Молчи

Ранее утро вползало в комнату мягким светом, пробираясь сквозь открытое окно и оседая на полу тонкой пеленой. Рассвет остался где-то за стенами, в недоступной глазу стороне, но это почти не имело значения — воспалённые от бессонной ночи глаза неотрывно ловили тусклый отблеск жизни, что просачивался из-за края дома. Ночь прошла в пустом оцепенении, где даже мысли звучали глухо. Сперва — на полу, у окна, в той самой позе, в которой я и осталась после того, как рухнула, не в силах ни подняться, ни сказать себе: «хватит». Потом, спустя, наверное, часы, пересела на кресло, обхватив себя руками, чтобы не развалиться на части. А уже далеко за полночь перебралась на постель, не раздеваясь, не накрываясь, не принимая того уюта, что мог бы показаться гостеприимным. Ложиться под одеяло, закрывать глаза и впускать в себя сон в чужом доме, который теперь станет моей клеткой, было равносильно предательству по отношению к самой себе. И, если говорить начистоту, заснуть было просто невозможно — тело устало, но разум, обожжённый реальностью, отказывался замирать. Слёзы, что казались нескончаемыми, наконец иссякли, оставив на коже сухие солёные следы, стянувшие лицо и вызывавшие пульсирующую головную боль. Они лились почти всю ночь — беззвучно, бесконтрольно, будто внутри что-то надломилось окончательно и не подлежало сборке. Сколько же их было за последнее время? Сколько я уже отдала этому ублюдку? И сколько ещё предстоит? Считать бессмысленно — это не арифметика, это расплата. Его появление принесло с собой боль, не поддающуюся осмыслению, и я боюсь даже на секунду представить, чем всё это закончится. Потому что ясно одно — здесь, в этих стенах, за этой закрытой дверью, меня ждёт не вымышленный сценарий, не сладкий обман, а самая настоящая реальность, в которой сплетаются страх, бессилие и его безграничная власть. Всё, что показывают в самых пугающих триллерах и фильмах, что казались когда-то преувеличением, здесь оживает без намёка на условность. Ночь казалась бесконечной, но пугало отнюдь не само пребывание в темноте чужого дома, не тишина, не холод пространства. Куда страшнее было услышать шаги. Его шаги. Те самые, которые я уже с лёгкостью различить, наверное, среди тысяч других. Монотонные и тяжёлые. Страх поднимался волнами, захлёстывая с головой, лишая воздуха, оставляя внутри только пульсирующую тошноту и леденящее предчувствие. Сердце колотилось, отказываясь подчиняться логике, а мысли раз за разом прокручивали всевозможные сценарии того, как именно это случится. Каждый раз, когда картина в голове достигала своего предела, разум отбрасывал её прочь и возвращался назад, в то, что уже было, в то, что стало началом конца. Я тщетно пыталась убедить себя, что прошедшее унижение было достаточно болезненным, чтобы ничто другое уже не причинило большего. Что тело и разум уже побывали в самой нижней точке, и ниже падать некуда. Но насилие остаётся насилием. Неважно, где оно происходит — в грязной подворотне, в роскошной спальне, за стенами «дома» или под грифом любовной одержимости. Оно одинаково уничтожает и уродует. Уверенность в том, что он будет использовать родителей в качестве рычага, была абсолютной, не допускавшей ни малейших сомнений. Он это сделает. Найдёт момент, подберёт нужные слова, и ударит в самое уязвимое. И не один раз. Он не остановится, будет давить, пока я не сломаюсь, пока не прогнусь, пока не перестану сопротивляться. А я сломаюсь. Рано или поздно, но сломаюсь. Потому что не смогу позволить им страдать, не смогу сознательно толкнуть их в ту бездну, где каждый день начинается с надежды, а заканчивается отчаянием. Не вынесу мысль, что они ищут меня в моргах, больницах, полицейских участках, опрашивают прохожих, звонят в реабилитационные центры, просматривают записи с камер, пишут в группы пропавших, молятся, держатся из последних сил, верят. Что мама, уткнувшись в подушку, шепчет моё имя, не надеясь быть услышанной. Что отец изводит себя чувством вины, сжимая в пальцах мою фотографию. Они не смогут допустить даже тени мысли, что меня уже нет, потому что эта мысль — медленная, мучительная смерть. А я не смогу жить, зная, что лишила их покоя. Резкий, вымеренный стук каблуков пронзительно ударил по вискам, в которых глухо стучала боль. Было ещё слишком рано — не позднее шести утра, а значит, режим здесь установлен жёсткий. Шаги становились всё ближе, и с каждым звуком раздражение нарастало, а за ним — страх. Это была всего лишь женщина, но от этого не легче. Если это и есть та самая Мария — управляющая, правая рука хозяина этого дома — значит, пересекаться с ней придётся ежедневно. А одно только воспоминание о её взгляде вызывало внутренний спазм. Строгие, холодные глаза, лишённые малейших признаков сочувствия, всматривались не с интересом и жалостью, а с точным расчётом во взгляде. В её лице не было ни тревоги, ни сострадания, будто всё происходящее — не более чем обычный эпизод, не вызывающий эмоций. Она либо давно выжгла в себе способность чувствовать, либо никогда её и не имела. Может быть, просто привыкла. Привыкла к женщинам, к слезам, к страху, к боли, к приёмам хозяина, и теперь прячется за маской вежливости, строго выполняя указания и не позволяя себе лишних эмоций. И, честно говоря, в этом не было ничего удивительного. Щелчок замка с чётким эхом отразился в глубине комнаты, вызвав по телу неприятную дрожь, прокатившуюся от затылка до пяток. Сердце рванулось вперёд, ударяя о рёбра с пугающей настойчивостью, как будто подгоняло к бегству, которого не существовало. Но я не пошевелилась, не изменила позы, в которой пролежала почти всё это бесконечное утро, лишь сильнее поджала ноги к груди, стискивая себя в слабой, инстинктивной попытке спрятаться. Не от человека, а от самого факта происходящего — той жестокой, насмешливой реальности, в которую меня окунали без стеснения и паузы на вдох. Женщина прошла вглубь комнаты, не говоря ни слова, остановилась у подножья кровати, и взгляд её синих глаз задержался на моём теле, сжавшемся на постели в жалком подобии защиты. Несколько долгих секунд молчания, прежде чем она заговорила, всматриваясь в картину перед собой. — Мисс Лонг, вы не спали? — её голос прозвучал на удивление мягко, с ноткой искреннего, почти наивного удивления, от которого стало только хуже. Ей действительно непонятно? Она правда полагает, что сон возможен при таких обстоятельствах? — Отпустите меня, — тихо, почти шепотом, отвечаю я, не меняя положения, не поднимая головы. — Вы гостья мистера Райли, — с чёткой интонацией произносит она, словно читает текст, который выучила наизусть. — Он сам решит, когда и что… — Какая гостья? — гневный голос, насыщенный отчаянием вырвался сам. Вскинувшись на локтях, я смотрю прямо в её лицо, не пряча эмоций и не фильтруя слов. — Какая, к чёрту, гостья? Это он вам так сказал — называть меня гостьей, не пленницей? Так удобнее? Так легче оправдать своё бездействие? Слова срываются с губ быстро, горячо, обжигая изнутри, пока внутри всё сжимается от негодования, от страха, от осознания, что я говорю это вслух, и меня всё ещё никто не перебивает. — Меня похитили. Меня держат здесь против воли. Я не гостья. Я заключённая. Прошу вас, Мария, прошу… отпустите меня. Просто откройте дверь. Я уйду. Обещаю, я никому ничего не скажу. Никогда. Вы поможете мне, и я исчезну. Никто даже не узнает. Только откройте дверь. Пожалуйста. Умоляюще смотрю на неё, не сводя взгляда, цепляясь за малейшую возможность пробудить в ней жалость, достучаться до чего-то человеческого, что должно же быть внутри. Ведь должна же она понимать. Должна чувствовать, видеть, что я не выдумываю, не играю в пленницу, не пытаюсь манипулировать. Я просто прошу. Не приказываю, не требую, не унижаюсь — я прошу по-человечески, так, как просят в последней надежде. Но Мария лишь чуть качает головой. — Изабелла, успокойтесь, — произносит она так, будто моя мольба не что иное, как истерика избалованной девочки. Будто речь не идёт о моём спасении, о жизни, которая рушится у меня на глазах. — Я не могу этого сделать. — Почему? — голос ломается, слёзы обжигают глаза. — Почему вы не можете? — Мисс Лонг, прекратите. Вы понимаете почему, — холодно, почти с усталостью отвечает она, не давая себе ни единого шанса выразить сочувствие. Глаза её быстро пробегают по моему лицу, по сжимающемуся телу, и я понимаю: она не злая, не жестокая. Она просто служит, работает на того, кто покупает всё — молчание, покорность, лояльность. Людей. Свободу. И, если понадобится, купит даже смерть. — Приведите себя в порядок. Я вернусь за вами через полчаса. Она разворачивается, но я не позволяю ей уйти. В панике срываюсь с постели, продвигаясь ближе, ползком, почти навзрыд, потому что уже не в силах держать себя в руках. Потому что это не просто просьба — это последняя попытка. — Нет… нет… Я не хочу быть здесь. Я не могу. Меня ждут. Меня ищут. Вы понимаете это? — слова летят вперемешку с дыханием, в отчаянной, судорожной цепочке. — Они не спят. Мама, папа… они