Молчи

Глаза неподвижно упираются в белизну потолка, пока всё вокруг плывёт и закручивается в медленном вращении. Голову словно стягивает тугой обруч, внутри давит тяжёлая боль, к ней примешивается мутная тошнота, а во рту ощущается такая сухость, что глоток воды кажется единственным способом пережить этот момент. Жажда жжёт изнутри, а вместе с ней накатывает тупая ломота во всём теле — невыносимое сочетание, от которого не хочется ни думать, ни двигаться, ни тем более открывать глаза. Когда картинка перед глазами наконец выравнивается, я всё же закрываю веки и медленно переворачиваюсь на бок, тихий стон срывается сам собой. Решение в этот момент кажется простым и окончательным — никогда больше не пить в таком количестве. Впрочем, слово «никогда» звучит в голове слабо, но я цепляюсь за него, как за спасение. Неважно, какой будет повод, кто позовёт или насколько весело окажется в тот момент — есть грань, за которую я больше не хочу заходить, и сегодня ночью я её перешагнула слишком легко. Вкус во рту отвратителен, вызывает отвращение к самой себе, а тело будто просит оставить его в покое и не трогать. Мягкое постельное бельё удерживает на месте, но желание утолить жажду оказывается сильнее, и я решаюсь открыть глаза. Яркий дневной свет пробивается сквозь тонкую щель зашторенных окон и болезненно бьёт в глаза, от чего я морщусь и пытаюсь отвести взгляд, но всё же заставляю себя смотреть шире, чтобы хоть как-то понять, где нахожусь. Остатки опьянения всё ещё висят где-то на границе сознания, мешая трезво мыслить, но в следующую секунду меня пронзает холодное осознание — это не мой потолок, не мои стены и не моя кровать.

Я не дома.

Поворот головы к другой стороне постели приносит облегчения — там пусто. Я резко оглядываю пространство, надеясь найти хоть одну знакомую деталь, и натыкаюсь только на безликий порядок: ровные серые стены, холодный белый пол, мебель в таких же тонах и полное отсутствие вещей, которые могли бы принадлежать мужчине. Кровь стремительно отливает от щёк, оставляя кожу холодной и бледной, губы едва заметно подрагивают, а всё тело пробивает мелкая дрожь. В голове один вопрос — сколько же я выпила вчера, чтобы очнуться в таком состоянии? Пальцы машинально прижимаются к груди стараясь удержать рваное дыхание. Память упорно молчит — я не помню, как оказалась здесь, с кем была, в какой момент вечер оборвался и превратился в провал. Не помню, что делала и почему проснулась в этой комнате. Это не квартира Мишель, и уж тем более не Итана, куда они с Эмми меня могли привезти, чтобы я проспалась. Гнетущее осознание подбирается всё ближе, заставляя сердце колотиться быстрее, а комок в горле — расти. Мелькает страшная, почти невыносимая мысль: неужели я могла напиться настолько, чтобы поехать с незнакомцем? Позволить ему привезти меня к себе? Неужели я дала на это согласие? Или… даже не спросили? Тело не подчиняется, стоит резко подняться, как ноги подгибаются, не держат, пространство вокруг вновь начинает кружиться, но я всё же делаю неуверенные шаги к ближайшим дверям. Их две, и я наугад выбираю левую, не думая ни о чём, почти бегом преодолеваю расстояние, падаю на колени и обхватываю холодный край унитаза. Рвотный спазм выворачивает изнутри, лишая даже сил сопротивляться, и желудок судорожно избавляется от всего, что осталось с прошлой ночи. Когда рвота отступает, я остаюсь повисшей на фарфоре, тяжело дыша и ощущая горечь во рту и жгучее чувство омерзения к самой себе. Вкус кислоты щиплет горло, глаза наполняются влагой, но я даже не пытаюсь вытереть слёзы. Всё, чего хочу в этот момент — чтобы это состояние исчезло. Силы оторвать голову от сложенных на ободке ладоней приходят только тогда, когда бешеный стук сердца постепенно замедляется и перестаёт отдавать в висках тяжёлой пульсацией. Головная боль немного отступает, но от этого не становится ни капли легче. Я медленно, осторожно поднимаюсь на ноги, чувствуя, как в теле сохраняется неприятная слабость, и с брезгливым выражением лица нажимаю на смыв, наблюдая, как мутная вода исчезает в глубине. Всё это кажется отвратительным до еще одного позыва тошноты. Медленные шаги отзываются глухим эхом по кафелю, и я подхожу к тумбе с раковиной, позволяя взгляду скользить по обстановке. Взгляд цепляется за детали, и я невольно анализирую их, пытаясь хоть как-то понять, где нахожусь и что это за место. Первое, что становится очевидным — вкус у хозяина безупречный. Ванная комната оформлена с вниманием к каждой мелочи, всё на своих местах, гармонично и без лишнего. Второе — взгляд натыкается на аккуратно расставленные баночки и флаконы, явно предназначенные для ухода за кожей и волосами. Мысль о том, что это может принадлежать мужчине, который следит за собой более тщательно, чем большинство женщин, невольно заставляет внутренне напрячься. Я открываю кран и ледяная вода тут же обжигает ладони, но вместе с тем приносит долгожданное облегчение. Поднимаю взгляд на встроенное в стену большое зеркало и замираю, оценивая собственный вид: волосы торчат в разные стороны, тушь и тени размыты, образуя грязные пятна под глазами, лицо бледное, а уши словно горят от жара. Губы пересохли и потрескались — последствие обезвоживания, в которое я сама себя загнала. Хмурюсь, и в отражении взгляд невольно падает на одежду, которую я на себе вижу. — Что за… Тонкая шёлковая сорочка, явно не моя, мягко облегает тело, скользя по коже, короткая настолько, что едва прикрывает ягодицы. С той последней встречи я сплю исключительно в закрытой одежде, даже в душной жаре — ни малейшего намёка на открытость. Любимая пижама с плюшевой текстурой стала моей защитой, но сейчас её нет, и вместо неё на мне эта чужая, слишком откровенная вещь. Ощущение собственной беззащитности давит и мне отчаянно хочется накинуть что-то поверх, а ещё лучше — вернуть своё платье, каким бы мятым и испачканным оно ни было. Ещё несколько раз тщательно ополаскиваю лицо, смывая остатки макияжа мицеллярной водой, которую нахожу на тумбе. Надеюсь, хозяйка не обидится за то, что я воспользовалась её вещами без разрешения, но оставить на себе этот хаос я не могу. Волосы расческой трогать не могу, поэтому осторожно расправляю их пальцами, стараясь хоть немного пригладить непослушные пряди. Мысль о том, что мне нужен душ, звучит как необходимость, которую стоит исполнить сразу же, как только я вернусь домой… но внезапно прерывается, вытесненная осознанием. — Чёрт… — вырывается у меня почти шёпотом. В голове мгновенно поднимается паника, и мысли начинают лихорадочно перебирать одно за другим: я должна немедленно позвонить родителям. Они, наверное, уже беспокоятся, пытаясь дозвониться мне, я должна была под утро вернуться, забросить вещи в багажник и поехать с ними в Бирмингем. Чёртова безалаберность. С трудом удерживаюсь от того, чтобы не дать себе подзатыльник за всё произошедшее, за это бессмысленное, глупое… даже не знаю, как назвать. Делаю несколько жадных глотков прямо из-под ледяной струи из крана. Пить воду из лондонского водопровода — идея сомнительная, но пересохшее горло и обжигающая жажда оставляют мне выбор? На вкус она кажется почти приятной, и я не могу понять — это действительно вода такая или же я просто готова выпить что угодно. В последний раз окидываю взглядом своё отражение, убеждаясь в том, что выгляжу откровенно хреново, и выхожу из ванной. Глаза начинают нервно скользить по комнате в поисках моих вещей, но ничего нет. Где я могла раздеться? На прикроватной тумбе моих вещей тоже нет — только графин с водой и стакан рядом. Снова накатывает жажда, но я убеждаю себя, что утолю её позже. Взгляд зацепляется за туалетный столик, и сердце делает рывок, когда я замечаю свою сумочку. Подхожу почти бегом, хватаю её и тут же открываю, ища телефон. Краем глаза замечаю на поверхности разложенные заколки и украшения. Мысль бьёт в голову одна — хозяйка квартиры явно не боится за их сохранность. Ложить чужого человека в постель, там, где хранятся ценности, которые легко унести… Либо она слишком доверчива, либо прекрасно знает, что я ничего не возьму. Хмурюсь, не находя того, что ищу, перебираю содержимое сумочки медленно, но тщательнее с каждым движением. Внутри лишь несколько мятых купюр, блеск для губ, пудра и влажные салфетки. Телефона нет. Сердце болезненно сжимается, и я ещё раз, уже в панике, вываливаю всё на ладонь, проверяя каждую мелочь, будто он мог чудом спрятаться между упаковками и тканью подкладки. Но чем дольше смотрю, тем отчётливее понимаю — его действительно нет. — Пиздец… просто пиздец, — сквозь зубы вырывается раздражённый шёпот, и я прикусываю губу так сильно, что ощущаю вкус железа. Как можно было довести до такого? Отставив сумку, подхожу к тумбе, морщась от яркого луча, пробившегося через узкую щель и наливаю полный стакан воды из графина, пью его залпом, чувствуя, как жажда на мгновение отпускает. Наливаю ещё, и взгляд цепляется за знакомую упаковку порошка Alka-Seltzer. Мысленно благодарю ту, кто оставил здесь это спасение, быстро высыпаю содержимое в воду, жду, пока шипение утихнет, и пью уже медленно, чувствуя, как внутри становится хоть чуть легче. Мысли хаотично стучат в голове, перебивая друг друга, а тупая боль в висках задаёт этому ритм. Хочется вдохнуть свежего воздуха, выпустить тяжёлый перегар, пропитавший всё вокруг. Раздвигаю шторы, щурясь от яркого света, и едва слышно ахаю, машинально отступая назад. Передо мной панорамное окно, за которым открывается вид на бескрайний лес. Глаза мечутся: пушистые кроны сосен и елей, аккуратная дорожка из плитки, обрамлённая ровно подстриженными кустами, граница территории ограждена высоким забором за которой тянется густой лесной массив. Никакого шума улиц и гудения машин. Это не город. Не квартира. Всё говорит о том, что это второй этаж частного дома, и чем дольше вглядываюсь, тем отчётливее растёт тревожное чувство.

