If I cannot bend the will of heaven, I shall move hell

— Значит, ты тот, кто пытается занять моё место? — сказал Чонин, протягивая руку с дружелюбной улыбкой.       Наклон его глаз, уголки губ, изогнутые вверх. Белые зубы, чуть выглядывающие наружу. Тогда, когда Сынмин видел его в последний раз, у него были брекеты.       Мозг Сынмина наполнился шумом и начал потрескивать. Феликс тогда что-то ляпнул про то, что они оба в одном месте — будто пересеклись два мира.

Он тогда ещё не знал, насколько прав оказался.

      Сынмин пробыл там недолго. Кажется, держался нормально, но в голове всё было таким комом, что он уже не уверен.       Кажется, он помнит, как вернул машину Минхо, но именно тогда мысли начали сыпаться.       Он вдыхает, дрожа, поднимаясь по лестнице к своей убогой квартире. Такое чувство, будто он сшит по швам и едва-едва держится.       Одного прикосновения оказалось достаточно, чтобы Сынмина снова отбросило туда — в каждый обожаемый и закопанный им момент. В каждую минуту боли, счастья.       Он помнит, как глаза Чонина сияли на свету, когда они давали друг другу клятву.       Помнит, как оцепенение медленно растекалось по телу, когда Чонин не пришёл.

Помнит наказание, что последовало потом —

      Сынмин с грохотом захлопывает дверь за собой, дыхание сбивается.       Он разворачивается, ладонями ударяется в дерево, будто только это удерживает его в реальности.

Он смотрел Сынмину прямо в глаза.

— Чёрт, — выдыхает Сынмин, прижимая лоб к двери, пытаясь удержать внутри ураган, но мысли продолжают рваться наружу.       Он думал, что готов к этому. Думал, знал, что будет делать, если Чонин не вспомнит.       Потому что... ну, это ведь было лучше, чем альтернатива.       Он проводит ладонью по щеке и почему-то удивляется слезам.       Такого срыва у него не было уже много лет.

Почему же сейчас всё разваливается, когда так важно держаться?

      Он сползает по двери, колени подгибаются. Его тело сжимается в проёме, как сломанная кукла, рыдания вырываются из груди.

Кажется, у него паническая атака.

— Соберись, Сынмини, — шепчет он, вцепившись рукой в волосы, тянет, надеясь, что боль вернёт его в реальность. Стук — раз, другой — кулаком по голове. Затем: — Соберись, Призрак.       Имя срабатывает. Оно вырезает из него всё лишнее, очищает, вытаскивает эмоции с корнем.       Хоть голос и его собственный, в голове звучит голос Ямы — и этого хватает, чтобы Сынмин поднялся и метнулся в ванную.

Сынмин почти ничего не ел за день, но остатки — в унитазе.

      Он снова покрыт потом, пока тело борется с выбросом адреналина — тем самым глубоко укоренившимся страхом, который Яма мог пробудить одной единственной фразой. Этим страхом можно было воскресить мёртвого.       Когда рвота стихает, он позволяет себе короткую передышку. Его тяжёлое дыхание гулко отдаётся в пустой ванной.       Он вдыхает и с усилием поднимается, колени всё ещё подгибаются.       Сдёргивает с себя рубашку, мокрую от пота, чуть не завязывает галстук в узел в попытке как можно быстрее избавиться от одежды. Всё плывёт перед глазами, когда он включает душ, и только тёплая вода, льющаяся сверху, начинает возвращать его в реальность.       Он тихо напевает себе под нос, вода струится по лицу. Струя заглушает звук, но вибрации в горле успокаивают.       Он провёл с матерью совсем немного времени, единственное, что помнит — её голос. Иногда её голос сливается с голосом Чонина, становится одним и тем же — тем, кто знал Сынмина до самого нутра, тем, кто всегда вытаскивал его, когда он балансировал на краю.       Теперь он снова там, на краю. И впервые за столько лет — Чонин был рядом. Но не с ним. Отдельно.       Прекрасный незнакомец. Все те части человека, которого Сынмин когда-то обожал, теперь под замком. Заперты. Больше не для него. Не прикасаться. Не чувствовать.       Он напевает громче, давит мысли внутрь. Вода стекает по коже, и он выходит из-под струи, концентрируясь на ощущениях.