думают, что со мной случилось что-то ужасное, что я погибла, что я исчезла навсегда. Они не переживут этого. Один звонок, Мария… только один. Я не скажу, откуда, не назову имя, не буду просить помощи. Только сказать, что жива. Что со мной всё в порядке. Пожалуйста. Я подбираюсь ближе, почти у самых её ног, поднимаю на неё взгляд снизу вверх, дрожащими пальцами едва касаясь края её одежды, будто это прикосновение может передать всю ту боль, что гнездится внутри. Она смотрит на меня сверху вниз, молча, неподвижно, с выражением, которое невозможно прочесть. Женщина вздыхает — и в этом выдохе, впервые за всё время, проступает нечто живое. Это не раздражение, не усталость, не дежурная пауза, чтобы набрать воздуха перед следующей фразой. Это — момент слабости, в котором сквозит понимание. Она всё осознаёт. Понимает, что я здесь не по своей воле. Понимает, что прошу не из каприза, а от отчаяния. И если в ней действительно есть хотя бы остатки жалости — я буду цепляться за них до последнего, буду бить в эту трещину, пока не сломаю стену. — Я не могу этого сделать, — голос звучит уже не так, как раньше. Нет прежней строгости. — У меня чёткие распоряжения. Она смотрит прямо в глаза, не отводит взгляда, и я вижу в нём не жестокость, а скорее внутренний конфликт. Ей неприятно говорить эти слова. Ей не нравится, что приходится стоять по ту сторону. — Прошу… — выдыхаю, захлёбываясь в собственных слезах. — Никто не узнает. Один звонок. Только то, что жива. Больше ничего. Умоляю… пожалуйста. Слёзы застилают глаза, падают на пол, на её туфли, на мою сжатую ладонь, которой я всё ещё держусь за край ткани её юбки. Тело сотрясается от эмоций, но я не отпускаю. Не могу отпустить. Мария мотает головой и делает шаг назад, осторожно освобождаясь от моего прикосновения, поворачивается к двери. Останавливается на полпути, и, уже держась за ручку, поворачивает голову через плечо. — Не забудьте переодеться. В гардеробе достаточно платьев. Мистеру Райли они понравятся. И, не дождавшись ответа, выходит, оставляя после себя тишину, в которой пульсируют обида, отчаяние и полное бессилие. Дверь щёлкает, и в этот момент всё внутри обрывается. Поднимая голову, я словно выныриваю из оцепенения, и вместе с этим движением вырывается стон — наполненный громкими рыданиями, которые больше невозможно сдерживать. Я не скрываю их, не пытаюсь заглушить. Мария всё понимает, не может не понимать. Может быть, ей действительно жаль, может быть, в ней что-то и дрогнуло, но это — лишь мимолётная слабость, вспышка человечности, не способная изменить расстановку сил. Я сжимаюсь в себя, скручиваясь в тугой, беспомощный комок, пока по телу проходит новая волна навязчивой дрожи, такой, что зубы начинают стучать сами собой. Всё здесь — противоестественно. Эта комната, её стерильная обстановка, запах чужой жизни, который не совместим с моим. Всё это место — ложь, искусственно выстроенная декорация, такой же ненормальной, как и тот, кто ей владеет. Саймон Райли. Человек без меры, без границ, без остатка совести. Если бы в нём оставалось хоть что-то человеческое, хоть малейшая искра настоящего, он бы не смеялся, предлагая грязь в обмен на право услышать голос родителей. Не предлагал бы себя как цену за каплю надежды. Но нет. Он не человек. Он — ублюдок в самой чёткой и болезненной форме этого слова, и если в этом мире есть справедливость — он сгорит в самом горячем и медленном огне. Каждый всхлип отзывается в голове глухим эхом, заставляя виски пульсировать болезненной, нарастающей тяжестью. Я с трудом поднимаюсь, тело подгибается под собственным весом, приходится опираться руками о край кровати, чтобы не упасть. В глазах темнеет, мир плывёт, всё зыбко и неустойчиво: организм больше не справляется. Я не ела, не спала уже больше суток, и теперь каждая секунда будет напоминать об этом всё отчётливее. Почти волоча ноги, с поникшими плечами и ватным телом, я плетусь в ванную — не из-за указаний управляющей, не потому что нужно быть «приличной» перед тем, как вновь покажут меня хозяину этой клетки. Просто уже невозможно терпеть липкую соль на коже. Хочется хотя бы немного смыть её, освежиться ледяной водой, в надежде, что это хоть на мгновение облегчит тяжесть в голове, притупит пульсацию в висках, приглушит жжение за глазами. Это не про душу. Я даже не надеюсь на облегчение внутренней боли. Мне нужно просто снизить градус страдания, хоть на самую малость. Быть может, не стоит отказываться от завтрака. Зеркало отражает не лицо, а остаток меня. Опухшие, покрасневшие веки, воспалённые глаза с болезненной голубизной, в которой нет ни одного признака прежней живости. Глубокие, тёмные круги под глазами, отёкшее лицо, разбухшие, покусанные губы, в попытке сдержать крики и заглушить истеричные рыдания. Волосы спутаны, выбиваются в разные стороны, на теле помятая одежда, придающая моему виду ещё больше безысходности. Всё во мне выглядит так, как я чувствую себя изнутри — разбито. Отражение вызывает такое острое, режущее чувство жалости, что новая слеза медленно скатывается вниз по щеке, оставляя за собой след на горящей коже. Резко включаю воду, провожу ладонями под ледяными струями, набираю в пригоршни и с силой прижимаю к лицу, остужая пылающие щёки, веки, лоб. Глоток холода сквозь зубы, монотонные движений щёткой, горечь разбавляется свежестью. Возвращаюсь в спальню с мокрыми висками, чуть влажными ресницами и привкусом мяты во рту — и тут же натыкаюсь взглядом на шкаф. Смотрю на него с отвращением: полный вещей, подобранных, чтобы радовать взгляд «мистера Райли», будь он проклят. Копаться там нет ни малейшего желания, я не собираюсь украшать себя ради его одобрения. Это унизительно даже в мыслях. Прохожу мимо и валюсь обратно в постель. Волосы вновь запутаются, ткань помнётся, но плевать, красота, внешний вид — всё это не имеет никакого значения. Лёжа на подушке, пытаюсь дышать глубже, сосредотачиваюсь на собственном пульсе, который понемногу замедляется. Медленными круговыми движениями массирую виски, сдерживая грядущие вспышки боли. Кажется, вот-вот станет тише, но затишье длится недолго — раздаётся ритмичный стук каблуков. Буря возвращается. — Мисс, я говорила вам привести себя в порядок. — Я умылась и почистила зубы, этого достаточно. Переоденусь только в своё платье, — упрямо произношу, даже не открывая глаз. Внутри всё ломит от усталости, и я чувствую, что это уже не простая головная боль, а настоящая мигрень. Любой разговор сейчас кажется лишним, слова воспринимаются как удары по вискам. — Поднимайтесь, вас уже ждут, — отвечает она ровно, будто мои слова про платье так и не прозвучали. Не настаивает, не поправляет, не делает замечаний, и от этого внезапного равнодушия к упрямству я чувствую странное облегчение, лёгкую благодарность, хотя благодарить, казалось бы, не за что. По цокоту каблуков понимаю, что Мария отходит, но её шаги уходят не к двери. Секунды спустя она возвращается: — Я помогу расчесать волосы. Открываю глаза и вижу её возле кровати, в руках расчёска, которую она держит так буднично и уверенно, будто это её ежедневная обязанность. Брови сами собой поднимаются в удивлении. Неужели здесь всё доведено до такого абсурда, что важны не только одежда и внешний вид, но даже аккуратно приглаженные волосы? Но зачем? Для чего? Я не вижу в этом ни малейшего смысла. Мне не хочется выглядеть прилично, не хочется выглядеть вообще. Я хочу лишь одного — оказаться дома, в своей комнате, среди своих вещей, под защитой родных. — Я сама, — произношу убирая ладони от висков, которые уже горят и ноют от того, как сильно я массировала их в тщетной надежде снять боль. Опираюсь о край кровати, поднимаюсь медленно, и тут же нахлынувшая вспышка боли заставляет нахмуриться, крепче вцепиться пальцами в простыню, удерживая равновесие. Подхожу ближе и протягиваю руку, требуя у Марии предмет на что она не сразу откликается, задерживает взгляд будто оценивает. Несколько долгих секунд мы смотрим друг на друга, и я ощущаю, как с каждой секундой становится всё тяжелее оставаться рядом, под этим пристальным вниманием внутри рождается чувство дискомфорта. В её взгляде нет осуждения, но в нём есть что-то такое, от чего я чувствую себя меньше, слабее, будто сама ситуация уже превращает меня в объект, подлежащий контролю. Этот взгляд сверху вниз близок к унижению, даже если она и не вкладывает в него подобного смысла. — Прошу, — она, наконец, протягивает расчёску. — Подберу для вас платье. — Не нужно, благодарю, — отвечаю максимально сдержанно, стараясь не сорваться, не дать понять, насколько это раздражает. Делаю несколько шагов назад и подхожу к окну, демонстративно разворачиваясь к свету и показывая всем видом, что в её помощи не нуждаюсь. — Всё же, Изабелла, — раздаётся позади ровный голос, и за ним тут же следует цокот каблуков. Я невольно напрягаюсь, когда слышу, как открываются дверцы шкафа. — Вы оденете свежую одежду. — Нет, — коротко и жёстко отрезаю я, поворачиваясь к ней лицом. Расчёска скользит сквозь тёмные