Я не в Лондоне. Лишь два вопроса: где я и каким образом оказалась здесь?

Колени становятся предательски мягкими, тело тянет вниз, а в горле начинает подниматься новая волна тошноты. Я резко подавляю её усилием воли — порошок, и сейчас хотя бы нужно дать ему время подействовать, а уж потом, если потребуется, меня может выворачивать сколько угодно. Медленно возвращаюсь к постели, сажусь на край, упираюсь локтями в колени и прячу лицо в ладонях, пальцами массируя виски.

Вспоминай, Белла. Чёрт возьми, вспоминай всё по порядку.

Выпускной, ресторан, клуб. Начало вечера — словно вырезанная из памяти чёткая картинка: шумные танцы, приторно-сладкие коктейли, редкие глотки воды между ними, и переписка с этим ублюдком, которая закончилась тем, что я его послала. Потом — незнакомец у бара, нагло пытающийся ко мне прицепиться. И вдруг стоп. Незнакомец у бара… Роберт был где-то неподалёку? Или всё-таки нет? Если я не понимаю, где нахожусь, значит, его рядом не было? Потому что при всей своей мерзости Саймон никогда бы не дал мне уйти с кем-то ещё. Не из заботы, а исключительно из-за своей больной, патологической потребности контролировать меня. Он не допустил даже того, чтобы у меня было что-то с Марком, хотя между нами только начиналось. А с этим… с этим он тем более бы вмешался. То что же произошло? Что было дальше? Воспоминания обрываются, но я точно помню, как сидела на барной стойке с Мишель и мы пили текилу. Сколько же я успела её выпить, если теперь в голове остались лишь обрывки? Я напрягаю память, пытаясь сложить их в единую картину, но всё, что выходит — это буквально ничего. Длинные пряди падают на лицо, мешая сосредоточиться, и я раздражённо заправляю их за ухо, поднимаясь на ноги. Шаги становятся замкнутыми по кругу — туда и обратно перед окном. Фрагменты начинают проступать в памяти: я выхожу из уборной, всё вокруг чуть расплывается, а в голове — вата. Кажется, кто-то берёт меня за локоть, куда-то ведёт. Много света, голоса, движение, а потом… пустота. Возможно, я просто вырубилась ещё на пути, а очнулась уже здесь. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони, оставляя болезненные полумесяцы, но я продолжаю прокручивать обрывки дальше. Перед глазами — небо, расчерченное огнями ночного города, и я внутри машины. Это всё. Скорее всего, я так напилась, что кто-то решил забрать меня к себе, видя состояние, полное беспомощности и невменяемости. Так и пропал телефон — я могла просто сунуть его кому-то в руки или оставить в уборной, на стойке бара, даже не осознавая. Возможно, он сейчас у кого-то из девочек или лежит у одногруппников, а может, его просто поставили на зарядку. Господи, пусть хоть это окажется правдой. Тяжёлый вздох вырывается сам собой, когда я представляю, какой разнос меня ждёт — и от родителей в первую очередь. Выхода нет, нужно просто найти одежду, она ведь где-то должна быть. Может, меня стошнило и всё бросили в стирку? Я даже не знаю, сколько благодарностей я должна буду высказать тому, кто обо мне позаботился, но сейчас главное — срочно вернуться домой. Родители, Бирмингем, всё остальное. Я направляюсь к двери, но, оказавшись на полпути, замираю — ручка медленно опускается вниз, и в тот же момент инстинктивно прижимаю ладони к груди, прикрывая ткань там, где тонкая сорочка, скорее всего, не скрывает очертаний ореол. Внутри поднимается неловкость, а на лице я насильно рисую лёгкую, почти вежливую улыбку, готовясь встретить того, кто войдёт в эту комнату. Дверь медленно распахивается, и мой взгляд сталкивается с холодным, внимательным взглядом женщины средних лет. Её тёмные, насыщенные синим цветом глаза словно сканируют каждую деталь, пока я, невольно смущаясь, скольжу по ней взглядом. Чёрные волосы собраны в безупречно гладкий, тугой пучок, не позволяющий выбиться ни одной пряди. На ней строгий костюм: молочно-белая блузка с аккуратным воротом, юбка до колена и идеально подогнанный тёмный пиджак того же оттенка. Видно, что женщина следит за собой, и хотя морщины у глаз и на лбу выдают возраст, примерно около пятидесяти, осанка и собранность придают ей почти властную статику. Моё внимание непроизвольно задерживается на руках — ухоженные, но с явными признаками прожитых лет. Каблуки её туфель отмеряют шаги ровным, уверенным цокотом. — Доброе утро, — спешу первой нарушить тишину, в глубине себя удивляясь, ведь ожидала совсем иного появления, иной фигуры на пороге. — Я хотела поблаг… — День, — перебивает она меня сухо, и я, поймав этот короткий, но достаточно жёсткий обрыв, машинально замираю, чувствуя, как моё хрупкое намерение звучать вежливо растворяется. Её взгляд становится чуть тяжелее, хмурится она уже откровенно, уловив резкий запах перегара, застрявшего в воздухе комнаты, и я буквально ощущаю, как меня накрывает волна желания исчезнуть, провалиться куда-то глубоко, лишь бы не выдерживать это молчаливое осуждение. — Уже день, мисс Лонг, — произносит она, подчёркивая каждое слово так, что невольно возникает ощущение допроса. Я выдавливаю из себя смущённую улыбку, но ноги начинают предательски переступать с одной на другую, выдавая моё напряжение. Этот цепкий и оценивающий взгляд не оставляет мне пространства для манёвра. Я понимаю, что он абсолютно оправдан — в моём нынешнем виде трудно вызвать положительное впечатление, — но стыд прожигает изнутри. Я остро ощущаю своё состояние, и тот факт, что даже не имею малейшего представления, где именно нахожусь и почему. — Меня зовут Мария, — произносит она ровно, без лишних пауз, и я уже собираюсь назвать своё имя, но она продолжает, не давая вставить ни слова. — Я управляющая в доме мистера Райли. Вы приняли лекарство, что я оставила у кровати? Мистера кого? Какая ещё управляющая? Мои брови сами собой сдвигаются, взгляд становится жёстче. Всё это кажется мне неправильным, тревожным, и внутри всё сжимается. Но на её вопрос я всё же киваю, не желая вступать в лишние споры — сейчас у меня совсем другие приоритеты. Мне нужно выбраться отсюда как можно скорее, вернуться к родителям, выехать из Лондона и забыть всё это как страшный сон. Похоже, у меня особое везение притягивать неприятности, и сегодня оно работает безотказно. — Хорошо, — коротко кивает женщина, — обед подадут через полчаса. Я пришла разбудить вас, но вы проснулись сами. Примите душ, приведите себя в порядок, всё необходимое для личной гигиены в ванной, уходовые средства там же. Одежда в шкафу, — её подбородок едва заметно указывает в сторону высокого шкафа. Я моргаю, чувствуя, как недоумение нарастает, и на этот раз рот открываю уже не из вежливости. Всё происходящее мне совершенно не нравится. — Мария, — перебиваю её, уловив, что она собирается продолжить, и она тут же замолкает, переводя на меня внимательный взгляд. — Спасибо за всё, но мне нужно домой. Меня ждут родители, а я не могу найти телефон. Можно ли позвонить с вашего, чтобы сообщить им, что я в порядке? Я произношу это медленно, контролируя голос, стараясь, чтобы он не дрогнул. Внутри же меня колотит от тревоги — чем дольше я здесь нахожусь, тем яснее понимаю, что ни место, ни обстоятельства моего появления здесь не сулят ничего хорошего. — Вынуждена вам отказать, — произносит она спокойно, и от этой сдержанности внутри всё напрягается ещё сильнее. — Обсудить возможность телефонных звонков вы сможете с мистером Райли. Сейчас он отсутствует, но вечером… — Стойте-стойте, — перебиваю я, чувствуя, как внутри всё бурлит от тревоги. Это какой-то абсурд, чьё-то извращённое чувство юмора, или я до сих пор сплю, застряв в дурном сне. — Я не знаю, кто такой ваш мистер Райли, но мне нужно позвонить родителям. Или просто вызвать такси. — Мисс, — твёрдо отвечает Мария, и от её холодного тона по коже пробегает неприятный озноб. — Я не могу вам помочь в этом вопросе. — Почему? — резко обрываю я, шагнув ближе и удерживая на ней взгляд, полный явного требования. Я чувствую, как остатки алкогольного дурмана и тяжёлого похмелья рассеиваются, уступая место новому, острому состоянию — не панике, а глухой, опасной собранности. — Вы гостья мистера Райли, и только он решит, когда вам можно будет позвонить. Про такси я даже говорить не стану. Примите душ, переоденьтесь, — её голос остаётся ровным, но в этих спокойных интонациях есть что-то опасное. Волна негодования поднимается мгновенно, накрывая с головой, и я уже готова сорваться, но Мария, словно предугадывая мой порыв, не оставляет мне ни секунды, продолжая: — Обед подать в столовой, на террасе или принести в комнату? — Какой, к чёрту, обед?! — срываюсь я, не в силах выдерживать этот откровенный абсурд. Мгновение — и в её взгляде проскальзывает едва заметное раздражение: глаза сужаются, черты лица чуть заостряются, но она не говорит ни слова в ответ. — Я ухожу прямо сейчас, — добавляю резко не собираясь ни к чему приспосабливаться. Мне плевать на то, как я выгляжу со стороны — взъерошенной, бледной, в чужой сорочке; плевать на следы вчерашней ночи и на этот нарочито заботливый тон. В крови вспыхивает горячий укол адреналина, сердце начинает биться быстрее, подталкивая к действию. Я рвано выдыхаю и, сделав шаг вперёд, решительно обхожу её сбоку, даже не удостаивая взглядом. Шаги становятся всё увереннее, её каблуки и мои босые ступни отдают в тишине коридора глухим эхом. Передо мной светлый, длинный холл, по обе стороны которого тянутся закрытые двери, а впереди — тёплое, залитое солнцем пространство. Инстинкт подсказывает, что там лестница, что это путь к выходу. — Мисс Лонг… — её голос звучит за спиной, но я даже не оборачиваюсь, продолжая идти вперёд, к этому свету и возможности вырваться. Мария продолжает звать меня по имени, но её голос уже едва различим на фоне стука собственного сердца. Не останавливаюсь, не оборачиваюсь, двигаюсь вперёд всё быстрее, спускаясь по ступеням с решимостью, которая подпитывается возмущением и растущей тревогой. Что это было? Что за игра? Меня буквально трясёт, внутри кипит злость, в голове мечутся обрывки мыслей, не находя логичной цепочки. В какие ещё неприятности я могла вляпаться? Неужели всего, что уже было, мне оказалось недостаточно? Кто оказался рядом вчера в этом проклятом клубе, кто потащил меня сюда, кто решил, что имеет право указывать мне когда я могу позвонить?

