется, что цветы действительно подарил случайный мужчина без всякой связи с ним, будет неловко. Но внутреннее чувство, выстроенное на неделях наблюдений, не даёт усомниться — это точно его работа. Ответ приходит почти сразу. Я отворачиваюсь от зеркала, упираюсь спиной в прохладную мраморную плиту и читаю.

«Роберт, думаю, ты и сама догадалась. Не глупая.»

«А насчёт диплома — я лишь исправил то, что испортил.»

Исправил то, что сам же и разрушил? Отлично, что он хотя бы понимает, откуда растут ноги проблемы, но от этого его действия не становятся правильными. Каждое его вмешательство не решает, а усложняет мою жизнь, перекраивает её под себя, лишает права на самостоятельность. Ничего из этого не делает её лучше. Гневно набираю сообщение, пальцы скользят по экрану быстро, почти в такт сердцу, которое стучит всё громче. Замираю на секунду, будто проверяя — стоит ли отправлять, но в итоге всё же жму на кнопку. Пусть скажет спасибо, что я не написала ему всё, что действительно думаю, и не отправила куда подальше.

«То, что ты «исправил», потом буду исправлять я, поднимая результаты и всю документацию. Там должна быть другая оценка. Но рада, что ты хотя бы видишь корень проблемы и всех моих бед.»

«Однако твои подарки мне не нужны, засунь их себе сам знаешь куда.»

Отправляю, оставляя сообщение висеть в пустоте диалога, и ощущаю, как внутри постепенно нарастает знакомое напряжение ожидания — ведь теперь он обязательно ответит, но в каком виде этот ответ придёт, предсказать невозможно. Его ответ появляется почти сразу, и от одной этой скорости уже поднимается раздражение.

«Это не подарок, детка. Но будут. Заслужено.»

«Вела себя как хорошая девочка. Не разочаровала.»