пряди, я наблюдаю, как Мария сосредоточенно перебирает плечики, достаёт что-то одно, потом другое. Сама идея того, что кто-то выбирает мне одежду, руководствуясь чужим вкусом вызывает отвращение. Каждое её движение подчёркивает: мой выбор не имеет значения, но именно в этом и заключается суть всего, что со мной происходит. Решают за меня, решают для меня, выбирают вместо меня. Мария достаёт из шкафа платье, аккуратно раскладывает его на постели, я уже готова открыть рот, чтобы возмутиться, бросить ей в лицо обвинение и напомнить, что я не вещь, не манекен, но не успеваю. — Вам помочь или сами? Внутри всё вспыхивает, гнев и бессилие сталкиваются, выжигая остатки сил. Глубокий вдох, медленный, контролируемый выдох — только бы не сорваться, не закричать, не позволить мигрени окончательно вырваться наружу. Нужно заставить себя собраться, хотя бы на этот момент, потому что стоит мне дать волю истерике — и всё станет только хуже. — Если это настолько принципиальный вопрос — тогда я сама, — произношу как можно спокойнее, стараясь звучать отстранённо, будто речь идёт не обо мне, а о ком-то другом. Подхожу к кровати, готовая забрать навязанное. — Принципиальный, — отвечает Мария, и уголки её губ чуть заметно поднимаются в сдержанной улыбке. Я рывком подхватываю одежду и, не сказав больше ни слова, направляюсь в ванную. Раздеваться перед ней я не стану, а она и не собирается уходить — стоит так, будто её присутствие в комнате неизбежно. Молочное платье, которое она выбрала, выглядит аккуратно, даже красиво, и спорить здесь бесполезно. Да и толку? Если бы я могла, я бы носила в этих стенах горнолыжный костюм, для того, чтобы раздеть меня, ушло полчаса, сводя на нет все грязные планы. Ткань мягко ложится к коже, обволакивая её неприятной нежностью, лёгкая юбка значительно выше колен, лиф подчёркивает фигуру так, что это кажется издевательством. С отвращением отмечаю, насколько униженно себя чувствую в этой одежде. Наряженная, словно действительно кукла, для которой уже подготовили витрину. Поднимаю взгляд на зеркало и встречаюсь с собой. В отражении — злые глаза, страх, усталость, непринятие. Не хочу этого. Хочу домой. Хочу забраться под собственное одеяло, спрятаться от всего, от всех, закрыть глаза и больше никогда не выходить за пределы своего мира. Заставляю себя удерживать слёзы, уже наползающие на глаза, окрашивая голубизну воспалённым красным. Повторяю мысленно, как заклинание: не вредить себе ещё больше. С усилием натягиваю на лицо маску отрешенности, плотно приглаживаю короткую юбку и выхожу из ванной, не зная, что именно предвещает этот день, начавшийся так рано и уже успевший лишить меня последних сил. Мария стоит у открытого шкафа, перебирает что-то среди одежды, оборачивается лишь тогда, когда замечает меня краем глаза, и её короткий, удовлетворённый кивок становится знаком, что всё сделано так, как должно. Опускаю взгляд и только тогда замечаю у её ног пушистые светлые тапочки. Такой мелкий штрих, но он обжигает сильнее слов: если бы меня оставили здесь ещё и босой, это стало бы верхом унижения. — Обувайтесь и пройдёмте. Вас уже давно ждут, — произносит управляющая и указывает взглядом на дверь, которая для меня всё это время оставалась закрытой, непреодолимой границей. — Кто ждёт? — голос предательски дрогнул. Тревога разрастается в груди, потому что мысль о том, что за этой дверью может быть кто-то ещё, помимо него, кажется невыносимой. Если бы речь шла о «мистере Райли», будь он вновь дважды проклят, Мария сказала бы сразу. Значит — кто-то другой. Но кто? — Несколько врачей, — спокойно отвечает она. — Осмотр. Нужно понять состояние вашего здоровья на данный момент. Слова достигают сознания не сразу, и потому глаза сами собой расширяются в изумлении, дыхание сбивается, а сердце делает болезненный рывок. Врачи. Осмотр. Я слышу её, но не верю своим ушам. — Нет, я не хочу. Я полностью здорова, не нужно меня осматривать, — пячусь назад, отступая шаг за шагом, и если уж придётся загонять себя в угол, то пусть это будет ванная. Пусть там нет замка, но я готова держать оборону до последнего, лишь бы не оказаться по ту сторону открытой двери. — Конечно, вы здоровы. Но проверить нужно. Прошу, — отвечает Мария всё тем же ровным тоном и, подойдя к двери спальни, бесстрастным движением поворачивает ручку. Широкий проём распахивается передо мной, и её жест в сторону выхода выглядит приказом, даже если произнесено это вежливое «прошу». — Нет. Я никуда не пойду, — отрезаю и сердце болезненно сжимается от осознания, что моё упрямство может обернуться чем-то куда хуже. Подсознательно понимаю: она не станет бегать за мной, не станет унижаться до погони. Но я уже не доверяю инстинктам, поэтому резко открываю дверь ванной, остаюсь у порога, готовая в любой момент метнуться назад и захлопнуть её, даже если знаю, что эта тонкая преграда не остановит никого. Держусь за ручку так крепко, что пальцы побелели, и при этом чувствую строгий, оценивающий каждое моё движение взгляд. Её недовольное покачивание головы будто подчеркивает: для неё всё это — всего лишь спектакль, уже второй акт в том же жанре. — Мисс Лонг, — в её голосе появляется иная интонация, пауза становится почти осязаемой. Она подбирает слова так тщательно, будто взвешивает каждое, словно ищет формулу, которая сломает моё сопротивление. И в то же время я слышу в этом полную угрозы паузу , ещё не произнесённой, но готовой прозвучать в любую секунду. — Вы пойдёте. Если нужно… я могу применить силу. — Вы меня ударите? — нахмурив брови, спрашиваю я, и сам вопрос звучит нелепо, почти смешно, но внутри нет ни капли уверенности, что этого не может произойти. Я не знаю, что ждёт меня впереди, какие границы здесь существуют и существуют ли они вообще. Может быть, и такое, что физическое насилие здесь — обыденность, привычная практика для этого ублюдка, а её слова о «применении силы» означают, что против меня вправе действовать каждый, кто пожелает. — Ни в коем случае, — Мария поднимает брови, словно услышала несуразицу, что не стоит даже обсуждения. — Однако мистер Фостер может прислать для меня помощника. И он с лёгкостью доставит вас вниз. — Мария… прошу… просто отпустите меня, — снова, в который раз, прошу я, частично скрываясь за дверью ванной, пока холодный мрамор пола обжигает босые ступни. — Не доставляйте себе неприятностей, — твёрдо, и это спокойствие давит. Понимаю, что отчасти она права — неприятностей у меня уже слишком много, и каждое новое столкновение лишь добавляет к ним ещё. Но добровольно идти на «осмотр» я не могу. Сама мысль о том, что кто-то посторонний будет касаться меня, измерять, проверять, фиксировать, — вызывает отвращение. Встречаю её взгляд и упрямо качаю головой, отказываясь, в ответ слышу лишь тяжёлый вздох, будто она заранее знала, что всё закончится именно так. Её пальцы медленно скользят к карману, и в следующую секунду на свет появляется предмет, который приковывает ко мне взгляд — телефон. Заветная вещь, запретный ключ ко всему внешнему миру. Сердце срывается в бешеный ритм, а в голове мгновенно возникает мысль: вырвать устройство, сбить её с ног, захлопнуть дверь ванной и вызвать все возможные службы. Адрес легко определить по карте, всего несколько движений пальцами — и спасение станет реальностью. Адреналин плескается в крови и я уже делаю шаг вперёд, готовая рискнуть, но в этот момент Мария поднимает глаза, переводя взгляд на меня, выражение становится настороженным, и я мгновенно замираю, хмурюсь, внутренне собираясь. Всё обрывается в тот момент, когда она убирает телефон обратно в карман. — Мария… дайте мне телефон, — в голосе нет прежней мольбы, теперь это требование, обёрнутое в мягкий тон, но с явным предупреждением внутри. Делаю ещё один шаг тихий вперёд и уже оцениваю свои шансы, но быстрые, тяжёлые, приглушённые шаги раздаются совсем рядом, и я вздрагиваю всем телом, боязливо отступаю назад, понимая, что момент упущен, что всё развалилось в одно мгновение. Сейчас — нет, но сам факт того, что у неё есть телефон в кармане, рождает внутри твёрдую уверенность: однажды это получится. Она ещё не раз придёт в эту комнату. Прячусь за дверью ванной и обеими руками крепко хватаю ручку. Все мышцы натянуты, как струны, и я слушаю, ловлю каждое слово за дверью, готовая держать её изо всех сил, пока хватит дыхания. — Мисс Лонг, — голос управляющей звучит за дверью и я сильнее сжимаю холодный металл, ощущая, как он становится скользким от пота. Ладони вспотели от напряжения, от страха, от осознания неизбежности. — Выходите. Молчу, нет смысла тратить силы на слова, которые ничего не изменят. Минута ожидания тянется бесконечно, пока резкий рывок не заставляет всё тело напрячься до предела. Хватка удерживает, дверь остаётся на месте, но сердце бьётся так громко, что его стук разносится в голове, заглушая всё вокруг. Второй рывок оказывается куда сильнее, я вскрикиваю, когда меня буквально вместе с дверью вырывают вперёд, и уже через мгновение сильные руки смыкаются