Куски пазла рассыпаны, их нужно сложить.

— Мисс Лонг, остановитесь, — голос Марии звучит дальше, и я отчётливо слышу, что она двигается медленнее, чем я. Она не поспевает, и это придаёт ещё большего упрямства — слушать её я всё равно не собираюсь. Я даже не позволяю себе осмотреться по сторонам — все мысли сосредоточены на одном: открыть массивную входную дверь. Рука тянется к холодной металлической ручке, пальцы сжимают её, и я резко, с усилием, толкаю дверь вперёд. Она поддаётся, и только в этот момент я осознаю, насколько сильно сжала челюсти — ведь будь она заперта, меня бы вывернуло наизнанку от панической атаки, которая наверняка накрыла бы прямо здесь, на месте. — Переоденьтесь хотя бы. Выйдя за дверь, я окидываю взглядом по окружающему пространству, но времени на подробный осмотр нет: ноги сами несут вперёд, и даже то, что я босая, уже не имеет значения — под стопами прохладная плитка, и всё это воспринимается лишь как помеха между мной и целью. Перед глазами — высокие ворота, замыкающиеся в столь же высокий забор, отрезающий меня от внешнего мира. В голове невольно проскальзывает мысль, что я нахожусь в крепости, слишком тщательно закрытой от посторонних глаз. Шаг замедляется, когда взгляд цепляется за двух мужчин в чёрной форме у ворот, их присутствие обжигает ощущением, что преграда не только в металле и бетоне, но останавливаться нельзя, и я снова ускоряюсь, даже когда приходится сойти с дорожки, уходя прямо по газону, лишь бы не терять драгоценное время. Внутри звучит одно — отсюда нужно выбираться, и чем быстрее, тем лучше. Вдруг сзади раздаётся громкий лай, и я резко поворачиваю голову в сторону звука. Сердце сбивается с ритма, а в груди холодно сжимается от того, что вижу — две массивные, мощные собаки бегут с такой скоростью, кажется, что в следующую секунду снесут с ног. В голове мелькает единственная мысль — сейчас они меня разорвут. Ступни путаются, и я неловко запинаюсь, теряя равновесие падаю на газон приземляясь на пятую точку. Воздух вырывается из лёгких рывком, ладони машинально поднимаются вверх, закрывая лицо, как будто эта жалкая защита способна остановить натиск и силу приближающихся животных. — Аш! Нокс! Сидеть! — грубый голос разрезает пространство так резко, что дрожь в моём теле усиливается. Я не решаюсь открыть глаза, слишком боюсь увидеть их прямо перед собой. Я боюсь собак. Всех. Маленьких, средних, огромных — тем более таких, как эти два зверя. — Вы, блядь, два идиота, а если бы я не вышел! — голос из той же стороны ворот, резкий, раздражённый, бьёт по нервам, пока я всё так же сижу на месте не смея даже пошевелиться. — Какого хуя молчали? — в его словах нет ни капли снисхождения, только гнев, которому я невольно верю. — Не увидели, сэр, — растерянно отзывается другой голос, заметно тише, с оттенком оправдания. — У тебя глаза на затылке должны быть, — первый почти шипит, и по интонации я слышу, что он подошёл ближе. В следующую секунду он добавляет уже вполголоса, — не увидели они…

Пазл собирается, одна деталь, зацепившись за другую, начинает складываться в картину.

Я слышу ровные шаги, приближающиеся слева. Мужчина не сворачивает на газон, как я, идёт по дорожке, и от этого каждая секунда приближения тянется мучительно долго. Животный страх, уже сковавший меня, перерастает в мелкую дрожь, но не уходит, пока реальная причина паники не исчезнет. — Добрый день, мисс Лонг, — голос режет слух. Я знаю его. Тошнота подкатывает к горлу с такой силой, что я боюсь, в этот раз не смогу удержаться. Опускаю руки, осторожно убирая их от лица, и встречаю взгляд мужчины, стоящего прямо напротив. Передо мной — Роберт. Позади него, чуть в стороне, неподвижно сидят две собаки, будто статуи, готовые сорваться с места. Их гладкая чёрная шерсть блестит в солнечном свете, и мне кажется, каждая из этих тварей весит не меньше меня самой. Острые уши, вытянутые морды, цепкий прищур глаз, в которых читается не любопытство, а холодная готовность к броску. Доберманы. И по их взгляду я понимаю — достаточно одного слова, одной короткой команды, и они будут на мне. — Это Аш, — он указывает на пса слева, голос звучит буднично, но с лёгкой тенью удовлетворения, словно ему нравится этот момент, — более спокойный, выдержанный, почти всегда сохраняет хладнокровие. А это Нокс, — его палец перемещается в сторону второго, — вот этот уже проблемный. Настоящий агрессивный черт. — На его губах проступает лёгкая усмешка. — Похоже, они вас изрядно напугали? Мне требуется несколько секунд, чтобы осознать, что он ожидает ответа. Всё это время я не отрываю взгляда от собак, особенно от того, кого он назвал «плохим мальчиком» — в этих тёмных глазах нет ничего, кроме напряжённой настороженности. В памяти всплывает то, что когда-то слышала: смотреть собакам прямо в глаза — это провокация, вызов, и я тут же перевожу взгляд на мужчину, не позволяя себе потерять из виду псов. Он улыбается, чуть прищурившись, и я ощущаю, что эта улыбка не про дружелюбие, а про то, что он видит мою настороженность и, возможно, получает от неё удовольствие. — Я… — голос предательски дрожит, но я всё же выдавливаю слова, — боюсь собак. — Вижу, — отвечает он, констатируя очевидный факт, — но давайте я вас с ними познакомлю. Они не тронут, даже не подумают — слушаются беспрекословно. — Не хочу с ними знакомиться, — слова срываются поспешно, и я машинально прижимаю руки к груди. Страх держит крепко, не отпуская, и даже ровный тон его голоса не способен поколебать эту внутреннюю защиту. — Аш, Нокс, свои! — голос Роберта звучит уверенно, почти лениво, будто моя паника для него ничто, и я понимаю, что он намеренно игнорирует мои слова. Собаки мгновенно подчиняются, поднимаясь с места и направляясь ко мне, и я, не выдержав, снова закрываю лицо руками, чувствуя, как к глазам подступают горячие слёзы, едва коснувшись ресниц, они обжигают солью кожу. — Не бойтесь, они просто вас понюхают, — его спокойный тон только усиливает внутреннее напряжение, страх не растворяется от подобных заверений. Я ощущаю тяжёлое, горячее дыхание слишком близко, почти на коже, и холод пробирает до самых костей, когда они начинают обнюхивать меня с разных сторон, втягивая запах. Плечи непроизвольно сжимаются, мышцы напряжены, дыхание становится рваным, а сердце стучит так громко, что кажется, его услышит каждый. Мысли метаются, рисуя картины — зубы, рвущие плоть, глухой хруст и боль, от которой не уйти. Один из псов оказывается за спиной, и резкое прикосновение влажного носа к коже ниже лопатки заставляет меня вздрогнуть так, что дыхание перехватывает, а по телу проходит волна мурашек. — Хватит! Пожалуйста! — голос срывается в отчаянной мольбе. — Место! — громко отдаёт команду Роберт. Шорох лап по газону и удаляющееся дыхание дают понять — они отошли, и только тогда я осмеливаюсь чуть приоткрыть глаза, не сразу решаясь полностью открыться. Мысли в голове гудят, а вместе с этим в ушах оглушающий писк, мешающий сосредоточиться. — Мисс Лонг, как ваше самочувствие? — голос мужчины звучит с оттенком насмешки, и хоть в нём нет открытой злобы, он слишком явно подталкивает меня почувствовать себя смешной. Но мне не смешно. Ни на йоту. Медленно, почти с усилием, убираю руки от лица, позволяя глазам сфокусироваться на нём. На секунду взгляд скользит мимо, цепляясь за пространство вокруг, за детали, которые я до этого не успела заметить, и возвращается обратно к нему. Почему я здесь? Почему он здесь? Что, чёрт возьми, случилось вчера? — Роберт… — произношу тихо, почти шёпотом, не отвечая на его вопрос, потому что это сейчас не имеет значения. — Где я? — Дома. — Отвечает он без паузы, с лёгкой улыбкой. — У… кого? — вырывается у меня ещё тише, чем я планировала, и он, уловив это, замолкает на несколько секунд. — У мистера Райли, — отвечает он ровно, как будто это имя должно само по себе всё объяснить, и тут же добавляет с заботой: — Мисс, вас ждёт Мария. Поднимайтесь, иначе простудитесь, если будете сидеть на сырой земле... — он продолжает говорить, произносит что-то ещё, но слова уже проходят мимо меня, тонут в шуме собственных мыслей.