Глаза закатываются сами собой, и я цокаю языком, Боже, ну какая же мерзость в этих словах. «Детка», «хорошая девочка», у него, похоже, на это особый, выверенный годами фетиш. Отвращение поднимается изнутри, горячей волной подкатывает к горлу, и я морщусь, прогоняя это липкое, тошнотворное чувство. Пусть засунет свои «подарки» туда, где им самое место — себе в задницу, или вручает их тем, кто добровольно согласен играть по его правилам. Мне хочется выложить ему всё, покрыть, как он выразился, «заслуженным» благим матом и завершить это одним движением — блокировкой. Но даже эта простая, казалось бы, возможность остаётся недосягаемой, чертов скрытый номер. Сейчас я только глухо вздыхаю, блокирую телефон, с силой бросаю его обратно в сумочку и разворачиваюсь к зеркалу, чтобы встретиться с собственным отражением. В этот момент особенно остро осознаю масштаб утрат, которые пришлись на время его появления в моей жизни. Тишина, покой, ощущение внутреннего равновесия, возможность строить что-то нормальное, пусть и неопределённое, с Марком. Не факт, что это закончилось бы счастливым финалом, но всё шло к тому, что могло стать чем-то важным. И, конечно, самое главное — я потеряла чувство безопасности. Он, этот больной на всю голову человек, показал мне отвратительную правду: если у тебя достаточно средств, закон становится лишь декорацией, а любое действие — всего лишь транзакцией с конкретной ценой в деньгах, а не в последствиях. Взамен я приобрела тревожность, как постоянный фон. Замечательно. Правда. Лёгкий макияж подчёркивает черты лица, скрывая следы усталости. Голубые глаза в обрамлении длинных, густо прокрашенных ресниц и мягкого нюдового макияжа смотрят на меня с лёгким осуждением и почти жалостью. Как же ты могла так вляпаться, Изабелла? Надеюсь, что жизнь преподнесла мне весь набор уроков, который собиралась, а я, как прилежная ученица, их усвоила. Выпрямившись, делаю глубокий вдох и выхожу из уборной. Почти сразу Мишель с радостным видом хватает меня за руку и увлекает к столам с закусками и алкоголем. Разговоры, смех, воспоминания о забавных моментах, лёгкое игристое — всё это постепенно размывает тоску и злость, смещает фокус, позволяя выдохнуть. К моменту, когда начинается сбор на поездку в клуб, в зале уже царит свободная, чуть раскрепощённая атмосфера, некоторые выпускники и гости успели основательно опьянеть. Прежде чем отправиться с Мишель на автомобиле её родителей, мистера и миссис Адамс, я всё же подхожу к своим, чтобы попрощаться и пообещать вернуться домой к утру. — Я еду к Мишель, девочки переодеваются, а дальше в клуб. Телефон будет при мне, так что не переживайте. Утром вернусь, — говорю с улыбкой, целуя каждого в щёку, стараясь, чтобы мой тон звучал легко и беззаботно. — Белла, пожалуйста, держись с ними, не отходи от компании, — в глазах мамы тревога, слишком явная, чтобы её не заметить. Я невольно задерживаю взгляд на её лице, пытаясь понять, откуда это беспокойство. Сегодня ведь я не просто с подругами — я в окружении выпускников, целой толпы людей, и мысль о том, что я могла бы остаться одна, кажется мне почти нелепой. — Конечно, — отвечаю я, и папа довольно кивает, принимая мой ответ без лишних уточнений. Мама же только тихо вздыхает, явно не до конца успокоенная. Я крепко обнимаю её, прижимаясь всем телом, чувствуя тепло её рук, которые привычно и медленно поглаживают мою спину. — Диплом, кстати, остался на заднем сиденье. Заберите, пожалуйста. И цветы тоже, боюсь, им в машине уже совсем нехорошо. Спустя несколько минут я уже сижу в машине вместе с родителями Мишель, и в салоне царит лёгкий, радостный гомон. Мы разговариваем легко, как будто давно знакомы, и мне даже немного жаль, что встретились мы только сейчас. Оба они ещё достаточно молоды — Мишель появилась на свет, когда им было всего по восемнадцать, и, как выяснилось, это было их обдуманное, осознанное решение. Мистер Адамс — энергичный и целеустремлённый предприниматель, который умеет схватывать нужную информацию на лету, а миссис Адамс ведёт дом, наполняя их жизнь уютом и заботой. Теперь я понимаю, почему Мишель с такой уверенностью смотрит на подобный образ жизни. Здесь дело не в бездумном подражании, а в том, что она видела перед глазами устойчивую и гармоничную модель семьи: отец — опора и источник стабильности, мать — хранительница домашнего уклада, которая отвечает за атмосферу и тепло в доме. Это не пустая роль, а значимая часть общего механизма и в этом действительно нет ничего зазорного. Её кавалер уже ждёт нас в клубе, куда направилась большая часть выпускников, а Эмми с Итаном решили заехать к нему переодеться. Машина катится по вечернему городу, огни за окном мелькают, а разговоры с родителями Мишель текут легко и непринуждённо. Миссис Адамс, или просто Сидни, как она предложила себя называть, неожиданно открылась для меня с другой стороны, когда мы оказались на кухне. Пока Мишель переодевалась, Сидни приготовила для нас коктейли, и я была искренне поражена их вкусом — сбалансированным, насыщенным, с каким-то особенным акцентом. Она оказалась женщиной, в которой переплетаются природная жизнерадостность, открытость и умение расположить к себе буквально за несколько минут разговора. Неудивительно, что Мишель унаследовала от неё не только цвет волос и глаз, но и энергичный, харизматичный характер — хотя в нём, без сомнения, есть и черты отца. Мишель, с её фирменным упорством, решила, что мой макияж нуждается в «завершающем штрихе». Она ловко подчеркнула глаза, добавив насыщенного сияния на веки и выведя стрелки, от которых взгляд стал острее и выразительнее. Цвет губ её категорически не устраивал — она настояла на более глубоких, чувственных оттенках. Я, уже достаточно расслабленная после долгого вечера и парочки или не очень бокалов, охотно позволила ей экспериментировать, зная, что хуже она точно не сделает. Вскоре, устроившись на заднем сиденье машины такси, я откинулась на спинку с таким удовольствием, будто вдыхала первый глоток по-настоящему свежего воздуха. В этот момент я чувствовала вкус свободы во всей его полноте. Всё позади: учёба закончена, больше никаких зачётов, экзаменов, лекций и бесконечных заданий. И, что особенно важно, нигде на горизонте не будет и тени Саймона. Пару месяцев я проведу в Бирмингеме, под надёжной защитой родителей, позволяя себе полное расслабление. Там же будет поездка — солнечный Мадрид, тёплый песок под ногами, бронзовый загар и абсолютная безмятежность. А когда он, этот человек, наконец оставит меня в покое, когда внутри вернётся устойчивость, я смогу вернуться в Лондон и начать новый этап — взрослый, самостоятельный, с работой, ответственностью и долгожданным ощущением, что всё идёт так, как я хотела. SOHO встретил нас строгим фейс-контролем и гулкой волной музыки, которая била прямо в грудь, отдаваясь басами и мгновенно настраивая на нужный ритм. Ноги уверенно несли меня на каблуках, а сердце синхронно подстраивалось под энергетику вечера. Яркие огни и лёгкая дымка, стелющаяся по залу, тянули пойти сразу в центр танцпола, но первым делом мы направились к бару. Хотелось начать с коктейля и дождаться Эмми с Итаном, которые только выехали. Гарри уже увлёк внимание Мишель, но никакой неловкости это не вызывало — знакомых лиц в клубе было достаточно, чтобы чувствовать себя в своей среде. Я кивала в такт музыке, разговаривая с одногруппницей, и в какой-то момент потеряла Мишель из виду, но это не тревожило. Чувство полной безопасности кружило голову не меньше, чем выпитое за день. Яркий напиток плескался в изящном бокале, и, когда мы чокнулись, громко произнеся тост «за счастливое будущее», мне казалось, что именно оно сейчас и начинается. Атмосфера расслабляла, унося прочь всё, что ещё утром казалось важным. Язык сам собой развязывался для долгих разговоров о чём-то высоком и далёком, а тело двигалось в такт музыке — легко, мягко, плавно. Ещё один коктейль сменился танцами, потом ещё один, с перерывами на смех, объятия и короткие фото на телефон. Осознание того, что я переборщила, придёт потом, глубокой ночью, когда я буду лежать в постели, пытаясь справиться с приступами тошноты. Но сейчас жизнь была окрашена в яркие, насыщенные тона, и я не собиралась позволять чему-либо их приглушить. Спокойно устроившись у барной стойки с коктейлем в руке, я позволяла себе просто наблюдать за танцующими. Смешанные в хаотичном ритме движения, огни, дымка света и звука — всё это создавало вокруг отдельную, замкнутую вселенную, в которую можно было входить и выходить по желанию. Но сейчас я остро жалела, что выбрала такие каблуки. Даже алкоголь не приглушал тяжесть в ногах, а напряжение в мышцах напоминало, что я на них уже целый день. Мысль о том, что я даже не знаю, сколько сейчас времени, пронзила неожиданно. Я потянулась к сумочке, нащупав телефон, и в глубине души мелькнула странная, почти нелогичная надежда — а вдруг там есть сообщение от Саймона? Столько всего хотелось выложить ему в лицо, написать всё, что думаю о нём, о том, каким он оказался человеком, о том, сколько нервов он вытянул из меня, и, конечно, назвать его именно так, как он того заслуживает. Свет экрана ударил по глазам, заставив их прищуриться, розоватый оттенок заставки выжег зрение на секунду, вглядываюсь в цифры — 2:32. Я охнула тихо для себя, понимая, что давно уже потеряла счёт времени. Даже чуть кольнуло лёгкое разочарование — ни одного сообщения от него, но тут же усмехнулась: никто ведь не запрещает написать самой. Пальцы быстро набрали первые слова, и я в который раз мысленно поблагодарила того, кто придумал автозамену — функция, способная спасти текст даже в состоянии полного аута. — Привет, малышка, скучаешь? — раздалось справа, перебив мой внутренний монолог и остановив движение пальцев. Подняв взгляд, я увидела мужчину, которому на вид было около тридцати, довольная, скорее самодовольная улыбка, уверенность в собственном обаянии, тёмные волосы, светлая кожа, ярко-голубые глаза, почти точно повторяющие оттенок моих собственных. Мысль о Марке возникла мгновенно — мы познакомились в подобной обстановке, но разница была разительной: у Марка слова несли лёгкость и осторожность, он умел разговаривать, не задевая. Сейчас же это «малышка» звучало грязно, с липким подтекстом, и мои брови сами собой сошлись в недовольной складке. — Не знакомлюсь, — коротко отрезала я, возвращаясь взглядом к экрану телефона, уверенная, что этого ответа будет достаточно. — Да ладно, такая красивая, а сидишь одна, — он уже стоял рядом, опершись локтем о стойку, навязчиво маяча в поле зрения. — Я не одна. И занята, не видишь? — сказала я, не поднимая головы, продолжая печатать.