на плечах, удерживая, не позволяя вырваться. — Я никуда не пойду! Отпустите! — крик вырывается из груди, срывается на отчаянный хрип, пока я извиваюсь в чужом захвате, словно пойманная добыча. Руки взлетают вверх, в отчаянной попытке дотянуться до лица мужчины и поцарапать, чьи пальцы вцепились в меня с железной хваткой, но он мгновенно перехватывает мои запястья, блокируя движение, лишая даже этой слабой возможности защищаться. — Мисс Лонг, достаточно, — спокойно произносит Мария, она смотрит на происходящее без тени сочувствия, будто перед ней не сцена насильственного захвата, а обыденная обязанность. Она видит моё отчаянное сопротивление и всё же отдаёт распоряжение, обращаясь к мужчине: — Тогда несите. Хватка усиливается, и меня легко, без труда, поднимают, закидывают через плечо, снова. Ладони бьют по его широкой спине, звук отдаётся глухим эхом, но сил недостаточно. Кусаться я даже не пытаюсь — прошлый раз доказал бессмысленность этого, всё, что остаётся, — колотить руками и кричать, вымещая в этом все свое несогласие. Но едва ступни охранника ступают на лестницу, едва я ощущаю резкое движение вниз, головная боль вспыхивает в висках так ярко, что перекрывает всё остальное. Крик обрывается сам собой, руки опускаются, теряя силу, и я, тяжело дыша, прижимаю ладонь к лбу, пытаясь хоть немного снизить мучительное давление. Глаза закрываются, и вместе с этим я позволяю телу замереть, прекращая любое сопротивление. Остаётся только терпеть, пока он несёт меня вниз, а внутри пульсирует глухая боль и пустота. — Болит голова? — слышу над собой голос Марии, он словно догоняет по ступеням, пока меня несут вниз. Она идёт следом, но я не отвечаю, замыкаясь в себе и сосредотачиваясь на том, чтобы не потерять остатки контроля. Жаловаться бессмысленно, здесь никто не станет жалеть или проявлять участие, даже если признаюсь, что боль разрывает виски, это ничего не изменит. Всё, что мне действительно нужно, — это поесть, наконец уснуть хотя бы несколько часов и попытаться успокоить бурю внутри. — Аккуратно, — слышу теперь мужской голос, и невольно напрягаюсь, когда крепкие руки ставят меня на ноги, удерживая так, чтобы я не упала. Одна рука остаётся на моём запястье, надёжно фиксируя, словно я могу броситься наутёк, хотя бежать здесь некуда. Мария тем временем подходит ближе и ставит к моим ногам пушистые тапочки, которые всю дорогу несла с собой. Я не спорю ни о чём — просто молча обуваю их, лишь бы не привлекать к себе лишнего внимания. — Не уходите от двери, Грег. Если нужно будет — я вас позову, — мужчина кивает, всё ещё не отпуская мою руку, а затем Мария открывает передо мной дверь. — Прошу, мисс Лонг, проходите. Она заходит первой, а охранник слегка подталкивает меня вперёд, стоит мне переступить порог, как он отпускает запястье и тут же закрывает за мной дверь, оставаясь снаружи. Внутри пахнет стерильностью, едва уловимый запах чистящих средств и медикаментов цепляется за обоняние. Просторное помещение, светлое и слишком яркое. Несколько металлических столов, шкафчики с медикаментами вдоль стены, и впереди, ближе к центру, возвышается что-то, похожее на кушетку, только выше обычного. Вид этого предмета сразу вызывает неприятное сжатие внутри, пугая своей функциональностью. В голове начинают роиться тяжёлые мысли. Что это? Для чего? Для кого? Пугающее подозрение впивается в сознание — похищение, чёрный рынок, торговля органами, суммы, о которых я слышала лишь в фильмах. А теперь… вдруг именно это и есть реальность? Стоит взгляду зацепиться за аппарат УЗИ, как горло перехватывает. Я сглатываю вязкую слюну, в груди поднимается паника, глаза наполняются влагой, готовой сорваться наружу. Ещё мгновение — и я разрыдаюсь прямо здесь, потому что мысль о том, что всё это действительно может оказаться правдой, кажется невыносимой. — Изабелла, добрый день, — женский голос разрезает тишину, возвращая меня в кошмарную реальность, пока я всем телом прижимаюсь к стене, стараясь слиться с ней и исчезнуть. — Меня зовут доктор Айвори. Это доктор Уэст и медсестра миссис Тефф. Глаза, расширенные от ужаса, тут же выхватывают из пространства несколько фигур в белоснежных халатах. Всё внутри холодеет, кровь будто уходит из лица, и я понимаю, что становлюсь бледнее этих стен. Горло резко пересыхает и язык не поворачивается, чтобы произнести хоть слово. Мысли обрушиваются лавиной: неужели именно так всё и устроено? Не грязные подворотни и сомнительные люди с ножами. Нет. Здесь, в таких вот закрытых и скрытых от чужих глаз помещениях, всё обставлено чисто, стерильно, правильно. И кто скажет, что это не фабрика, где людей разбирают по частям? — Мы вас осмотрим, хорошо? — мягко спрашивает доктор Айвори. Светлые волосы убраны в аккуратный пучок, на лице — доброжелательная улыбка, будто она предлагает что-то естественное и привычное. — Присаживайтесь на кушетку. Мои ноги будто приросли к полу, они отказываются слушаться, не двигаются, даже когда я мысленно приказываю им сделать шаг. Воздух перестаёт наполнять лёгкие, каждый вдох даётся всё тяжелее, в ушах начинает звенеть. Всё вокруг кружится, и кажется, ещё немного — и я потеряю сознание прямо сейчас. — Мисс Лонг, — вмешивается Мария, и её голос возвращает мне реальность. Она подходит ближе, берёт меня под руку и уверенно ведёт вперёд, не позволяя сопротивляться. Её хватка не грубая, и уже через несколько секунд я оказываюсь на краю высокой кушетки. — Это просто осмотр. Успокойтесь. Все в комнате видят, как я дрожу, но никто не собирается останавливать происходящее. Мария отходит к двери и опускается на стул, освобождая пространство для доктора Айвори. — Как вы себя чувствуете? — спрашивает она доброжелательно, и я с усилием заставляю ответить. — Голова болит, — слова даются едва слышно, а взгляд скользит по помещению, отмечая всё новые и новые детали, которые пугают сильнее, чем нужно. — Давно болит? Часто такое бывает? — доктор отходит к шкафчику, достаёт тонометр. — Несколько часов… редко, — почти шёпотом произношу я, пока она закрепляет манжету на моей руке. — Сейчас посмотрим, что с давлением. Во время измерения не говорите, это займёт минуту, — говорит она, нагнетая воздух грушей. Слушает удары сердца, следит за стрелкой прибора, а я упрямо упираю взгляд в пустоту, чтобы не разреветься. — Знаете своё давление? — спрашивает и я едва заметно отрицательно качаю головой. — В любом случае, сейчас оно немного повышено, плюс тахикардия, — спокойно констатирует Айвори. — Переживаете о чём-то? Слова звучат почти буднично, но внутри всё рвётся наружу — дыхание сбивается, сердце колотится, и я понимаю, что вопрос риторический. Она ведь прекрасно видит, в каком я состоянии. — Меня похитили, — выдыхаю тихо, почти беззвучно, надеясь, что Мария, сидящая у двери, не расслышит. — Ох, будь я мужчиной, тоже бы не устояла, сама бы такую красавицу украла, — смеётся доктор, и в её голосе слишком много лёгкости. Я не реагирую. Шутка пролетает мимо, не задевая ничего внутри, потому что сейчас ничего смешного нет и быть не может. — Элисс, возьмите кровь, а потом дайте успокоительных капель и ибупрофен. Четыреста. Изабелла, пожалуйста, присядьте на стульчик, — произносит она мягко, будто разговаривает с ребёнком, и я, не чувствуя ватные ноги, поднимаюсь и пересаживаюсь, едва удерживая равновесие. Медсестра, чьё имя я уже успела забыть, спрашивает, боюсь ли я вида крови, качаю головой, и она без лишних слов обрабатывает кожу спиртом. Холод проникает внутрь, игла впивается в вену, и всё происходит механически. Я не сопротивляюсь, всё вокруг словно окутано дымкой, звуки приглушены, движения размыты, в голове остаётся лишь навязчивый гул, одна-единственная мысль, что колотит в висках: меня разберут по кускам, и я исчезну навсегда, проданная на чёрном рынке. Когда процедура закончена, меня возвращают обратно на кушетку. Горькие капли, явно на спиртовой основе, ложатся на язык тяжёлым привкусом, тут же следом таблетка ибупрофена и стакан воды. Я пью автоматически, не думая, лишь бы смыть эту горечь. Доктор Айвори начинает тщательный осмотр, скрупулёзно проверяет всё, что возможно. Её пальцы, стетоскоп, холодные прикосновения. Она сосредоточена, внимательна до мелочей: неврологические тесты, дыхание, сердце, рефлексы. Потом — переход к аппаратуре. Сначала кардиограмма: липкие датчики, длинная лента с зигзагами, которые для неё говорят больше, чем для меня. Ультразвуковой сканер, с которым она так же дотошно проходит всё тело, будто ищет мельчайшие отклонения. Её негромкое бормотание я почти не слышу — мысли заняты другим. Перед глазами стоят лица родителей. Как они будут искать. Как никогда не найдут. Как будут жить с мыслью, что я исчезла без следа, а моё тело… разобрали, уничтожили, продали. — Здорова, — наконец произносит она, снимая перчатки и улыбаясь, словно подытоживая обычный профилактический осмотр. — Но успокоительное нужно пропить. И немного отдохнуть. С этими словами она, всё такая же спокойная и доброжелательная, вместе с медсестрой