Последняя деталь встала на место. Пазл собран. Картина закончена.

— Саймон? — мой голос звучит как вопрос, но в глубине я уже знаю ответ. Я просто не хочу признать, что догадки верны. Мне нужно услышать подтверждение, нужно, чтобы это прозвучало вслух. — А вы как считаете? — едва заметно улыбнувшись, отвечает Роберт, подходя ближе и протягивая руку, предлагая помочь подняться. Я внимательно смотрю на его ладонь, на этот подчеркнуто вежливый жест, который одновременно кажется и приглашением, и проверкой. Взгляд скользит за его плечо, туда, где на пороге застывает строгая Мария, наблюдающая за каждым движением. Затем поворачиваю голову в другую сторону, налево, где стоят двое мужчин, внимательно следящих за всей сценой. Их присутствие не оставляет ни одного шанса на то, что здесь есть пространство для свободы. Не тянусь к его руке, остаюсь на месте, к счастью, он не делает попытки взять меня за запястье и подтянуть силой. Он просто ждет, а я — продолжаю сидеть. Внутри сталкиваются два мощных импульса, оба диктуемые одним и тем же древним инстинктом — сохранить себя. Первый требует подчиниться, протянуть руку в ответ, позволить ему поднять меня и без лишних слов вернуться в дом, где ждет Мария с холодным взглядом, который кажется не меньшей угрозой, чем встреча с тем, ради кого я, возможно, здесь. Второе желание противоположно первому — бежать. Кровь уже залита адреналином, сердце отстукивает рваный ритм, подталкивая к единственному решению, которое сейчас кажется естественным: вырваться, пока есть возможность. Это — правильный выбор с точки зрения вспыхнувшего инстинкта, но он же — самый безрассудный и безнадежный в контексте того, где я нахожусь и с кем имею дело. Взгляд цепляется за детали окружающего пространства, метаясь в поисках выхода. Высокий, гладкий забор, на котором не за что зацепиться, сразу вычеркивает план перелезть. Ворота — такие же недосягаемые, с массивной створкой, у которых стоит два человека. Дом, строгий и уверенный, с несколькими пристройками — гараж, что-то еще… Что за ними? Может ли там быть лазейка? Каждая мысль обрывается, упираясь в очевидное: здесь все рассчитано так, чтобы исключить подобные попытки. — Даже не думайте, Изабелла, — с улыбкой произносит Роберт, и я поднимаю на него глаза. Он слегка качает головой и делает шаг ближе. Мы оба знаем: он прекрасно понимает, о чём я сейчас думаю. Хочется сорвать с его лица эту натянутую вежливость, наигранную доброжелательность, и прежде чем он успевает дотронуться до меня, я резко отползаю назад. Поднимаюсь на ноги одним движением, разворачиваюсь и, не оглядываясь, бросаюсь вперед. Но свобода длится жалкие секунды — не успеваю преодолеть и нескольких метров, как сзади меня догоняют крепкие, тяжелые руки, сомкнувшиеся вокруг грудной клетки так, что воздух застревает в горле. — Нет! — крик вырывается сам по себе, раздирая голосовые связки. Вырываюсь, дергаюсь, бьюсь изо всех сил, и в отчаянной попытке освободиться впиваюсь зубами в его руку, чувствую вкус кожи и мгновенный отклик боли. Он, не ожидавший такой резкой и дикой реакции, тихо шипит, хватка ослабевает ровно настолько, чтобы я смогла вывернуться. Этого достаточно — рвусь вперед, освобождаясь из его рук, и со всех сил бегу, не разбирая дороги. — Мисс Лонг, прекратите! — слышу его голос сзади, но не оборачиваюсь, бегу, пока легкие горят, пока кровь в ушах шумит, и в этот момент готова разорвать на части всех, что встанет между мной и выходом. Сердце грохочет в груди так яростно, что в висках отдается тяжелым, ломящим пульсом. Воздух попадает в легкие жадными глотками, дыхание сбивается, грудь жжет, но я не позволяю себе остановиться ни на долю секунды. Забегаю за угол дома, и, не снижая темпа, мчусь дальше. Всего одна мысль — бежать! Оглядываюсь через плечо, готовая увидеть погоню, но пустота позади лишь на миг дает иллюзию безопасности. Этот мимолетный обман только подстегивает вперед. Темные пряди бьют по лицу, заслоняя обзор, и в следующий миг я с глухим толчком врезаюсь в чье-то неподвижное тело. Крепкие руки мгновенно ложатся на плечи, удерживая от удара лицом о чужую грудь. Я, не разбирая, кто передо мной, срываюсь в яростной попытке вырваться, упираясь ладонями в его тело, царапая кожу сквозь ткань длинными ногтями, чувствуя, как они безрезультатно скользят. Ответом на мое отчаянное сопротивление становится лишь короткий тяжелый выдох — и в ту же секунду меня легко подхватывают, с силой закидывая на плечо. Мир переворачивается, и я оказываюсь лицом вниз, чувствуя, как задравшаяся и без того короткая пижама открывает бедра, а воздух обжигает кожу. Мощные шаги несут к входной группе этого проклятого дома, и я, ослепленная спадающими на лицо волосами, не вижу дороги, но прекрасно понимаю, куда меня тащат. — Отпусти меня! Ты, урод, отпусти немедленно! — голос срывается на истерический писк, пронзительно звучащий в тишине двора. Я бью его ладонями по спине, вкладывая в каждое движение всю злость и отчаяние, но удары выглядят жалко против этой дубины, и это бесит еще сильнее. Он не реагирует, будто не чувствует ни моих шлепков, ни оскорблений, ни того, как я отчаянно дергаюсь, пытаясь хоть как-то сбросить с себя его хватку. — Это незаконно! Поставь меня на место! Отпусти! — срываюсь уже на шипение, извиваясь так, будто могу вывернуться из этой железной хватки, и пытаюсь дотянуться зубами до его спины в районе поясницы, которая опасно близка к моему лицу. Но быстрый, уверенный шаг мужчины делает попытки бесполезными — голова лишь болтается назад и вперед, и я несколько раз ударяюсь лицом, ощущая, как ярость расплескивается по венам, подталкивая извиваться еще сильнее, как пойманная змея. — Отнеси в комнату, Мария проведет, — голос Роберта доносится отчетливо, и я, резко подняв голову, когда меня заносят внутрь, вижу его самого — невозмутимого, спокойного, стоящего на пороге рядом с этой холодной «управляющей». Она, не теряя времени, сразу разворачивается и идет впереди, задавая направление, и массивная фигура, несущая меня, послушно следует за ней. — Мисс Лонг, в следующий раз потрудитесь хотя бы одеться, — ее спокойный тон царапает по самолюбию. Сзади я слышу грудной смешок мужчины, который держит меня, и во мне закипает еще большее возмущение. Им, черт побери, весело? Они удерживают меня в этом доме против моей воли, как пленницу, и позволяют себе отпускать шуточки? В этот момент осознаю еще одну мерзкую деталь — моя полуобнаженная задница, из-за задравшейся сорочки, находится опасно близко к лицу ублюдка, что тащит меня, и от этого внутри поднимается волна липкого, удушающего стыда, перемешанного с бешенством, которое едва не перекрывает дыхание. — Да пошли вы! — срываюсь на резкую фразу, едва сдерживая желание пнуть его хоть куда-то, одновременно опираюсь ладонями о широкую спину и пытаюсь подняться, чтобы хотя бы одной рукой дернуть ткань вверх, прикрывая обнаженную кожу. Черт, я же еще и в стрингах, и он нес меня так, лицом вперед, словно на показ, демонстрируя чужим взглядам. Прекрасно. Просто верх унижения. — Очень грубо, — невозмутимо замечает женщина, и в ее голосе нет ни тени возмущения, только констатация. Я фыркаю в ответ, едва удерживаясь от еще более резкой реплики. Проигранный бой не значит, что война окончена. Мягкое, теплое одеяло пружинит под телом, когда он резко, но не грубо сбрасывает меня на кровать. Я тут же инстинктивно группируюсь, отползаю назад, не сводя затравленного взгляда с удаляющейся массивной фигуры мужчины в темной одежде. И лишь когда он скрывается за дверью, перевожу взгляд на Марию, позволив себе столько же яда. — Вы вообще понимаете, что это преступление?! — голос взрывается без остатка сдержанности, — меня удерживают силой, меня похитили! Вы считаете это нормальным?! — Пожалуй, обед подадут сюда, — вздыхает женщина, словно разговаривает с капризным ребенком, которому нужно время, чтобы перестать топать ногами, — приведите себя в порядок и ждите. — Вы вообще меня слышите?! — голос срывается на крик, и гнев вырывается быстрее, чем я успеваю его контролировать, — вызовите полицию, черт возьми! Выпустите меня немедленно! — Рекомендую успокоиться. Мятный чай подойдет? — Мария останавливается, поворачивается на пол-оборота и, скрестив руки на груди, смотрит на меня с каменным лицом. Она издевается или действительно считает, что сейчас время обсуждать чай? — Мятный чай? — произношу медленно, каждое слово пропитывается тяжестью ненависти и бессильного бешенства, — пошли бы вы, Мария… со своим мятным чаем. Она не отвечает, даже бровью не ведет. Молча разворачивается и выходит, оставляя после себя ощущение безысходности. Щелчок замка звучит громче, чем должен, и в ту же секунду я вскакиваю на ноги. Меня трясет так, что пальцы едва слушаются. Это не реальность. Это не может быть реальностью. Бред, сплетенный из пьяных картинок, кошмар, из которого я должна проснуться. Я должна сейчас открыть глаза и увидеть свой потолок, а не эти стены, этот дом и этих людей. Должно быть, я просто сплю, и все это растворится, как только рассвет пробьется сквозь шторы. Но рассвет уже здесь. И кошмар продолжается. Сжимаю ладони до боли и, чувствуя как напряжение поднимается по рукам до самых плеч, подхожу к окну, позволяя взгляду упереться в однообразную серую линию металлического забора. Он стоит как граница между мной и внешним миром. Десять футов? Больше? Кажется, он тянется ввысь так, что режет взгляд, и с каждой секундой становится все очевиднее: здесь не просто защита, а изоляция, тщательно продуманная, чтобы никто не вошел и, главное не вышел. От кого он прячется, этот ублюдок, что воздвиг такие стены? И почему мне суждено оказаться по эту сторону? Хвойные кроны колышутся за забором, ветви двигаются в такт ветру, а солнце безжалостно заливает их ярким светом, превращая зелень в почти режущее глаз полотно. Я смотрю на это бездумно, словно пытаюсь удержаться за картинку, которая хотя бы немного напоминает о свободе, но она не дает утешения. Слезы подступают к глазам, жгут, вынуждая моргать все чаще, а плечи начинают дрожать. Ноги становятся ватными, будто перестают помнить, как держать вес тела, и я понимаю, что силы покидают меня. Колени сгибаются сами, и я медленно опускаюсь на пол, поджимая ноги к себе и обхватывая их руками.