«Ты такой мудак, давно хотела тебе это сказать. Редкостная сволочь и ублюдок, которых ещё поискать надо. Ты профессионально портишь жизнь — где такому учат, не подскажешь?»

Сообщение уходит, и я, прикусывая губу, ловлю себя на том, что всё-таки надеюсь — он не спит. Да, время позднее, и разум подсказывает, что шансов немного, но внутренняя часть меня, которая всегда хочет довести разговор до конца, отказывается сдаваться. Точно так же, как и вторая моя надежда — что этот тип, прилипший ко мне, наконец-то уберётся, но стоило поднять голову, как я снова встретила его взгляд. — И чем же ты так занята? — произносит он, при этом его глаза откровенно скользят вниз, на линию корсета, плотно обхватывающего грудь, и задерживаются там дольше, чем можно считать приличным. — Мои глаза выше, — резко обрываю я, и сама удивляюсь тому, как твёрдо это прозвучало. Возможно, дело в алкоголе, который стирает привычные барьеры и даёт язык, на который в трезвом состоянии я бы не решилась. — Глаза? Красивые, да, но сиськи мне нравятся больше. Твои, например, просто охуенные, — ухмыляется он, не сбавляя наглости. Серьезно? Просто мерзко, волна адреналина ударяет так резко, что я почти физически ощущаю, как учащается пульс. Последний раз что-то настолько прямое и тупое я слышала от школьника, Вильяма Брауна, и не уверена, что смогу стереть это имя и лицо из памяти. Вот из таких мелких засранцев вырастают такие ублюдки, как этот, что сейчас смеет высказывать свое дерьмо незнакомой девушке. — Отвали, — отрезаю холодно, почти сквозь зубы, и в ту же секунду чувствую лёгкую вибрацию телефона в руке. Уголки губ непроизвольно поднимаются — предвкушение его ответа пронзает, но, похоже, стоящий передо мной мудак принимает моё выражение лица за смущение и кокетство.

«Там, где такому учат, кукла, я читаю целый ебучий курс.»

«Смотри, чтобы потом не пожалела за свои слова.»

— Ну, малышка, это же комплимент был, не злись, — голос доносится откуда-то сбоку, и я не сразу понимаю, что он адресован мне. Не отвлекаясь, продолжаю печатать ответ на сообщение в телефоне, на губах непроизвольно появляется довольная, почти торжествующая улыбка — я слишком давно хотела написать ему именно это. Ни тени сомнения в том, что пожалею о своих словах, нет. Вернее, нет даже ощущения, что за них придётся отвечать. Завтра меня уже не будет в Лондоне, и он не сможет достать меня напрямую, пусть злится, может плеваться угрозами хоть до бесконечности — это уже не моя проблема.

«Зацепила за хрупкое мужское эго или у тебя угрозы уже идут в автоматическом режиме?»

Даже не удостаиваю мужчину рядом взглядом, продолжая сосредоточенно следить за экраном, подобное он точно не оставит без ответа — это очевидно. И я жду этого.

«Не угрожаю, предупреждаю. Давно пора бы уже понять.»

«Думаю, ты уже выпила достаточно, раз тип, стоящий рядом, так уверен, что сможет залезть тебе под юбку.»