покидает помещение, оставляя после себя запах спирта и стерильности. А я остаюсь. Наедине с Марией и ещё одним доктором, чьё присутствие только усиливает тревогу, потому что никто не объясняет, что будет дальше. — Изабелла, меня зовут Нэнси, я врач-гинеколог. Кресла у нас, к сожалению, нет, поэтому процедура может быть немного неудобной, но ничего страшного, — её голос звучит профессионально и даже мягко, но каждое слово бьёт. Тошнота подкатывает к горлу, дыхание сбивается, и я не могу оторвать взгляд от темноволосой женщины в белом халате. Она спокойно натягивает перчатки, проверяет аппарат, нажимает на кнопки, и этот вид рушит последние остатки самообладания. Внутренние картины смерти и расправы, которыми было заполнено сознание, вмиг сменяются другой, ещё более реальной угрозой. Реальностью, где моё тело собираются осмотреть чужие руки, без объяснений, без права сказать «нет». — Я не буду. Я не хочу. Нет! — громче, чем я рассчитывала. Поднимаюсь, пятясь назад, и в нескольких шагах оказываюсь почти у двери. Мария оказывается передо мной, заграждая путь. Её взгляд тяжело ложится на меня, строгий и в то же время понимающий, будто внутри неё тоже идёт борьба. — Мисс Лонг, прошу вас, — говорит она, тщательно подбирая слова. — Давайте… обойдёмся без посторонней помощи в этом. Я понимаю, что она тоже не считает это правильным. Понимаю, что выбора нет. Ни у неё, ни у меня. — Не нужно… пожалуйста, не нужно, — умоляю, хватая её за руки, словно пытаясь остановить, удержать, вырвать хоть каплю милости. В глазах всё мутнеет, сердце стучит так, что дыхание сбивается, а мысль о том, что придётся лечь под чужие руки, вызывает почти физическую боль. — Белла… — тише, почти шёпотом произносит Мария, и в её голосе на секунду слышится не приказ, а просьба, пока мои слёзы текут по щекам бесконтрольно, горячие, оставляющие за собой влажные дорожки. — Прошу вас. — Я не хочу… пожалуйста. Мария, не надо, — слова рвутся наружу вместе со всхлипами. Я готова вновь опуститься перед ней на колени, лишь бы избежать этого. Лишь бы никто не прикасался ко мне. — Это нужно. Один раз, и всё. Просто осмотр, мисс, не более, — отвечает Мария, и её голос не поднимается, но в нём слышится железо. Она возвращает меня к кушетке, где уже сидит врач, наблюдающая за всей сценой. Нэнси молчит, её глаза внимательны, но она не вмешивается, позволяя происходящему разворачиваться само по себе. — Пожалуйста… — шёпотом вырывается из горла, когда меня усаживают на край холодной поверхности. — Просто осмотр, и всё, — повторяет Мария уже тише, будто понимая, что мои силы на исходе и истерика готова прорваться в любую секунду. — Я ничего нового для нас не сделаю, — наконец вмешивается Нэнси. — Вы ведь уже бывали у гинеколога? Киваю, вытирая ладонью новые солёные дорожки, что без конца текут вниз. Да, бывала. Но это было совсем другое. Одно дело — прийти на плановый приём, стиснуть зубы и смириться, потому что это твой выбор, твоя инициатива. И совсем другое — оказаться здесь, после похищения, под чужим контролем. Понимая, что цель этого осмотра не забота о моём здоровье. Ублюдок просто хочет убедиться, что может безнаказанно трахать свою «куклу», не рискуя ничем. Это унизительно, подло, грязно, мерзко. Настолько мерзко, что желудок сводит судорогой, и кажется, будто вот-вот вырвет прямо здесь, на белый пол. Обнимаю себя руками за плечи, прижимаю ладони крепко, будто так могу защититься, сдержать дрожь. Мария остаётся на месте, не приближается. Она ждёт, смотрит и даёт мне время, чтобы я сама сломалась, чтобы перестала сопротивляться. Я понимаю это слишком ясно: она не хочет прибегать к посторонней помощи, но если потребуется — сделает, позовёт тех, кто удержит меня на месте, пока будет проходить этот варварский «осмотр». И в этот момент ясно осознаю, что моё согласие никому не нужно. Оно вообще ничего не значит. Здесь важен результат, а не моя воля. Людям платят за их работу, скорее всего, платят так, что мораль уже давно перестала существовать. И я впервые ловлю себя на том, что вижу этот мир совсем иначе. Вот он какой — мир, где за деньги можно купить даже то, что всегда должно было оставаться неприкосновенным. Женщины терпеливо ждут, никуда не торопят, выжидают, пока я немного успокоюсь и «сама» соглашусь. Несколько минут я будто застреваю в одном и том же круге — взвешиваю все за и против, ищу хоть какую-то лазейку, но в конечном итоге осознаю очевидное: выхода нет, выбора нет. Остаётся только кивнуть. Горький, тяжёлый кивок, за которым следует порция внутренней боли, такой едкой, что внутри всё выворачивает. Это не согласие, это капитуляция, ощущение, что тебя раздавили, разжевали, выплюнули, а после ещё и растоптали, превратив в ничтожный, грязный след на полу. Когда начинается осмотр, я стараюсь отрешиться. Отдалить всё, что происходит, вытолкнуть мысли и сделать вид, что это просто врач, обычная больница, плановый приём, на который я сама записалась. Стараюсь внушить себе, что это добровольно, что это моя инициатива. Но стоит закрыть глаза — и слёзы сами катятся по щекам, скатываются к вискам, теряются в волосах. Время от времени меня прорывает всхлипами, которые невозможно заглушить. Нэнси понимает всё без слов. Она не перегружает ненужными комментариями, не пытается сгладить ситуацию пустыми фразами, как это делала Айвори. Она просто делает свою работу — быстро, профессионально, сдержанно. Холодный гель на коже, движения датчика, сначала снаружи, затем унизительно внутри, сухое бормотание про результаты УЗИ. Настолько унизительно, что я просто лежу с закрытыми глазами, не желая ничего из этого видеть, но ощущения крайне омерзительны. Потом — сам осмотр, мазки на анализы, всё без задержек. Для неё это рутинно, а для меня каждая секунда превращается в новый слой боли. Внутри будто образуется пропасть, заполненная пустотой и разочарованием, которая всё расширяется и поглощает всё вокруг. Все те ужасы, что я накручивала себе в голове, все картины про чёрный рынок и органы — это оказался бред измученного сознания. Он не собирается этого делать. Он готовит меня к другому. И понимание того, что именно ждёт впереди, оказывается страшнее любой хирургической смерти. Потому что перспектива умереть под скальпелем уже не кажется такой ужасной — проще было бы подарить жизнь кому-то своим сердцем или почками, чем оставаться здесь, в сексуальном рабстве у человека, который не постеснялся проверить меня перед использованием. Когда Нэнси наконец произнесла: «Закончили. Всё хорошо», — я едва осознала смысл этих слов. Дрожащие ноги с трудом коснулись пола, и первым, что я сделала, было резкое, почти истеричное движение — вытереться и натянуть на себя нижнее бельё, которое всё это время сжимала в ладонях так, что костяшки побелели. Ткань казалась единственной возможностью вернуть себе хотя бы иллюзию защиты. Мария всё время тактично отворачивалась и не наблюдала, давая возможность пройти через унижение в тишине, но как только заметила моё бледное, обессиленное лицо, подошла ближе и, не говоря ни слова, положила ладонь мне на спину, направляя меня к выходу. Я подчинилась, потому что в тот момент не могла сопротивляться даже этому. Коридор до второго этажа мы проходили уже в привычном сопровождении охранника, который всё время стоял под дверью, словно тень, ожидая приказа. В его услугах больше не было необходимости, но он продолжал идти рядом, создавая ощущение, что даже путь обратно в комнату — это часть конвоя. Стоило двери за моей спиной закрыться, я не удержалась. Сделав несколько шагов в центр спальни, опустилась на колени, а затем и вовсе рухнула на пол. Ладони вцепились в холодный паркет, лоб склонился вниз, и слёзы полились градом, пропитывая светлое дерево. Плакала так, что не оставалось сил дышать. Каждый вдох превращался в яд, прожигающий лёгкие изнутри. Дело ведь даже не в самом осмотре. Это можно было бы вынести, если бы он имел медицинский смысл. Важно было то, ради чего всё происходило. Я понимала изначально, к чему всё идёт, но одно дело — догадываться, и совсем другое — ощутить, как эти точки соприкосновения становятся всё ближе, как они уже касаются тебя. От этого больно физически, даже если самого ужаса ещё не произошло. Мозгу всё равно — реальность ли это или лишь воображение. Сон, воспоминание, мысль, или настоящее — он проживает всё одинаково. Те эмоции, которые накрывают, так же реальны, так же разрушают изнутри. И даже если прямо сейчас не было изнасилования, в голове оно происходит снова и снова. На старые шрамы накладываются новые образы, детали становятся всё отчётливее, как будто я проживаю это каждый раз заново. Душа корчится от этого, тело колет в тех местах, где ничего ещё не было, но где боль уже чувствуется. Долго оставаться на полу я не могу — желание смыть с себя эту липкую грязь, эти мерзкие прикосновения, следы чужих рук и холодных приборов вспыхивает настолько резко, что отдается во всём теле. С усилием поднимаюсь, ноги подкашиваются, походка неуверенная, но я