Мелодия простая, тихая, без слов. Но она дарит немного покоя.

      Он избегает запотевшего зеркала, выходя из душа. Не стирает запотевшую поверхность, когда чистит зубы.       Ему не нужно видеть отражение. Он и так знает, что там — пустые глаза. Выражение, стёртое до основания. И клеймо прямо в центре груди, чтобы не забыл, кому принадлежит.       Будто он мог забыть. Будто он не отражение того, кем Яма его сделал.

Бездушным.

      Он сжимает кулак и осторожно идёт по квартире босиком, в пижамных штанах, сползающих с бёдер, и майке, наспех натянутой через голову. Беспорядок давит на нервы — последствия срыва.

На белой стене — след от его ботинка.

Он ставит обувь на место, аккуратно выравнивая её.

      Поднимает пиджак от костюма, разглаживает складки — раз, другой, третий.       Вздыхает, аккуратно складывает, мысленно помечая: завтра до работы — в химчистку.

Тянется за телефоном — и замирает.

Всё вроде бы как надо. И всё же…

      Сынмин за секунду сжимает пальцы на пистолете, смещает вес, двигается бесшумно.

Резко разворачивается, сердце колотится, взгляд бегает по теням.

— Хён был прав, он и правда хорош, — раздаётся голос. Щёлк — включается лампа, золотистый свет обжигает скулы фигуры в темноте.

В квартире — двое.

Их не было, когда Сынмин вернулся домой.

      Один сидит в кресле Сынмина с винтовкой на коленях. Второй копается на кухне, в шкафах за его спиной. — Да ты ещё и чёртов зожник, — бурчит тот. — У тебя тут вообще есть что-то съедобное? Я умираю с голоду, чувак.       Сынмин остаётся совершенно неподвижным. Он был абсолютно не готов к вторжению — хотя не должен был удивляться. С момента их первой встречи, он знал: эти люди не отпустят. Он знал на что шёл.

Такова цена.

— Да оставь ты его, Сон, — говорит первый. — Верхний левый шкаф, — хрипло произносит Сынмин, когда приходит в себя. — Там Чоко Пай. Моя слабость.       Они задерживают на нём взгляд, и только потом — ухмылки расползаются по их лицам.

Со Чанбин и Хан Джисон. Правая и левая рука короля — если говорить образно.

      Чанбин облизывает губы и подаётся вперёд. На нём кожанка и чёрная майка с глубоким вырезом. Его фигура в тёплом свете лампы в гостиной выглядит… грешно.       Через ключицы тянется тёмная татуировка, и Сынмин уверяет себя, что именно из-за неё его взгляд задерживается.

Просто внимание к деталям.

      У Джисона волосы длиннее, чем на последних фото, что видел Сынмин. Они зачёсаны назад металлическим ободком. Одет он похоже на Чанбина — только без кожанки. Чёрная майка задралась, обнажая возмутительно узкую талию и металлический штангу в пупке. В тусклом свете поблёскивает ещё один пирсинг — на брови, и Сынмин почти уверен: когда тот говорит, внутри рта тоже сверкает металл.

Пирсинг языка, скорее всего.

      Сынмин не может отрицать искру, вспыхнувшую в животе. Страх — и что-то другое, дерущееся за первенство.

Тем не менее, он остаётся спокойным.

      Кладёт пистолет на стол перед собой, взгляд не отрывается от Чанбина. Тот пожирает его глазами, как хищник, выслеживающий добычу. — Это что такое? — наконец спрашивает Сынмин. Голос чуть срывается, беспомощно.       Джисон оборачивается, откусив хрустящую оболочку уворованной сладости. Его язык скользит по зефирной начинке, и Сынмин сглатывает.

Да. Пирсинг языка. Без сомнений.

      Чанбин откидывается назад с усмешкой, закидывая руки за голову — вместе с оружием. — Назовём это собеседованием, — говорит он.