За что? Зачем? Почему?

Вопросы пульсируют в голове, перекрывая все остальные звуки и мысли, пока слезы превращаются в поток, разрывающий изнутри. И только сейчас до меня доходит самое страшное — родители. Мама и папа не знают, что со мной. Они думают, что я уехала с друзьями на вечеринку, и все еще уверены: может, я просто задержалась или осталась ночевать где-то. Если сейчас уже обед, мама, возможно, начинает тревожиться, а отец — раздражаться, убежденный, что я сплю до полудня. Но что будет вечером? Когда они позвонят подругам? Когда узнают, что никто не видел меня после клуба? Когда поймут, что я просто исчезла? Эта картина встает перед глазами слишком ясно, и я уже не думаю о том, что ждет меня здесь. Меня разрывает мысль о том ужасе, в котором они окажутся, когда поймут, что меня не будет ни сегодня, ни завтра… и я сама не знаю, когда. Слезы обжигают кожу, щеки уже ноют от постоянной сырости, но я продолжаю сидеть на полу, не в силах подняться. Внутри тяжесть, настолько плотная, что кажется — любое движение лишь погрузит еще глубже. Время перестает иметь значение, оно растворяется, сливается в одну бесконечную паузу, где нет ни минут, ни часов. Щелчок двери режет тишину, и на краю слуха рождаются четкие, размеренные удары каблуков по полу. Я даже не смотрю в их сторону — знаю, кто там, знаю, что сейчас увижу, и от одной этой мысли вновь накрывает ярость. — Мисс Лонг, — голос, ставший за этот короткий, но уже невыносимо долгий час моим личным раздражителем. Я ненавижу его ровную интонацию, ненавижу холодную невозмутимость, ненавижу каждую ноту, за которой чувствуется не забота, а власть. Ненавижу саму ее, ненавижу Роберта, ненавижу всех, кто в этом замешан. — Почему вы все еще не готовы? У вас было порядка двадцати минут. Я остаюсь недвижимой, не давая ей ни одного слова, ни малейшего поворота головы. Если она еще раз произнесет дежурное «успокойтесь» и предложит чай, я, пожалуй, действительно найду способ, как заставить ее выпить его самой. — Обед готов. Прием пищи обязателен, не пропускайте, — произносит она так же ровно. Внутри всё бурлит, но я лишь крепче обхватываю колени, пряча лицо, и позволяю ее словам утонуть в своем молчании. К нашему обоюдному благу она больше не произносит ни слова, лишь разворачивается и покидает комнату, оставляя за собой тяжелый запах чужого парфюма и отрывистый стук каблуков, который тянется за ней, пока не исчезает. Вместе с ним уходит и иллюзия, что хоть что-то в этой ситуации поддается моему контролю. Подняться с пола удается не сразу, силы возвращаются медленно, с натугой, а желания двигаться нет и вовсе. Хочется лишь спрятаться под плотной тканью, укрыться от всего, что давит изнутри. Но в этой короткой, чужой одежде даже находится мерзко. Поднос, аккуратно оставленный на краю кровати, даже не привлекает внимания — в других обстоятельствах я, возможно, сорвалась бы на еду, но сейчас мысль о пище вызывает лишь равнодушие. Максимум — вода. . Слезы застилают глаза, и я раздраженно смахиваю их, стараясь сосредоточиться на чем-то конкретном, но взгляд сам цепляется за шкаф. Его массивная дверца словно дразнит — что внутри? Чья одежда там сложена? Мысль, что он мог готовиться к этому заранее, что все было спланировано до мельчайших деталей, сжимает грудь так, что дыхание становится коротким и тяжелым. Если это правда, значит, все хуже, чем я могла представить. Намного хуже. Открываю створку, и в ту же секунду застываю, не в силах сразу осмыслить то, что вижу внутри. — Нет… Нет, Господи, только не это. Лихорадочно, почти в панике, роюсь среди аккуратно развешанных вещей, хватая и отбрасывая их в сторону в поисках хоть каких-то штанов — любых, неважно каких, лишь бы они были. Но тщетно. В этом идеально выглаженном и, скорее всего, совершенно новом гардеробе нет ничего, что могло бы закрыть ноги. Ни брюк, ни даже шорт. Только юбки, платья, легкие блузы — и каждая вещь до болезненного точна в размере, будто сшита по моим меркам. Я готова закричать от этого осознания — громко, в отчаянии, в голос, лишь бы заглушить ту панику, что поднимается изнутри. Он не мог… Не мог планировать это. Не мог готовиться к похищению. Не мог. Пожалуйста. Я хватаю самую длинную из юбок, которую удается найти, и блузу с высоким воротом, максимально закрытую, продолжаю рыться в поисках белья — пальцы скользят по кружевам, по мягким, дорогим тканям, от которых становится еще хуже. Это не вещи для удобства. Это — для чужих глаз, для того, чтобы разглядывать, раздевать взглядом, представлять… и я ненавижу каждую складку, каждую тончайшую нитку, понимая, что сейчас у меня нет выбора. Придется надеть. Направляюсь в ванную, чувствуя, как с каждым шагом внутри выстраиваются целые цепочки возможных сценариев того, что может произойти дальше. Плотно закрываю за собой дверь, включаю воду и подставляю лицо под горячий поток, позволяя ему стекать по коже, пока в голове по кругу крутятся мысли, от которых невозможно избавиться. Мария, имя которой само по себе вызывает у меня внутреннее отвращение, сказала, что его сейчас нет, что он появится только вечером. Это значит, что до этого момента мне никто не даст прямого ответа, и лишь тогда я смогу хотя бы попытаться понять, зачем всё это. Внутри теплеет крохотная, почти призрачная надежда на то, что всё можно будет разрешить без истерик и борьбы, что, возможно, это просто способ наказать меня за что-то. За резкие слова? За то, что сумела зацепить его? Может, он таким образом решил показать свои возможности и власть? Но эта мысль гаснет слишком быстро. Хотел наказать — сделал бы это уже давно, без всей этой театральности. На языке остаётся неприятная горечь, когда в голову приходит другая версия. А если это… секс? Логично — он не скрывал, что всё происходящее его возбуждало. Прямой, отвратительный показатель гнилых мыслей и ещё более его гнилой сути. Но и тогда возникает противоречие: мог сделать всё в любой момент, ещё раньше. Почему не сделал? Испугался ответственности? Опасался, что я сразу пойду в полицию? Эта версия рушится так же быстро. Я помню, как легко он выкрутился тогда, когда отмазался от «пустяка» — на фоне того, что сейчас, это выглядело детской шалостью. Прорезанные колёса машины Марка, преследование — всё это говорит о другом. Я видела, куда попала, не была слепой. По подсчётам, здесь минимум трое охранников, начальник в лице Роберта, управляющая, и, наверняка, есть ещё кто-то для других задач. Всё это требует финансирования, а значит, для такого человека избавиться от жалобы какой-то девочки проще, чем забрать конфету у ребёнка. А если захочет, он сумеет повернуть всё так, что виновной останусь я — лгунья, клевещущая на «честного и уважаемого» человека. Мерзкий, слишком насыщенный запах ванильного геля для душа будто давит на обоняние, вызывая неприятное ощущение приторности, но всё же тёплая вода и привычные движения помогают смыть липкое послевкусие похмелья и пот. Долго стою под струями, позволяя телу привыкнуть к теплу и мягкости воды, пока вместе с пеной уходит и напряжение, на миг освобождая голову от тяжёлых мыслей. Выйдя из душа с ощущением чистоты и свежести, машинально промакиваю волосы полотенцем, стараясь не обращать внимания на идеально расставленные баночки и флаконы на тумбе у раковины. Сомнений нет — до меня ими никто не пользовался. Чистые крышки, ровные уровни жидкостей, отсутствие даже малейших следов. Всё выглядит новым, словно выставленным сюда специально. Я намеренно не трогаю ничего лишнего, но в итоге всё же беру зубную щётку и расчёску — единственное, что сейчас необходимо. Влажные волосы неприятно липнут к коже, и, чувствуя это лёгкое раздражение, невольно вспоминаю, как в душе тщательно осматривала себя, ища хоть какие-то следы, которые могли бы рассказать о том, что произошло, пока я была без сознания. Но кожа чиста, нет ни синяков, ни царапин, ни намёка на чужие прикосновения. И по внутренним ощущениям — тоже пусто. Я уверена, что не смогла бы не заметить, если бы со мной произошло насилие. Хотя бы в этом можно позволить себе короткий выдох облегчения. Не скажу «спасибо» — он не заслужил этого слова. Но, по крайней мере, в этом он не перешёл границу. Не решился, не посмел. И пусть это единственная крошка, за которую можно уцепиться, сейчас она всё же даёт мне возможность хоть немного удержать голову над поверхностью, не давая окончательно утонуть в страхе и отвращении. Возвращаюсь в комнату и невольно морщусь — стойкий, тяжелый запах перегара встречает меня, напоминая о том, что вчера в меня удалось влить целый яд из смешанных напитков, от одного воспоминания о котором становится неприятно от самой себя. Распахиваю окна в попытке впустить свежий воздух и тут же оцениваю возможность открыть их шире, но быстро сталкиваюсь с очевидным — створки ограничены, лишь небольшой верхний проем. Выбраться таким образом невозможно. Либо так было задумано с самого начала, либо кто-то позаботился о подобном ограничении специально для этого случая. Опускаюсь в кресло напротив, позволяя телу утонуть в мягкости, но голова продолжает стучать внутри одинаковым гулким вопросом:

Что делать? Что делать? Что мне делать? Что? Делать?

Киваю сама себе пытаясь утвердить хоть какой-то план. Мое нахождение здесь не может быть постоянным, не может он держать меня тут долго. В этом нет смысла, кроме как в удовлетворении своих желаний — сексуальных или подпитанного властью над другим человеком. Но и здесь есть одно огромное «но». Когда человек жаждет власти, он изолирует объект этой власти, запирает, лишает привычных условий. Обычно это именно так. Перед глазами начинают вспыхивать образы из лекций по юридической психологии и психологии девиантного поведения, перемешиваясь с кадрами фильмов о маньяках. Внутри холодеет, по позвоночнику медленно ползет липкий пот. А если всё, что я вижу, лишь красивая декорация, за которой скрывается то, что мне предстоит пережить? Если вечером здесь будет совсем иной сценарий? Если меня изнасилуют, а за несговорчивость спустят в подвал, свяжут и начнут издеваться? — Что мне делать? Допустим, секс. Я с трудом сглатываю тяжёлый ком в горле и ощущаю, как всё тело непроизвольно сжимается. Нет — не секс, а изнасилование. Нужно называть вещи своими именами, и то, что он хочет, уже имеет своё конкретное, омерзительное определение. По коже проходит короткая дрожь, тело возвращается туда, в тот день. Я резко мотаю головой, стараясь сбросить наваждение, выкинуть из памяти и без того выжженные воспоминания. Томас Митчелл. Грубые руки, тяжёлое дыхание, грязные, обжигающие слова и боль, которая не проходила днями. Он хочет этого? Поток мыслей обрывает далёкий, но уже узнаваемый звук каблуков, чётко отбивающих шаги по полу. Не нужно даже гадать — Мария идёт сюда. Я остаюсь сидеть на месте, сосредотачиваясь на выборе позиции. Грубостью и криком её не пробить, проверено. Умолять и просить помощи — даже не смешно, а скорее горько. Горько от того, что она сама женщина, прекрасно понимает, что здесь будет происходить, и сознательно в этом участвует. Остаётся только молчать. Дверь открывается, и стоит ей лишь бросить взгляд на поднос с нетронутой едой, как холодные глаза тут же находят мои. Мы встречаемся взглядами, и я не отвожу глаз. — Мисс Лонг, почему вы не обедали? — её голос звучит так спокойно, словно нет ничего ненормального. Может быть она уже привыкла к подобным сценам? Похищенным бедным девушка, чье «нет» не имеет никакого веса. Страшно, очень страшно. Мне хочется бросить: «А ты разве не понимаешь, почему?», но губы остаются плотно сжатыми, ни одно слово не прорывается наружу. Женщина молчит, ожидая, но, уловив в моём взгляде холодное упрямство, наконец понимает, что ответа не дождётся. — Не рекомендую расстраивать мистера Райли. Это для вашего же блага. Возможно, принести вам что-то другое? — её голос лишён даже намёка на заботу, просто функция, просто вопрос. Она остаётся ещё мгновение, выжидая, а затем, без всяких эмоций, берёт поднос с нетронутой едой, разворачивается и неспешно уходит. Щелчок замка, видимо, её вполне впечатлил тот эпизод, и она решила, что проще меня запирать. «Не расстраивать мистера Райли» — слова, от которых внутри холодеет. Они звучат так знакомо, все его предупреждения, сказанные раньше, все угрозы и наказания, которыми он пользовался, мгновенно всплывают в памяти. Тогда его что-то останавливало — неведомый мне внутренний или внешний барьер, — а сейчас? Что сможет удержать его от того, чтобы перейти черту? Что помешает ему в любой момент сделать ровно то, чего он захочет, и никто не станет этому препятствием? Минуты вязнут, тянутся бесконечно, и каждый миг словно перетекает в следующий, не оставляя ни паузы, ни просвета. Мысли ходят по кругу без единой надежды на выход, и чем дольше я нахожусь в этой клетке, тем плотнее и душнее становится. Иногда я встаю, прохожусь по комнате, потом снова опускаюсь на край кровати, сжимаю руки, поднимаюсь вновь, будто сама не знаю, что ищу в этих бесполезных движениях. Часы проходят незаметно, и в какой-то момент графин с водой оказывается пуст, а вместе с этим растёт тревога внутри лишающая способности думать о чём-то, кроме своей беспомощности. Когда Мария снова появляется, в руках у неё поднос со свежей водой и фруктами, всё повторяется: мой молчаливый отказ, её холодные черты лица, и уход без лишних слов. Когда настает время ужина, привычная тарелка с едой начинает действовать не только на нервы, но и на тело. Желудок болезненно сжимается, голод гложет изнутри, напоминая, что организм требует своего. Силы на исходе: усталость давит, мышцы ноют, особенно икры после вчерашнего, и всё тело тянет к покою. Я мечтаю о тёплом одеяле, о том, чтобы просто закрыть глаза, включить фоново лёгкий сериала и проснуться утром в другом дне, с ясной головой. Но вместе с голодом в равной мере растёт и упрямство — я не стану есть здесь, не стану подчиняться и делать вид, что всё в порядке, пока внутри всё замерло в ожидании его возвращения. Даже мысль о том, что скоро увижу его, вызывает такую волну тошноты, что желание есть исчезает окончательно. Когда солнце стало медленно клониться к горизонту, комната уже была очищена от подносов, я даже привела в порядок постель, но так и не смогла лечь — тревога, растущая внутри, не оставляла ни малейшего шанса на покой. Мысли путались, цеплялись друг за друга, и хотелось хоть чем-то занять руки, отвлечь голову, дать себе передышку, но пространство вокруг было слишком ограничено, а возможности — сведены к минимуму. В какой-то момент я почти решилась включить телевизор, висящий на стене, надеясь, что ровный поток чужих голосов и бессмысленный фон разбавят гнетущую тишину, но эта идея угасла так же быстро, как появилась. Какой, к чёрту, телевизор, Изабелла? Я устроилась на полу у окна, бессмысленно глядя на ускользающий за линию деревьев закат. Алое солнце медленно оседало на кроны, окрашивая их в густые, почти огненные оттенки, пока не скрылось за ними, уступая место ночи. Первые фонари мягко зажглись во внутреннем дворе, рассеивая тени, но взгляд всё равно был направлен выше — туда, где в темнеющем небе уже проступали звёзды. Это казалось странным и непривычным: в Бирмингеме их почти никогда не было видно, я не уделяла им внимания, в Лондоне — тем более, а густой смог от машин и плотная городская застройка полностью лишали небо той чистоты, которую я видела сейчас. Здесь звёзды словно приближались, становились отчётливыми, будто тянулись к глазам, но вместо умиротворения я ощущала лишь нарастающее давление неизвестности, которая ждала впереди. Когда отчетливый звук шагов стал доноситься из-за двери, я сильнее прижала колени к груди. Эти шаги тяжелые, размеренные, без отстука каблуков — это шаг мужчины, и я слишком хорошо догадывалась, кому он принадлежит. Бессмысленно метаться по комнате, выискивая мнимые пути спасения. Если кошмар уже подошёл вплотную, его придется встречать прямо, без истеричных нот и показной слабости, как бы сильно ни рвалось сердце, как бы безумно ни метались в голове мысли, одна страшнее другой. Сейчас я должна оставаться холодной, сдержанной и внятной, чтобы выжать из момента хоть каплю рациональности: выяснить цель, понять сроки и только потом решать, как действовать. Где-то глубоко теплилось крохотное, почти болезненное желание верить, что это можно будет решить миром. Глупая ли я, если всё ещё помню, что надежда умирает последней? Щелчок замка, и тонкая полоска света из коридора разрезает тьму комнаты, где я даже не пыталась зажечь свет. Глубокий