Мельком поднимаю взгляд и быстро окидываю взглядом зал, и тут же мысленно готова отругать себя за то, что слишком легко забыла о Роберте — или, как он сам выразился, «няньке». Он исчез из моего поля зрения, но это не значит, что ушёл из окружения. И теперь становится совершенно ясно, что навязчивый, самодовольный мудак рядом уже не представляет для меня реальной угрозы. А вот для него самого, похоже, угроза появилась — и совсем нешуточная, однако вряд ли я хочу стать причиной того, что его вечер закончится самым неприятным образом. — Уходи, пока можешь сделать это самостоятельно, — произношу наконец, переводя взгляд на темноволосого. В голосе нет резкости, но предупреждение звучит более чем ясно. — Вот так серьёзно? — он смеётся, будто не воспринимает происходящее всерьёз. — Вот так, — отвечаю спокойно и возвращаюсь к экрану телефона, где уже печатаю новое сообщение.

«Роберт тебе подсказал или у тебя появились другие методы слежки? Неужели тебе действительно настолько нечем заняться, жизнь совсем пуста?»

— Ну раз ты такая серьёзная, тогда приходи, когда захочешь нормально расслабиться, — бросает мужчина напоследок, усмехаясь, но я даже не поворачиваю головы в его сторону.

«Их так много, что тебе стало бы плохо, Белла.»

«Один коктейль — и ты едешь домой. С тебя достаточно.»

«Знаешь — просто отвали со своими приказами. Ну или иди на хуй, командир из тебя так себе.»