всё равно бреду в ванную, туда, где час назад тщетно пыталась найти защиту. Сейчас это место снова кажется единственным спасением, даже если стены не способны укрыть физически, они хотя бы дадут иллюзию уединения. Платье скользит вниз, падая к ногам, и ткань кажется такой же чужой, как и всё здесь. Нижнее бельё я срываю и швыряю в сторону корзины с такой ненавистью, будто вместе с ним могу выбросить саму память о том, что было. Мне всё равно, что чистого у меня с собой нет — сейчас важнее избавиться от того, что прожигает тело отвратительным ощущением. Горячая вода ударяет по коже, струи обжигают, и я подставляю под них всё тело, позволяя им смывать то, что кажется несмываемым. Пеной тру себя до красноты, кожа горит, но остановиться невозможно. Я растираю каждый участок, пока не остаётся ощущения, что внутри ничего, кроме огня и усталости. Хочется раствориться в этой воде, чтобы не существовать. А ещё лучше — захлебнуться, уйти глубоко под воду и больше не подниматься. Наверное, в следующий раз я действительно просто наберу ванну и останусь в ней, потому что морально выдерживать всё это снова и снова уже невыносимо. Каким бы сильным ни считали человека, есть испытания, которые нельзя пройти. Они не задуманы для преодоления. Они созданы, чтобы ломать, чтобы превращать тебя в мученика, в грешника, который не выдержал тяжесть и пал. Если жизнь — это постоянные падения, постоянное насилие и необходимость вставать вновь, то я знаю: второй раз я уже не поднимусь. Нет сил собирать себя из осколков. Эти осколки режут пальцы до крови, впиваются так глубоко, что становятся частью тела. Их невозможно достать, и приходится жить с ними, каждый раз задевая старую рану и заново ощущая ту же самую боль. Стою под водой до тех пор, пока позволяет слабость. Сколько могу — столько и остаюсь, пока ноги не начинают подгибаться, а дыхание не становится тяжёлым. Выключаю кран и, шатаясь, обматываюсь мягким полотенцем. Запах геля для душа ударяет в нос, сладкая ваниль, которая раньше могла казаться нейтральной, приятной специей, теперь вызывает отвращение. Отныне этот аромат будет ассоциироваться только с грязью — от него тошнит, и тошнота едва сдерживается. Руки дрожат, когда я сушу волосы под горячим воздухом фена. Вибрация проходит по всему телу, и я понимаю: причина в банальном истощении. Сахар упал, организм пустой, в нём не осталось ничего, кроме усталости. Если не поем, можно легко упасть в обморок, и это будет не слабость, а закономерный итог всего пережитого. Стресс не отпускает, он словно специально ищет новые пути, чтобы довести меня до грани. И страшно признать, но я чувствую — когда-то у него действительно получится. Натягиваю то же самое платье, что было на мне утром. Ткань неприятно ложится на кожу, но это всё же лучше, чем оставаться в одном полотенце. Горький опыт прошлого не забыть: тогда, в моей квартире, он оказался внутри именно в тот момент, когда я позволила себе слабость выйти не одетой. Сейчас я в его доме, где он может появиться в любой момент, и здесь подобного допускать нельзя. Даже если одежда для него не преграда, так спокойнее. Лицо остаётся пустым, когда я выхожу из ванной. Пустым же оно остаётся, когда натягиваю первые попавшиеся трусики. Внутри всё так же разбито, когда взгляд падает на поднос с завтраком, оставленный на кровати. На секунду колеблюсь, но потом решаюсь: сырники с фруктами и кофе исчезают быстро, без вкуса и удовольствия. Если я хочу бороться, нужны силы. А если не есть — их не будет. А мне есть за что бороться, даже если сама эта борьба кажется безнадёжной. Бесстрастно откидываю одеяло, забираюсь на кровать и заворачиваюсь в плотный кокон. Тело ещё горячее после душа, но внутри всё остаётся холодным. Вода согрела кожу, одеяло укутало, но душа не откликается — она замёрзла. Сон накрывает почти мгновенно, как только я позволяю себе расслабиться. Измученное бессонной ночью и тяжелым утром сознание проваливается в темноту без сновидений, в спасительное ничто, где нет ни страха, ни боли, ни мыслей. Это не отдых, а скорее отключение, но даже оно становится благословением. Тело получает крошки ресурса, которых давно уже не осталось: все силы были выжаты, и я жила на пустом месте, в долгах перед собственным организмом. Просыпаюсь только к обеду — от лёгкого, почти осторожного прикосновения к плечу. Резко дёргаюсь в сторону, сердце тут же бьёт тревогу, готовое выскочить из груди, и первое, чего я боюсь — увидеть его. Виновника всего этого ада, того, кто теперь ассоциируется с каждым моим кошмаром. — Мисс Лонг, я принесла обед, — голос Марии звучит ровно, и впервые за два дня он не пугает меня. Она не он. Да, она выполняет его распоряжения, да, её руки тоже связаны, но лично от неё не исходит боли. Она просто часть системы, часть механизма. И в том состоянии, в котором я нахожусь сейчас, даже эта капля спокойствия и предсказуемости воспринимается как глоток воздуха. — Спасибо, — отвечаю тихо, губы пересохшие, голос хрипловатый, но я сама замечаю, что головная боль отступила. Гордость внутри шепчет, что проще отказаться, что лучше бы послать этот поднос к чёрту, показать, что меня не купишь едой. Но здравый смысл и полное истощение говорят обратное. В отличие от утренних «осмотров», от этого обеда действительно есть польза. Организму нужно топливо, иначе я просто не выдержу. — И ещё, — Мария чуть приподнимает руку и достаёт из кармана блистер с таблетками. Одну выдавливает на салфетку, что лежит рядом с тарелками. — Это нужно выпить. Непонимающе смотрю на маленькую бледно-розовую таблетку, лежащую на салфетке, и с недоверием перевожу взгляд на женщину, которая всё так же неподвижно стоит рядом. Одно дело — выпить препарат, озвученный врачом, услышать диагноз, дозировку, объяснение. Пусть и это был врач, которого прислал он, но хотя бы звучало официально. Совсем другое — без разъяснений принять из её рук неизвестно что. Я сомневаюсь, что меня хотят отравить, но и проглотить непонятное лекарство просто так — слишком рискованно. — Что это? — спрашиваю серьёзно, уже не пряча подозрительности в голосе. Поднимаюсь выше, сажусь на постели в позу лотоса, прикрываясь одеялом. — Лекарство назначила доктор Уэст. Мысли начинают роиться в голове, цепляясь одна за другую. Доктор Уэст — второй врач. Гинеколог. Она сама говорила после осмотра, что со мной всё в порядке, её заключение звучало однозначно. «Здорова». Тогда зачем это? Лекарство дают больным, а я помню каждое её слово. Может быть, что-то нашли в анализах? Может, результаты не такие безупречные, как она сказала? Или меня даже не считают достойной знать правду? — Что за лекарство? — собственный голос становится твёрже и напряжённее. — Я здорова. И я не буду ничего пить. — Мисс, вы здоровы, — подтверждает Мария, и внутри на короткий миг что-то расслабляется, будто исчезает призрак возможного диагноза. Но это спокойствие длится секунду — она продолжает: — Это противозачаточные, их подобрала для вас доктор. Рот сам собой приоткрывается, дыхание сбивается. Слова обрушиваются лавиной, и в этой лавине слышится не забота, не профилактика — только приговор. Одно слово несёт в себе слишком много смыслов, и все они болезненные. Эти препараты назначают не потому, что ты больна. Их назначают потому, что предполагается единственный сценарий — я должна быть готова к тому, что он будет брать меня без защиты. Внутри мгновенно вспыхивает гнев, такой яркий, что едва не ослепляет. Унижение жжёт до тошноты. Вся комната будто сжимается, запах еды, который ещё недавно был источником слабого утешения, теперь становится триггером, усиливает комок в горле, подступающий к самому верху. Становится душно, воздуха не хватает, грудь будто стягивает раскалённой проволокой. — Я… я не буду это принимать. Я не собираюсь… — слова звучат прерывисто, язык заплетается от напряжения. Резко отталкиваю поднос, еда съезжает на край, а на поверхности остаётся влажный след от моей ладони. Руки дрожат, ладони потеют так, что удержать что-то невозможно. — Так нужно, — отвечает Мария всё тем же ровным тоном, и от её спокойствия внутри становится ещё хуже. Решение уже принято и моё «нет» ничего не значит. — Это он так сказал? — сквозь панику удаётся выдавить слова достаточно чётко, хотя горло сжимается так, что кажется, голос сорвётся в любой момент. Мне нужно знать, откуда пришло это распоряжение. Нужно определить того, кто действительно заслуживает всей моей отчаянной ненависти. Если это Мария — я сорвусь прямо здесь, наброшусь на неё с такой яростью, что уже не смогу остановиться. Если это Нэнси — она идиотка, которая решила, что таким образом выполняет «свою работу», будто это ещё одна рутина, один из десятков выездов к таким же девушкам в золотых клетках. Но если это сказал он… Тогда это самый низкий и самый подлый шаг, на который он мог решиться. Потому что в этом контексте изнасилование перестаёт быть единичным кошмаром. Оно превращается в систему. Это значит, что он собирается делать это не раз, а снова и снова. И