вдох, выдох, попытка собрать себя воедино. Не бояться. Нужно просто не бояться. Но как, если паника уже тянет к телу свои холодные, цепкие пальцы, обвивает, оставляет глубокие царапины? Я чувствую, как его взгляд касается меня спиной, давит, но я делаю ещё один медленный вдох и не сдвигаюсь с места. Дверь за его спиной закрывается, и мы остаёмся в полной темноте. Каждый его шаг по направлению ко мне отдается глухими ударами в груди, сердце будто подхватывает этот ритм, чтобы затем ускорится. Липкая влага холодит спину, и только когда в комнате появляется слабое, тусклое свечение, я замечаю в отражении стекла неподвижную, уверенную фигуру мужчины. — Нравится сидеть в темноте? — от его хриплого голоса вздрагиваю. Всё то, что я пыталась выдавать за хладнокровие, рассыпается в одно мгновение, оставляя только страх. Он мгновенно заполняет грудь, заставляя сжать губы, а руки — вцепиться крепче в колени. Ядовитый ответ рвётся наружу, я почти ощущаю как приоткрываются губы, но удерживаюсь, напоминая себе, что у меня было достаточно времени, чтобы научиться держать себя в руках и обдумать о чем с ним говорить. — Зачем я здесь? — голос выходит тише, чем планировалось, но я не отвожу взгляда от его силуэта, отражённого в окне. Он сейчас без этой тряпки на лице. Впервые за всё время я вижу его так — неясно, размыто, без возможности рассмотреть каждую деталь, но достаточно, чтобы понять, как ошибалась, думая о внешней уродливости. Он далёк от того образа, что я себе выстроила. И именно это обжигает сильнее, чем если бы он оказался таким, как я себе представляла. Какого тогда чёрта он это творит? Мужчина чуть склоняет голову набок, не двигаясь с места, выжидает, наслаждаясь моментом. Стоит у постели, спокойный и уверенный. Темно-русые волосы идеально уложены, ни малейшего следа небрежности — значит, свои маски он надевал лишь для меня, для запугивания, а в остальное время не считает нужным их носить. Что это было? Дешевая театральность? Вдохновение от прочитанных романов или фильмов? Какая разница. Передо мной всё равно больной ублюдок, и в этом я уверена куда больше, чем в собственном имени. — Это не очевидно? Для него, возможно, да, но для меня — нет. Я не понимаю цели этой клоунады, не вижу причин, зачем всё это, если он с таким же успехом мог продолжать кошмарить меня в моём собственном доме, где у него, как оказалось, и так было достаточно способов меня достать. Если только… если только он не понял, что я собиралась уехать. — Нет, не очевидно, — отвечаю сдержано. Так много слов хочется бросить ему в лицо, разорвать этим гневом тишину, но страх возможных последствий слишком велик, чтобы дать себе волю. Он лишь коротко, почти лениво усмехается, как будто мои слова — не больше, чем случайный шум. Спокойно идёт ко мне, и каждый его шаг будто уплотняет воздух в комнате. Когда он останавливается рядом, крупная, теплая ладонь опускается на голову и медленно скользит по волосам. От этого прикосновения кожу пронзает нервный разряд, неприятный, болезненно обжигающий. Всё тело кричит о том, чтобы увернуться, оттолкнуть, скинуть эту руку, но я сдерживаюсь, замирая в выжидании. — Мария сказала, что ты сегодня целый день не ела. Почему? — его голос спокоен, почти безразличен, словно мой вопрос так и остался висеть в воздухе, не заслужив ни ответа, ни внимания. Но отпускать тему я не собираюсь. — Зачем я здесь? — повторяю, стараясь удержать голос ровным. Морщусь от этой притворной ласки — сейчас любое его прикосновение кажется обжигающим, а в глубине сознания растёт болезненное опасение, что всё может перейти в другое, более опасное. — Ты же сообразительная девочка, подумай. Или показать? — в его голосе лениво тянется насмешка, от которой пробегает холод по позвоночнику. Каждое слово он произносит как обещание, и ни одно из этих обещаний не кажется мне безопасным. Я резко качаю головой, не желая и соглашается с тем, что он предлагает. — Тогда озвучь «зачем», — он будто предлагает мне самой подписать приговор, продолжая водить рукой по моим волосам. Поглаживание уже не похоже на ласку, в нём всё больше неторопливости, он даёт время, чтобы я сама дошла до нужного ответа. Язык словно прилипает к нёбу, даже мысленно приближаться к этому ответу страшно, а произнести его вслух — ещё хуже. Я молчу, надеясь, что он потеряет интерес и перестанет давить. Но пальцы внезапно зарываются в пряди на затылке, сжимая их до болезненного натяжения. Он грубо тянет голову вверх, заставляя смотреть на него снизу, и каждое движение руки отдаётся острым рывком в коже. Равновесие ломается, ноги соскальзывают с привычной опоры, и я вынуждена развернуться, подняться на колени, следуя за его рукой, подчиняясь силе, которую не могу перебороть. Его тень накрывает меня полностью, и от этого захлёстывающего ощущения, что выхода нет, в груди становится особенно тесно. — Отпусти… больно, — слова рвутся с усилием, взгляд цепляется за его карие глаза, пытаясь прочитать хоть что-то, что даст надежду на лучший исход. В ответ — безмятежное спокойствие, едва заметная ухмылка, и только пальцы крепче сжимают волосы, тянут ближе, пока я вынужденно поднимаюсь на коленях, упираясь ладонями в его бёдра, стараясь не позволить его приблизить ещё плотнее. — Когда я задаю вопрос — ты отвечаешь. Всё просто, — он медленно тянет меня вперёд, выравнивая так, чтобы моё лицо оказалось опасно близко к его паху. Я верчу головой, упираюсь, но всё это — пустое, бесполезное движение, на которое он не обращает ни малейшего внимания. — Зачем ты здесь, кукла? — произносит почти лениво, но в этих словах уже нет места сомнению. — Потому что я тебя хочу. И не отпущу, пока не наиграюсь. Каждый звук отзывается внутри глухим звуком. Я смотрю на него, ошеломлённая, и внутри всё кричит, что это не может быть реальностью, что так нельзя, так не должно быть. — Я не хочу… — едва шевелю губами, чувствуя, как отказывается подчиняться тело, а разум цепляется за последнюю возможность не признать это происходящим. — А я хочу, — он склоняется ближе, и в его взгляде, тёплом по оттенку, нет ничего, что напоминало бы тепло. Вторая рука медленно касается моих губ, надавливает на нижнюю, заставляя их слегка приоткрыться. — Так что принимай свою участь. А дальше… посмотрим. Он отпускает волосы, и я, почувствовав свободу, инстинктивно отстраняюсь, ползу назад, пока не ударяюсь затылком о холодное стекло, и тихое, сдавленное шипение срывается с губ. — Полегче, девочка. Ты нужна мне целой и невредимой, — произносит он без малейших колебаний, и, сделав пару шагов отходит, создавая между нами расстояние, которое сейчас ощущается как спасительный барьер. Я обхватываю себя за плечи, сжимаюсь. — Вопросы ещё есть? В голове проносится целая череда мыслей, но поверх всего глухо звучит его «хочу тебя, пока не наиграюсь». Эта фраза не просто пугает — она выбивает всю почву из-под ног, лишает способности мыслить ясно, оставляя внутри лишь отчётливое осознание угрозы. Но есть и то, что не позволяет промолчать. Голос дрожит, сердце колотится, но слова всё же находят выход: — Ты не можешь. Так нельзя, — тихо, слабо, но достаточно, чтобы он услышал. — Нельзя, — в его тоне мелькает насмешка, — но кто мне запретит? Может, ты? — он садится на край кровати, откидываясь в удобную для него позу, широко расставив ноги. Его тело говорит то же, что и слова: в нём нет ни тени сомнений, только уверенность и безразличная к чужому