Я усмехаюсь его чрезмерной уверенности, хотя первое предложение всё же оставляет лёгкий осадок и на секунду заставляет насторожиться. Откладываю телефон в сумочку, решив, что продолжать этот диалог бессмысленно. Всё, что он пишет — угрозы, предупреждения, намёки на контроль — уже не звучит так, как раньше. У него больше нет рычагов давления, нет возможности напрямую влиять на мои действия, да, где-то здесь есть его человек, тот самый охранник, но это напрягает не настолько, чтобы портить вечер. Я не одна, в окружении своих ребят, и этого достаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности, он не сможет ничего сделать пока вокруг люди, он не сможет всех усыпить. Девочки машут из центра танцпола, зовут присоединиться и хотя я прекрасно понимаю, что завтра заплачу за это — нытьё лодыжек и неумолимое похмелье будут верными спутниками утреннего пробуждения — желание отдаться музыке и моменту всё равно перевешивает. Поднимаюсь и иду к ним, чувствуя, как внутреннее напряжение отступает с каждым шагом. Время растворяется в глухих басах, мягких движениях тела и смехе. Мишель подходит сзади, её руки скользят по моим бёдрам, затем плавно опускаются вниз, и от этого прикосновения в теле отзывается волна тепла. Эмми и Итан, полностью погружённые друг в друга, танцуют уже так, что это скорее похоже на смесь откровенной страсти и желания, но здесь и сейчас всё выглядит естественно, будто часть атмосферы, которую вдыхаешь вместе с воздухом. Гарри, напротив, сохраняет сдержанность, сидя за столиком в арендованной зоне, его спокойствие лишь подчёркивает, что всё внимание Мишель приковано сейчас ко мне, а моё — к ней. Люди вокруг будто перестают существовать, остаются только мы и музыка. Через какое-то время рыжеволосая наклоняется ближе, её горячее дыхание касается моей шеи, и по коже пробегает рой мелких мурашек, тянущих за собой приятное напряжение. — Пошли возьмём шотов, — говорит она, почти касаясь губами моего уха. — Я не могу больше смотреть на эту сладкую парочку. Они, кажется, вот-вот начнут трахаться прямо здесь. — Вуайеризм это настолько плохо? — с лёгкой усмешкой спрашиваю я, позволяя Мишель взять меня за руку и вести к бару. — Вообще-то это девиация, а мы люди нормальные, — отвечает она с подчеркнутой серьёзностью, и в её голосе слышится притворная важность. Я тихо хихикаю и, чуть замедлив шаг, отвечаю: — Норма не является абсолютной константой и меняется в зависимости от множества факторов. Считай это понятием с плавающими границами. — Сама удивляюсь, как язык, заплетающийся от алкоголя, всё же умудрился сложить настолько длинное и связное предложение. — Признайся, что тебе нравится подглядывать, и я отпущу эту тему, — с лукавой улыбкой заявляет рыжеволосая, явно довольная своим провокационным тоном. — Я смотрю порно, — без лишних пауз и смущения отвечаю я, а потом, уже смеясь, добавляю: — Так что вопрос теперь к тебе, Мишель, а это считается вуайеризмом? Все же смотрят порно, но не все признаются, и да, это подглядывание, но с оговоркой — участники в нём согласны заранее. — Ладно, давай оставим психологию, — машет рукой Мишель, понимая что это вопрос с подвохом. — Мне её по горло хватило за последние годы. А вот любимые жанры — это можно обсудить. — Её глаза лукаво щурятся, и на губах появляется короткая, хищная усмешка. Она тут же поворачивается к бармену, привлекая его внимание, и, легко касаясь стойки пальцами, говорит: — Две текилы, пожалуйста. Пока он наливает, я тянусь к сумочке за телефоном, но Мишель мягко отталкивает мою руку, отмахиваясь и кладет купюру на стойку. — Первые — с меня. Алкоголь обжигает горло почти мгновенно, а кислая долька лайма, которую я тут же прикусываю, сбивает горечь и возвращает возможность вдохнуть без ощущения пламени внутри. — Белла, я буду скучать, — неожиданно серьёзно говорит Мишель, и я понимающе киваю, ощущая, как в груди теплеет, но вместе с тем поднимается горькая тоска. — Я тоже, — отвечаю. — И по тебе, и по Эмми… и даже по Итану. И ещё я надеюсь, что этот Гарри не увезёт мою подругу к себе через два месяца. — Ни в коем случае, — сразу отзывается она. — Он хороший, но мы слишком мало знакомы. И ты же знаешь — я не съезжаюсь с мужчинами раньше года отношений. Нужно, чтобы всё успело вылезти наружу, чтобы увидеть, с чем имеешь дело, а уже потом можно углубляться и решать, стоит ли идти дальше. Я ловлю себя на мысли, что, как бы эгоистично это ни звучало, но я рада слышать эти слова. Потому что терять её поддержку, её физическое присутствие рядом — не готова, ни мысленно, ни тем более в реальности. — И с учётом того, что случилось за последние два месяца, я точно не оставлю тебя одну. Мы же договаривались, — добавляет она, уловив мою лёгкую грусть. — Конечно, — соглашаюсь я, стараясь скрыть эмоции. — Но я не хочу мешать тебе, если у вас с Гарри всё станет серьёзно. — Перестань, Бэль, — мягко улыбается Мишель. — Мы знакомы всего-то ничего… Я улыбаюсь в ответ, и внутри остаётся тихое, но уверенное чувство, что, несмотря на всё, у меня здесь есть тот, кто действительно останется рядом. — Я хочу в уборную, а потом можно вернуться и пойти танцевать дальше. Что думаешь? — предлагаю, ощущая, как алкоголь разгоняет кровь и наполняет тело странной, почти бесконечной энергией, которую нужно куда-то выплеснуть. — С тобой сходить? — уточняет Мишель, чуть приподняв бровь. — Нет, я сама, быстро. Лучше проверь, как там Гарри. Боюсь, он уже заскучал в компании душных психологов с их разговорами о великом… или напился от тоски, — усмехаюсь, и Мишель в ответ кивает, направляясь в сторону вип-зала. В уборной тише, чем в зале, но приглушённая музыка всё равно пробивается сквозь стены и мягко вибрирует в груди низкими басами. Я включаю воду и намыливаю руки, и в тот момент, когда пена смывается под прохладной струёй, понимаю, что на лице появляется глупая, бесконтрольная улыбка. Голова будто бы становится легче, в висках пульсирует тепло, а взгляд, поднятый к зеркалу, ловит собственное отражение… и на мгновение картинка перед глазами расплывается. Это странно. Я выпила много, но не настолько, чтобы видеть всё таким смазанным. Ощущение расслабления начинает