что ещё страшнее — он даже не думает использовать какую-либо защиту. Ужас, который сидел внутри все эти дни и который я пыталась заглушить усталостью, волевым усилием, хоть какой-то видимостью равнодушия, возвращается с новой силой. Он прорывается наружу и накрывает с головой. Я чувствую, будто меня окунают в отвратительную жижу, в те самые помои, в которые он хочет превратить мою жизнь. Нет сил сопротивляться этой картине, потому что от неё становится очевидно: я не справлюсь. Я просто не смогу. — Да, — подтверждает Мария. — Это решение мистера Райли. Слова Марии вонзаются в сознание, как гвозди, окончательно прибивающие крышку к гробу, внутри которого остаюсь я сама. После них наступает давящая тишина. Будто всё вокруг замерло. Не слышно птиц за окном, не слышно тихого шелеста деревьев в лесу. Даже собственные мысли исчезают, остаётся лишь один-единственный объект — таблетка, аккуратно лежащая на белой салфетке. Я смотрю на неё, не мигая, словно в неё вместилось всё то будущее, которого я не хочу. Несколько минут я зависаю в этом пустом оцепенении, а Мария всё это время остаётся рядом. Она не уходит, не делает ни шага назад, будто её присутствие — часть давления, которое нельзя снять. И только когда в уши сквозь гул возвращаются звуки, я различаю её голос: — Вам нужно выпить лекарство. Сейчас. — Вы понимаете, зачем это? — спрашиваю я, и голос предательски дрожит. Не поднимаю взгляд, наоборот, опускаю голову ниже. — Конечно, — отвечает она коротко, кивком подтверждая очевидное. — Вы понимаете, что он собирается со мной делать? — задаю второй вопрос, и он звучит куда тише первого, но в нём вся суть. Ответа не следует. Мария выбирает молчание, и это молчание громче любых слов. Я никогда в жизни не чувствовала себя настолько слабой и беззащитной. За последний месяц я превратилась в раздавленный комок, в рыдающее, несуразное нечто, которое уже и само себе не верит. Я пролила столько слёз, что невозможно сосчитать, и всё равно они возвращаются снова. Проступают в глазах, застревают в ресницах, скатываются вниз и оставляют мокрые пятна на белоснежном постельном белье. — Это называется изнасилование, Мария, — хриплым, сорванным голосом произношу я, силясь удержать дыхание, которое всё время срывается на рыдания. — Я не хочу ничего из этого. Меня забрали со студенческой вечеринки, напоили чем-то и привезли сюда. А до этого он два месяца преследовал меня, шаг за шагом отравлял мою жизнь. Мария молчит, не уходит, не делает ни шага назад и, скорее всего, не уйдёт, пока его распоряжение не будет исполнено. Но и я не могу замолчать. Внутри слишком больно, душа рвётся на части, и слова сами прорываются наружу. — Я обращалась в полицию. Умоляла его оставить меня в покое. Строила планы, думала о будущем, хотела работать в органах опеки и помогать детям. Я готовилась к этому. А теперь… — голос предательски ломается, и в горле поднимается рваный, громкий всхлип. — Теперь из-за этого ублюдка я всё отложила. Я собиралась уехать в Бирмингем, к родителям, хотя бы на несколько месяцев, пересидеть там, подождать, пока он остынет и отстанет, а потом вернуться в Лондон и просто жить. Жалкий плач вырывается из груди. Я больше не пытаюсь его сдерживать, слёзы текут свободно. Пусть видит, пусть потом расскажет ему, кого он притащил в свой дом, какую беспомощную плаксу. Может быть, именно в этой слабости найдётся спасение. — Но он не отстал! — слова срываются на крик, и я прижимаю ладони к лицу. — Родители думают, что со мной что-то случилось, но они не знают, что именно. Полиция даже не начала поиски. Они думают, что я просто гуляю, что вернусь домой, когда надоест. А я… я неизвестно где, в доме с человеком, который собирается меня насиловать. Который хочет кормить меня таблетками, чтобы быть уверенным, что я не забеременею от него. Каждое слово жжёт, и вместе с ними внутри поднимается такая безысходность, что кажется — сама жизнь рушится прямо сейчас, и я не смогу её больше собрать. Мария остаётся рядом, но всё так же молчит. Я не знаю, причина ли в том, что ей нечего сказать, или же в том, что ей действительно всё равно. Может быть, она просто привыкла не вмешиваться, отстраняться, выполняя лишь приказы своего мистера Райли, гори он в аду. А может, ей и вправду наплевать на меня и на всё, что происходит. И, честно говоря, я даже не хочу знать ответа. Потому что в любом случае он будет для меня одинаково горьким. Отталкиваюсь назад, заваливаюсь на бок и натягиваю одеяло на голову, отрезая себя от всего вокруг. Не хочу видеть этот мир, не хочу смотреть на неё, не хочу ни есть, ни пить. Внутри расползается тяжёлое разочарование — не ужас и даже не паника, а именно разочарование и горе. Где-то глубоко тлела крошечная надежда, что всё это — нелепая ошибка, какая-то злая игра, которая в один момент оборвётся. Но теперь она окончательно разбита. Всё вокруг перестаёт иметь вкус, цвет, запах, смысл. Слёзы катятся по щекам, заливаются в волосы, капают на подушку. Воздуха становится мало, дыхание сбивается, грудь сжимается, и я задыхаюсь в этой молчаливой истерике. И, как ни странно, в этот момент я благодарна Марии лишь за то, что она не говорит ни слова. Она не пытается заставить меня проглотить эту таблетку силой, не подходит, не дёргает, не убеждает. Просто молча встаёт и уходит, оставляя меня наедине со своей болью, с тяжестью внутри и с этим проклятым подносом, который давит на нервы своим присутствием больше, чем любые слова. Так и проходит день, растворяясь в пустоте, которая давит на грудь и лишает ощущений времени. Он уходит медленно, вязко, превращаясь в череду мыслей и воспоминаний, чаще всего о прошлом, которое сейчас кажется единственным, что у меня осталось. Когда я закрываю глаза, привычные сцены прежней жизни встают передо мной так ярко, будто они и впрямь происходят здесь и сейчас, только не со мной. Всё выглядит так, словно я — зритель в кинотеатре, который наблюдает за фильмом о чужой судьбе. В голове мелькают школьные коридоры, вечера в родительском доме, глупые разговоры о будущем с подругами, смех, слёзы, первые потери, травмы, маленькие трагедии. Этот фильм будто имеет предсказуемый конец, но именно там, где, казалось бы, наступает финал, сюжет сворачивает в неожиданную сторону, и вместо титров передо мной открывается кошмар, в который меня швырнуло настоящее. Затем мысли переносятся вперёд — в то, что ждёт меня в ближайшее время, и от этого становится ещё страшнее. Я не знаю, хватит ли у меня сил встать снова, если меня окончательно сломают. Не уверена, что смогу сыграть эту роль, подыгрывать ему и одновременно выживать в муках, которые будут изматывать и тело, и душу. Если бы я не знала, насколько этот опыт уничтожающий, может быть, я думала бы иначе. Но я знаю, и потому внутри пустота перемешивается с ужасом. Я пытаюсь найти хоть какие-то параллели, сравнить свою ситуацию с чужими несчастьями, чтобы убедить себя, что всё это не уникально, что люди проходят через боль и продолжают жить. Каждый день мир ломает кого-то ещё. Кто-то узнаёт о смертельной болезни и получает ограниченное время, наполненное страданиями. Кто-то теряет близких в аварии и пустота внутри уже никогда не заполняется. Кто-то получает травмы, которые лишают его шанса на нормальную, полноценную жизнь. Где-то идут военные конфликты, где люди теряют всё сразу: дома, семьи, саму веру в будущее. Кто-то остаётся без жилья, а кто-то навсегда живёт с призраками прошлого в виде инвалидности или помутнения рассудка. И всё же многие продолжают. Одни увязают в бесконечном самобичевании, другие ищут силы внутри себя или находят их во внешней поддержке. Кто-то, несмотря на всё, не сдаётся и старается сделать каждое оставшееся мгновение ценным. Я думаю об этом и понимаю: люди действительно умеют жить даже среди обломков. Вопрос только в том, смогу ли я. Но боль остаётся болью. Она не поддаётся сравнению, и в этом её жестокость. Для одного увольнение или уход любимого человека становится концом, границей, после которой остаётся только тьма и решение уйти самому. Для другого даже самая страшная потеря — гибель близких, разрушение жизни до основания — не обрывает путь, он всё равно встаёт и идёт дальше, сжимая зубы, перенося рану внутри. Мы все разные, и каждый несёт свою боль по-своему. Но она есть всегда, и она реальна для каждого. Судя по размеренному стуку каблуков, Мария вечером приносит ужин. Я не дотрагиваюсь до еды, и через какое-то время она забирает поднос таким же полным, каким принесла. Сегодня я не могу, сегодня всё внутри отталкивает мысль о еде. Но я знаю — завтра будет иначе. Завтра я проглочу эту чёртову таблетку, завтра съем и завтрак, и обед, и ужин, потому что иначе у меня не останется сил. Завтра я встану, приму душ, снова натяну на себя чужое платье и буду думать дальше — искать, хоть и без особой надежды, что в этих обстоятельствах можно сделать. Но сегодня я останавливаю всё. Сегодня я позволяю себе прожить этот день как утрату. Сегодня я даю себе право побыть пустой. А