страху безнаказанность. — Я не хочу этого, я против, — глухо, но достаточно чётко, чтобы мой отказ был понятен и озвучен. Он отвечает лишь короткой усмешкой, и эта спокойная реакция разливается по телу неприятным холодом. Его голос с лёгкой хрипотцой отзывается по коже рябью, вызывая волну неприятных мурашек. — Детка, — тянет он с наигранной теплотой, от которой воротит, — когда мне будет важно твоё мнение, обязательно поставлю в известность. А пока я в нём не нуждаюсь. — Мои родители… — я на секунду замолкаю, подбирая слова, и он не перебивает, — они будут искать. Будут беспокоиться. У мамы слабое здоровье, ей может стать плохо. Саймон медленно кивает, и по его лицу видно — он всё это прекрасно понимает, каждое слово. Но в этом понимании нет ни тени участия, ни малейшего намёка на сочувствие. Его спокойствие только сильнее подталкивает к мысли, что чужое горе не имеет для него никакой ценности. — Они уже это делают, — произносит он ровно, без паузы, — как думаешь, у них получится найти тебя? Фраза ударяет с неожиданной силой, и внутри что-то замирает, опускаясь в ледяную пустоту. Его слова звучат так просто, словно речь идёт о чём-то обыденном, а не о судьбе двух людей, которые, возможно, с каждой минутой всё сильнее сходят с ума от неизвестности. Я вижу перед глазами, как родители метаются, не находя себе места, как мама с её слабым сердцем, наверное, уже на грани, а отец ищет хоть малейшую зацепку. Мысль о том, что этот человек собирается держать меня здесь не день и не два, выжигает изнутри, а в голове всё яснее всплывает картина, как за время моего отсутствия мама поседеет от корней до самых кончиков волос. — Они ведь могут подумать, что я… что со мной что-то случилось… — слова выходят едва слышным шёпотом вместе с дыханием, и я не обращаю внимания на слёзы, что уже катятся по щекам, горячими дорожками оставляя за собой жгучее чувство. Всё сжимается внутри — больно, горько, страшно, до тошноты. Ощущение, что всё происходящее не моё, будто я смотрю на чужую жизнь издалека. Это не может быть правдой. Не может быть реальностью. — Могут, — произносит он с лёгкой, едва заметной улыбкой, и в этой улыбке нет ни капли участия. — Ну-ну, не плачь, кукла. Но я его не слушаю. Всхлипы срываются сами, предательски выдавая слабость, которую я старалась прятать весь этот день от посторонних глаз. Семья всегда будет моей больной точкой, и никакая сила в мире не заставит меня относиться к этому спокойно. Давить на это подло. Но он давит. И ему откровенно плевать. Я не знаю, каким нужно быть человеком, чтобы так реагировать, но всё внутри подсказывает — в нём нет ничего, что можно назвать святым. — Но знаешь, это легко исправить, — произносит он, и я мгновенно поднимаю взгляд. Сквозь мутную пелену слёз выхватываю его кривую, самодовольную ухмылку, в которой читается не просто удовлетворение — откровенное веселье. Он наслаждается моментом? Серьёзно? — Ты вернёшь меня домой? — слова звучат так же нелепо, как и сама надежда на это. Даже для меня они кажутся абсурдом, и, судя по раздавшемуся в ответ смеху, для него — тем более. — Нет, — уже без тени шутки. — Успокоишься — и сможешь с ними поговорить. Скажешь, что жива, здорова, что всё в порядке. Сейчас… — он делает короткую паузу, глядя прямо в глаза, — сейчас ты только раззадоришь их ещё сильнее. — Нет! — Срывается вместе со всхлипом, — они беспокоятся уже сейчас. — Ну, раз ты так сильно этого хочешь, — в его голосе скользит довольная усмешка, — все привилегии нужно заработать. Иди сюда. Саймон делает короткий приглашающий жест пальцами, взгляд цепкий, холодный. Я замираю, мышцы будто блокирует, тело отказывается сдвинуться ни на шаг. «Привилегии нужно заработать» — слова с двойным дном, и я прекрасно понимаю, что за ними скрывается. Он уже не раз показывал, что у всего есть цена, и вряд ли согласится сделать хоть что-то просто из жалости или под воздействием моих мольб и слёз. — Ну же, девочка. — Как… заработать? — язык едва ворочается, слова даются тяжело. Он не торопится с ответом. Будто нарочно растягивает паузу, давая мне время прочувствовать собственное бессилие. Может, он подбирает формулировку, а может — просто наслаждается моментом, моей неподвижностью, своей властью, тем, что я в его руках лишена любых рычагов. Он медленно подаётся вперёд, рассматривая меня. — Минет, — произносит так спокойно, словно говорит о чём-то обыденном. Я чувствую, как внутри всё сжимается и выворачивается от отвращения. Рот сам собой приоткрывается, но слов нет — только глухое, немое возмущение. Пальцы невольно сжимаются в кулаки. Он, не давая мне времени на реакцию, добавляет: — Думаю, справишься. И уже сегодня сможешь с ними поговорить. Успокоить, утешить, убедить, что ты в полном порядке. Я застываю, не веря в то, что слышу. Не может человек быть настолько хладнокровным, чтобы после всего, что он уже сделал, так спокойно и расчетливо произносить подобное. И дело даже не в том, что он предлагает, а в том, за что — минет в обмен на звонок родителям. Это не просьба и не сделка, это демонстрация того, как легко он готов использовать мои слабые места, как без стеснения давит на самые болезненные точки, чтобы получить желаемое. Любое согласие в такой ситуации — не добровольный выбор, а насилие, и неважно, в какие слова он его заворачивает, оно остается тем, чем является. — Нет. — Умница, — удовлетворённо отзывается он, будто и не рассчитывал на иной ответ. Встаёт, и его шаги снова приближаются, пока я невольно сильнее вжимаюсь в холодное стекло за спиной, обхватываю колени руками, прижимая их к груди, и готовлюсь к новой порции унижения. — Давай теперь по порядку, — в его голосе исчезает всякая игривость, нет ни пошлых интонаций, ни наигранной ласки — только холодные слова. — Делаешь то, что тебе говорят. Ешь. Спишь. Улыбаешься. Не устраиваешь спектаклей. И не светишь голой задницей перед охраной, — на этих словах он опускает голос до тяжёлого, угрожающего тона. Безошибочно понятно, что он в курсе устроенной мной сцены, и это предупреждение куда серьёзнее, чем может показаться. — И тогда всё будет хорошо. Он ждёт от меня хоть какой-то реакции, но внутри пусто, и я не нахожу в себе сил понять, каким образом в его извращённой картине мира всё это может называться «хорошо». Как он себе это представляет? Чтобы я улыбалась и молча терпела, делая вид, что меня никто не собирается насиловать по вечерам? Тишина, в которой нет ни согласия, ни протеста, очевидно, его не задевает. Он лишь коротко, почти безразлично хмыкает — значит, для него этот момент не настолько важен, чтобы добиваться ответа. Разворачивается, направляясь к двери, а я остаюсь с жгущими глаза слезами и крошками надежды, разбившейся в пыль. — Почему я? — голос едва слышен, сдавленный. — Что мешает тебе завести... нормальные отношения? Не хочешь отношений — есть те, кто сделает то же самое, но на других условиях. Он даже не оборачивается, и тем более не замедляет шага. Только бросает через плечо, почти небрежно, с той самой прямотой, что обрывает любые иллюзии: — Шлюхи есть везде, ты — поинтереснее. Щелчок замка врезается в уши особенно резко, отрезая последние звуки его шагов. Комната снова тонет в тишине, а я сижу, не в силах сдвинуться с места, чувствуя, как внутри всё рушится. Настолько сильно, что даже тело будто перестаёт слушаться. Это не может быть правдой. Это всё сон. Дурной кошмар из которого никак не проснуться.