разливаться по телу, давя на плечи, как будто внутренняя пружина, сжатая последние недели, вдруг отпустила. Мысли теряют чёткость, становясь плавным, вязким потоком. Я вытираю руки бумажным полотенцем, но даже этот простой жест кажется каким-то замедленным. Пальцы двигаются медленно, движения слишком мягкие, почти лишённые привычной точности. Делаю шаг от раковины, чтобы выйти, и понимаю, что меня заносит, приходится опираться рукой о гладкий холодный мрамор. Разум ещё цепляется за логичную мысль: нужно вернуться к Мишель, забрать вещи и поехать домой. Одним днём я и так выпила достаточно, возможно даже слишком, и эта последняя текила стала тем самым переломным моментом, за которым уже нет сил контролировать себя. Но, сделав ещё пару шагов, я осознаю, что это не просто усталость и не только алкоголь. Внутри появляется какое-то странное, почти тёплое чувство, словно кто-то накрыл меня мягким одеялом. Лёгкая тревога вспыхивает на периферии сознания, но тут же гаснет, будто кто-то взял и выключил её, не дав разгореться. Вместо неё приходит спокойствие, слишком глубокое, чтобы быть естественным. В теле появляется приятная тяжесть, в голове — желание остановиться, остаться на месте, слушать музыку, ловить каждую вибрацию и тон, не двигаясь никуда. Я делаю вдох, пытаясь собраться, но ощущение странного блаженства становится только сильнее, сумасшедшее желание просто замереть, прикрыть глаза и раствориться в этом тепле окутывает меня целиком. Но я всё же уговариваю себя идти — пора домой, нужно лечь и поспать. Это был хороший вечер. Даже слишком хороший. Стоит мне лишь распахнуть дверь, как под ногами на мгновение пропадает опора, и тело предательски поддаётся этому внезапному провалу — но прежде чем я успеваю ощутить падение, крепкая ладонь обхватывает мою руку чуть выше локтя, уверенно и надёжно фиксируя, а вторая, такая же тёплая и сильная, мягко ложится на талию, направляя шаг, подстраивая движение под собственный ритм. Мышцы в его руках напряжены ровно настолько, чтобы не позволить мне потерять равновесие, но в этом нет грубости или давления, лишь чёткий контроль, который я неожиданно легко принимаю. Я иду, почти не думая, позволяя вести себя туда, куда этот человек решает, — и в этом податливом следовании есть что-то обволакивающее, убаюкивающее, словно сама я больше не отвечаю за то, куда направляюсь. Да и не хочется. Слишком хорошо, настолько, что даже мысль о сопротивлении кажется ненужной, лишённой смысла. Это должно бы насторожить, поднять внутри хотя бы тень тревоги, но в голове — пусто, там только ровное, глухое спокойствие и мягкое тепло, разлитое по телу. Я поднимаю взгляд, медленно, почти лениво, и сквозь пьяную пелену, не задерживаясь на деталях, различаю очертания мужчины, который ведёт меня уверенно, словно дорогу знает только он. Вокруг шум, гул голосов, музыка, мелькающие силуэты, но всё это — как будто за стеклом, неважное, не имеет ко мне никакого отношения. Кажется, мы движемся в сторону бара… или, может быть, в противоположную — я не пытаюсь понять, слишком всё это сейчас несущественно. — Роберт, это вы? — слова даются с трудом, язык вяло слушается, и сама фраза выходит чуть смазанной. — Да, мисс Лонг, это я. Не беспокойтесь, — отвечает он ровно, почти сухо, даже не удостаивая меня взглядом. Его глаза устремлены вперёд, и в этом есть что-то неоспоримо надёжное, как будто он в полной мере контролирует и ситуацию, и меня. — Мне… так хорошо… — тихо, почти шёпотом, выдыхаю я, чувствуя, как шаг на миг сбивается, как каблуки предательски цепляются за пол, но он мгновенно реагирует — удерживает крепче, подтягивает к себе, заставляя вновь почувствовать устойчивость под ногами, не позволяя пошатнуться. — Очень хорошо, да? — он оборачивается, и на его лице появляется короткая, едва заметная улыбка, словно между нами есть невидимое понимание того, что сейчас со мной происходит. Я встречаю его взгляд и, будто отвечая на какой-то несказанный вопрос, пьяно улыбаюсь в ответ, кивая. — Да… я очень сильно напилась… — слова утопают в гуле музыки, но, кажется, он слышит их достаточно отчётливо. Он не произносит ни слова, лишь бесшумно толкает дверь, и в тот же миг в глаза врывается резкий, режущий свет, от которого всё внутри сжимается в непроизвольном желании отвернуться. Я щурюсь, стараясь спрятать взгляд от источников этого невыносимого сияния, но толку почти нет — всё вокруг плывёт, словно залито мутной водой, линии теряют очертания, и пространство превращается в размытую мозаику света и тени. Сквозь полуприкрытые веки понимаю: мы идём через узкий коридор, похожий на служебное помещение, но деталей различить не получается — зрение подводит, и всё, что остаётся, это глухая, тягучая пелена перед глазами. Шаги становятся всё тяжелее, тело словно уходит из-под моего контроля, и в какой-то момент ноги просто перестают слушаться. Роберт даже не замедляется — его руки легко подхватывают меня, отрывая от пола, и я, не сопротивляясь ни на секунду, собираю руки на груди, чувствуя, как он уверенно несёт меня вперёд. Голова безвольно откидывается назад, губы сами собой размыкаются в тихом выдохе, и это почти похоже на облегчение. Головокружение мягко прокатывается волной, но оно не пугает, наоборот — есть странная, непривычная сладость в этой отрешённости. Я закрываю глаза и позволяю себе раствориться в этом ощущении, где нет ни мыслей, ни решений, ни необходимости что-то контролировать. Всё вокруг теряет значение — нет страха, нет настороженности, нет даже инстинктивного желания понять, что происходит. Есть только спокойствие, умиротворение и какое-то опасно приятное ощущение защищённости, которое я не выбирала. Порыв ночного ветра касается кожи, принося с собой лёгкую прохладу, и это ощущение пробивает пелену, заставляя меня приоткрыть глаза. Лондонская ночь вокруг врезается размытыми пятнами огней и теней, улица тянется в обе стороны, но я не могу зацепиться ни за одно движение, ни за один ориентир — всё ускользает, растворяясь. — Куда… куда вы меня несёте? — язык едва ворочается, слова вязнут, и голос звучит непривычно тихо. — Домой? Меня… ждут родители, вообще-то… Я обещала… что буду… дома… — с трудом