завтра я всё равно встану, потому что если сдамся — конец. Я зачахну здесь, растворюсь в этой клетке и, может быть, больше никогда не оправлюсь от этой потери, даже если потом меня вывезут за пределы этих стен. Он всё равно рано или поздно потеряет интерес. Так всегда бывает. Может, потому что я превращусь для него в пустую оболочку — безжизненную, серую, использованную, неспособную даже подняться на колени. А может, просто потому что я ему надоем, и тогда у меня будет шанс. Пусть я похороню всё это глубоко в себе, пусть буду годами вытаскивать изнутри осколки в бесконечных разговорах с психотерапевтами, но шанс есть. Я смогу жить дальше. Не так, как раньше, никогда уже не так. Но жить, а не уйти в суицид только потому, что оказалась слишком слабой, чтобы выдержать. Люди способны вынести куда больше, чем кажется на первый взгляд. Я читала истории, слышала рассказы, видела примеры — и каждый раз поражалась, как человек, потерявший всё, всё равно продолжал идти вперёд. А я? Смогу ли я выдержать это? Вопрос повисает внутри и не находит ответа. Но одно я понимаю точно: если я сдамся прямо сейчас, я уже никогда не узнаю. А узнать придётся. Может быть, именно в этом и заключается какой-то скрытый смысл жизни — проверка, испытание на прочность, цель свыше, если в такое ещё можно верить. Возможно, в прошлой жизни я была слишком слабой и сейчас должна пройти через всё это, чтобы доказать самой себе обратное. Поток мыслей резко прерывается щелчком замка. Сердце сжимается, но тело остаётся неподвижным. Я не поднимаюсь с постели, не отбрасываю одеяло, остаюсь там же, спрятавшись в плотной ткани. По шагам понимаю — это не Мария. Это он. Но во мне не остаётся сил даже на реакцию. Ни страха, ни сопротивления, ни попытки подняться. Только усталость, и я не уверена, что будет хуже: если он решит изнасиловать меня прямо сейчас, в том состоянии, когда я даже не могу бороться, или если он оставит меня на потом, позволив догнивать в собственной слабости. Матрас рядом с телом медленно прогибается, чужой вес давит сквозь простынь. Одеяло сдёргивается вниз, открывая моё лицо, горячее и красное от недавних слёз. Они уже высохли, но следы остались, как отпечатки прожитого. Я не двигаюсь. Смотрю без цели, в потолок, отстранившись настолько, что даже его присутствие рядом не прорывает этой пустоты. Он сидит рядом, а я просто лежу и смотрю ввысь, как будто меня уже нет. — Привет, девочка. Снова истерики? — его голос звучит устало, почти раздражённо, и мне хочется верить, что причиной этой усталости являюсь именно я. — Нет. Просто лежу. — Просто игнорируешь то, что тебе говорят? — вопрос, в котором нет запроса на ответ. Он риторический, и в нём ясно читается приговор: да, в его глазах я нарушаю установленные им правила, игнорирую порядки, веду себя «плохо». Веду себя так, что последствий избежать не получится. — Устала, — коротко бросаю я, даже не удосужившись посмотреть в его сторону. Сил нет даже на страх. Видимо, это задевает его, потому что в следующую секунду тёплая ладонь ложится на моё раскалённое лицо. Пальцы сжимают кожу, поворачивая голову, заставляя смотреть прямо в его глаза. И странно: я должна бы испугаться, должна чувствовать холод, злость или хотя бы напряжение. Но внутри пусто. Ничего нет. Всё, что можно было выжечь, уже сгорело. За последние полторы недели я истратила слишком много нервов, слишком много слёз, слишком много сил: его последний визит в квартиру Мишель, экзамены, выпускной, похищение, принудительный осмотр, унизительная проверка гинеколога, противозачаточные — и снова он, здесь, передо мной. Всё это накопилось, и теперь я просто больше не чувствую. Мои уставшие глаза встречаются с его сосредоточенными карими. Он вглядывается пристально, изучает, будто ищет что-то. А я впервые позволяю себе рассмотреть его лицо внимательно, без маски, под светом настольной лампы, которую он вновь включил. Свет падает резким углом, подчеркивая линии его скул, силуэт губ. Я не отвожу взгляд, пока он смотрит на меня, и каждый из нас отмечает для себя детали. Я замечаю его растрёпанные тёмно-русые волосы, которые при этом слабом освещении кажутся темнее обычного. Легкая щетина на лице, несколько тонких шрамов на коже: один тянется вдоль левой скулы, начинаясь у щеки, другой проходит по подбородку, не доходя до губ, ещё один едва заметен над бровью. Линии слишком ровные, слишком чёткие, и я боюсь представить, какими способами их можно было получить. Но жалости они не вызывают. Ни малейшей. Эти шрамы не портят его внешность, даже наоборот — они словно добавляют ему резкости. И даже если бы они портили, с его возможностями это не имело бы значения. Думаю, ему не составило бы труда завести рядом с собой женщину редкой красоты, если бы он этого захотел. Да что там, даже будь он простым парнем с улицы — в этом тоже не было бы проблемы. Ровный нос с лёгкой горбинкой, и я почти уверена, что он ломал его не один раз. Понятия не имею, чем именно он занимался и почему его лицо стало картой чужих ударов и собственных поражений, но ясно одно — всё это произошло не вчера. Может, в молодости ввязывался в драки, в неприятности, может, был тем, кто сам их искал. Впрочем, мне всё равно. Его прошлое не имеет значения. В человеке важно то, что внутри, а внутри у него всё прогнило насквозь. И если бы передо мной сейчас сидел мужчина с лицом без единого изъяна, с обложки журнала, я бы смотрела точно так же. Никак. Он же, в свою очередь, изучает меня. Знаю, что он видит — измученное, распухшее от слёз лицо, тени под глазами, красноту, которую я даже не пыталась скрыть. В ванной я видела на полке тональный крем, подходящий по оттенку, но мысль им воспользоваться не пришла. Зачем? Нет ни смысла, ни причины прикрывать то, что всё равно слишком очевидно. Бледная кожа, на которой особенно резко выделяются пересохшие губы, искусанные до боли. Они пострадали больше всего — я грызла их, пока рыдала, пока пыталась заглушить звуки, пока терзала себя в попытке хоть что-то контролировать. — Береги личико, кукла, — тихо произносит он, и его пальцы скользят по моей щеке. Кожа болезненно отзывается на это движение: она раздражена, пересушена от бесконечных солёных слёз, и прикосновение обжигает сильнее, чем должно. — Я хочу домой, — почти без эмоций, заранее знаю, что эти слова не имеют веса. Меня никто не отпустит. Саймон слабо усмехается, и эта усмешка больше похожа на привычный жест, чем на проявление чувств. Его большой палец скользит по моим губам, и они будто вспыхивают от этого прикосновения, становятся ещё горячее и болезненнее. — Знаю, — коротко, не оставляет пространства для продолжения. — Тогда зачем всё это? — задаю вопрос, вкладывая в него всё сразу: и похищение, и стены этого дома, и унижения, и сам факт его присутствия рядом. Я слегка отталкиваюсь назад, пытаясь уйти от его руки. Усмешка на губах не исчезает, но он всё же убирает ладонь от лица. Ответа я не получаю сразу. Ублюдок не торопится говорить, специально растягивает паузу. Его рука находит себе другое занятие — пальцы легко касаются моих волос, играют с тёмными прядями, резко контрастирующими с белым постельным бельём. Чувствую это ленивое движение и оно кажется ещё более унизительным, чем прикосновение к лицу. Отвожу взгляд, снова устремляя его в потолок, там, в безликой пустоте, легче раствориться, чем в его глазах. — Беспокоюсь за твоё состояние, — произносит он почти буднично. Хотелось бы возразить, сказать, что если бы он действительно беспокоился, то не держал бы меня здесь, не трогал бы, не разрушал мою жизнь. Но видимо, в его представлениях забота и насилие — одно и то же, и наши взгляды на это никогда не совпадут. — Это так теперь называется? — звучит пусто, так же, как и внутри. Вопрос, заданный больше для себя, чем для него. — Для твоего же блага. Я вновь перевожу на него взгляд, лишённый всякого выражения, и не нахожу там ничего, что хотя бы отдалённо напоминало бы о совести. Ни намёка на раскаяние, ни тени терзаний за то, что он делает. И от этого горько. Горько видеть человека, полностью уверенного в своей правоте, горько понимать, что его невозможно переубедить. И в этом, наверное, даже нет смысла — у меня нет ни сил, ни желания тратить воздух на пустые слова. — Уходи, — произношу наконец, смотря прямо в его тёплые, но холодные в сути янтарные глаза. В ответ он лишь усмехается, и эта усмешка режет сильнее любых слов. Но сегодня он сам не в духе, и это заметно. Рука, до этого лениво перебирающая мои волосы, делает последнее мягкое движение и останавливается. Он поднимается, отступает назад, и на прощание бросает коротко: — Только сегодня. Свет настольной лампы гаснет, и комната погружается в мягкое сияние луны, проникающей сквозь окно. Его шаги удаляются, стихая за дверью, тишина вновь накрывает пространство. Я позволяю себе закрыть глаза, тело наконец расслабляется, веря в обманчивую неприкосновенность этой ночи. «Только сегодня» звучит шатко и угрожающе, но у меня больше нет сил противиться усталости.