выталкиваю из себя фразу, глядя куда-то в сторону тёмного неба. — Но что-то пошло не так? — в его голосе звучит лёгкая насмешка, от которой я невольно улыбаюсь и выдыхаю тихое, короткое: — Да… Он аккуратно ставит меня на землю, но руки не убирает, удерживая на месте. Я вцепляюсь в его предплечье, чувствуя под ладонями плотные, тугие мышцы, потому что собственные ноги подгибаются и держат лишь наполовину. Где-то в стороне срабатывает сигнализация, режущий слух звук ложится поверх вязкой тишины, и я непроизвольно морщусь, отводя взгляд. Роберт открывает дверцу машины, и всё это делает с таким спокойным, выверенным движением, словно нет ни малейшей спешки. Он помогает мне опуститься на мягкое сиденье, следит, чтобы я не задела дверной проём головой, а затем наклоняется, аккуратно фиксируя ремень безопасности. Ткань ложится поперёк тела, а я уже расплываюсь по креслу, позволяя этому моменту полностью поглотить меня. Мама с папой, наверное, будут поражены, увидев меня в таком состоянии, но я почти уверена — поймут, ведь это выпускной, день, когда можно позволить себе чуть больше, чем обычно, даже если события пошли немного не по плану. Мысль о том, что они, возможно, обменяются взглядами, вздохнут, но в конечном итоге спишут всё на радость и шум праздника, успокаивает, пусть и лениво, без прежней остроты. Я открываю глаза, когда ровная, едва ощутимая вибрация заведённого двигателя прокатывается по телу, и расплывшимся, затуманенным взглядом скольжу по приборной панели, пытаясь сфокусироваться хотя бы на чём-то чётком. Контуры мелькают, огни приборов кажутся мягкими, почти размытыми, и я не сразу понимаю, на что именно смотрю. — Роберт… — голос выходит тихим, чуть сиплым, но он реагирует сразу. — Слушаю, мисс Лонг? Он не отворачивается от дороги — по крайней мере, мне так кажется. Может, и бросил быстрый взгляд, но я слишком медленно реагирую, чтобы это заметить. Слова даются с трудом: язык тяжелеет, прилипает к нёбу, во рту сухо до жжения, и единственное, о чём могу думать, — как жадно я бы сейчас выпила воды. Много. Литра два, одним залпом, чтобы прохлада заполнила горло и грудь, прогоняя вязкую жажду. — Я же… не напилась, да? — фраза звучит неуверенно, но в ней нет страха, лишь ленивое желание услышать ответ. — Частично, — отвечает он сдержанно, голос остаётся ровным, и на этом всё. Ни уточнений, ни намёков. В голове крутится следующая мысль, она настойчиво просится наружу, но в ней нет привычного напряжения. Скорее, это странное любопытство, словно я задаю вопрос не о себе, а о ком-то другом. — Это… наркотики? — спрашиваю почти весело, чувствуя, как уголки губ поднимаются в пьяной улыбке. Суть вопроса пугающая, но мне всё равно, даже если он сейчас кивнёт и скажет «да», я не испытаю ни паники, ни возмущения. Всё тонет в этой густой, тягучей эйфории, заполняющей меня до краёв, не оставляя места ни одному здравому чувству. — Ни в коем случае, — голос Роберта звучит ровно и тихо, но в замкнутом пространстве салона он кажется особенно чётким и обволакивающим. — Мидазолам. Знаете, что это? — М-м… мида… что? — пытаюсь повторить, но язык предательски заплетается, и слово выходит не моим голосом, будто чужое. — Длинное… слово. — Седативное средство, снотворное, — спокойно поясняет он, не поворачивая головы в мою сторону. — Чаще всего используют в премедикации. — Перемеди… чего? — морщусь, пытаясь ухватить смысл, но мысли размываются, и всё кажется слишком сложным для понимания. — Это… это таблетки? — В жидкой форме, — его голос по-прежнему невозмутим, как будто мы обсуждаем что-то обыденное. — А-а… — протяжно выдыхаю я, позволяя телу глубже утонуть в кресле, — значит, это не… наркотики? — Нет, мисс, — угол его губ чуть заметно приподнимается, и в этой сдержанной улыбке чувствуется уверенность. — А… а зачем? — поворачиваю к нему голову, но всё вокруг начинает плыть, и приходится закрыть глаза. — Вы… зачем… мне это… — Как зачем? — в его тоне появляется лёгкая, почти насмешливая мягкость. — Это же похищение. — Похи… похищение? — спотыкаюсь о слово, с трудом открывая глаза. — Как… в кино? — Почти, — отвечает он, и по едва уловимому изменению голоса понимаю, что он улыбается. — М-м… почти… — пытаюсь зацепить ускользающие мысли, но они расплываются. — Значит… малобюд… малобюджетный… или индийский… Видели… у них эти… взрывы… — Видел, — коротко подтверждает он со смехом, и, кажется, ему действительно забавно. — И… там танцуют, — добавляю я без всякой логики и сама тихо смеюсь. — Могу попросить, чтобы кто-то станцевал, — спокойно парирует он. — Я… я тоже могу, — серьёзно заявляю, но тут же сбиваюсь. — Только… не на каблуках… и без этих… кружений… голова… кружится… — Будем иметь в виду, — в его голосе всё та же ровность, но уже с оттенком удовольствия от происходящего. Я пытаюсь сфокусироваться на огнях за окном, но они сливаются в одну размытую золотистую ленту, уносящую меня куда-то далеко и я вновь закрываю глаза без попытки смотреть дальше. — Роберт… — тихо тяну я, — я… маме обещала… что буду… хорошо себя вести… — Думаю, в вашей ситуации это уже не имеет значения, — отвечает он без тени колебания. — А… а папа… папа меня… убьёт… — я хихикаю, хотя мысль должна бы пугать. — Уверен, мы найдём общий язык, — произносит он так спокойно, что во мне не остаётся ни сил возразить, ни желания удивляться. Я глубоко выдыхаю, откидывая голову назад, чувствуя, как пальцы рук медленно соскальзывают с колен, а тело становится тяжёлым, податливым и неподвижным. — Я… спать хочу… — почти шёпотом признаюсь, едва размыкая губы. — Засыпайте, мисс Лонг. Завтра вас ждёт похмелье и тяжёлый день, — говорит он тем же ровным, почти убаюкивающим тоном. Сил не остаётся ни на одно движение, сознание мягко и настойчиво уходит в темноту. Ещё один глубокий зевок, и всё вокруг растворяется. Последняя упрямая мысль медленно крутится в голове — переезд, дорога в машине под ровный шум кондиционера, родители рядом, их негромкое ворчание о запахе алкоголя в салоне, а я — с полузакрытыми глазами, дремлю, позволяя их голосам становиться фоном, уносящим меня в тёплое, безопасное забытьё. Да, нужно поспать. Завтра действительно будет тяжёлый день.

***

Уличные фонари мягко проливают золотистый свет на асфальт, выхватывая из темноты чёткие линии дорожного покрытия и блеск капота чёрного Рендж Ровера, который неспешно замедляет ход у массивных ворот. Механизм тихо гудит, створки плавно разъезжаются в стороны, пропуская автомобиль на закрытую территорию. Пост охраны остаётся позади — парни лишь коротко кивают Роберту, и машина, не меняя ритма, въезжает на подъездную дорожку, ведущую к центральному входу виллы. Здесь царит абсолютная тишина — нет посторонних звуков, только приглушённое урчание двигателя и ровный свет фонарей, выхватывающих из темноты силуэты ухоженных кустов и гладких стен дома. Саймон ждал их, Роберт сообщил заранее, что они на подходе, и он предпочёл встретить долгожданную «гостью» лично. Гостью, которая отсюда уже не уйдёт без его личного на то разрешения, а значит, с этой минуты вся ответственность ложилась на начальника охраны. Если она переступит хотя бы на шаг за забор — с него снимут шкуру трижды и отправят гоняться за беглянкой, вычищая любые следы, которые она могла бы успеть оставить. Сигарета медленно тлела между пальцами, когда Саймон сделал глубокую затяжку, выпуская дым в сторону ночного воздуха. Кончик ярко вспыхнул в темноте, и Райли, глухо щёлкнув, оставив сигарету в пепельнице, гасит её быстрым движением. Мотор стихает, дверь водительского места открывается, и из машины выходит Роберт, уверенной походкой направляясь к нему. — Она? — короткий вопрос, в котором нет ни сомнения, ни уточнений — смысл ясен заранее. — Мисс Лонг спит, — голос Роберта спокоен и чёток. — Дозировка минимальная, алкоголь сделал остальное. Саймон встречает его взгляд, и в карих глазах читается одобрение. Было несколько вариантов чем можно было усыпить девушку, ей незачем знать на первых порах где она вообще находится, а с учетом приличного количества алкоголя на её вес, выбор значительно сужался и все свелось к премедикации. Разговора о дури изначально даже не шло, если и есть в нем что-то нормальное, то это категорическое отношение к наркотикам. "Спасибо" его отцу. — Без фокусов? — Всё чисто, — коротко кивает мужчина. — Она даже не поняла, что происходит. — Отлично, — в голосе Райли нет ни капли лишней эмоции, только сухое, деловое удовлетворение от происходящего. Мужчина без лишних слов направляется к машине, его шаги тихо отдаются в ночной тишине. Роберт уже тянется к пассажирской двери, открывает и отступает, пока хозяин дома аккуратно освобождает ремень безопасности, убирая плотную полосу от груди девушки. Плавное движение — и длинные пряди тёмных волос соскальзывают с лица, когда сильная ладонь отодвигает их, открывая безмятежное, абсолютно спокойное выражение. Сон глубокий, ровный, без малейших признаков тревоги. Саймон подхватывает её легко, словно ничего не весит: одна рука под коленями, вторая поддерживает за спину, прижимая к себе, тёплое тело мягко поддаётся этому движению. Он разворачивается, не спеша идёт к дому, а Роберт, опередив, открывает входную дверь, коротко желая спокойной ночи и отходя в сторону. Внутри царит мягкий полумрак и глухая, тягучая тишина, мужчина бесшумно передвигаясь по дому, поднимается на второй этаж. Если бы всё, что он чувствует в этот момент, можно было бы выразить одним словом — это было бы «удовлетворение». Всё прошло так, как он планировал, и ожидание полностью окупилось, она там, где должна быть. Никаких сомнений в правильности своих действий не возникало и на секунду. Стоило ему только узнать, что она собирается уехать к родителям, — хотя догадка у него была давно — решение пришло мгновенно, без борьбы с совестью и колебаний, ждать больше не имело смысла, более того — он и так позволил ситуации растянуться дольше, чем следовало. Тащить её потом из Бирмингема было бы просто лишней тратой времени, хоть и не вызвало бы ни малейших сложностей. Но зачем откладывать то, что можно сделать сейчас? Особенно, когда она, в своей наивности, искренне думала, что это поможет. Глупо, даже забавно. В спальне мужчина опускает мягкое тело на широкую постель, поправляет выбившиеся пряди, склоняясь ближе, чтобы рассмотреть лицо. Пальцы медленно проводят от линии виска вниз, по щеке, останавливаются на губах, касаясь мягкой кожи. Она красива, он увидел это ещё тогда, когда впервые увидел фотографию, которую показал Фантом. Смешно, как каприз его брата стал началом всей этой истории, определив её судьбу. Смешно — но это ничего не меняет. Саймон снимает с её ног туфли и, мягко повернув безвольное тело на бок, расстёгивает платье, стягивая его вниз неторопливым, но уверенным движением обнажая грудь, оставляя одни лишь трусики. Для него её вес — ничто, даже не рабочая нагрузка, не требующая усилий: будь она в полном сознании и сопротивляйся как может, всё равно не смогла бы помешать, сил бы просто не хватило. Идёт к шкафу, где заранее приготовлена одежда, подобранная исключительно по его вкусу — она будет выглядеть и одеваться так, как он хочет, или так или голая, оба варианта приемлемы. Порывшись среди аккуратно сложенных вещей, находит тонкую, почти невесомую сорочку и возвращается, чтобы переодеть её. Снимает жемчужное ожерелье, туго облегающее тонкую шею и откладывает на тумбу, — не хватало ещё, чтобы оно стало помехой во сне и она удушилась прямо здесь. На миг задерживает взгляд, позволяя себе оценить результат: бледная, ровная кожа, хрупкие линии плеч, тонкие руки, небольшая упругая грудь, едва заметно приподнимающаяся под тонкой тканью в ритме дыхания, плавный изгиб талии и бёдер. Лёгкая, едва уловимая усмешка появляется на лице. Мужчина опускает одеяло, укрывая и укутывая в тепло, и, задержавшись ещё на секунду, негромко произносит: — Спокойной ночи, кукла.