If I cannot bend the will of heaven, I shall move hell

      Сенсоры опасности у Сынмина были весьма тонко настроены, и хотя он всё ещё не чувствовал себя в безопасности, позволяя Хёнджину или Феликсу выйти из лифта, понимал, что удерживать их — это уже было бы слишком.       Предупреждение Минхо звенело тревогой во всей его системе, и этот звон не утихал, несмотря на возбуждённый крик Феликса или расслабленные плечи Хёнджина, когда они заметили мужчину, сидящего на их диване.

Банчан.

Всё, что он знал о нём, всплыло в памяти разом.

      Он был самым молодым главой банды в истории, который оставил такой след — пришёл в игру и за каких-то десять лет сумел склонить корейскую экономику в свою пользу.       Ему было всего 26, а это значит, что он начал управлять всем этим уже в шестнадцать.       Это не было стремительным взлётом — по крайней мере до пяти лет назад, когда «бродяги» наконец начали по-настоящему доминировать на сцене. Вычищая территорию, ранее занятые другими, и продолжая расширяться — без конца в поле зрения.       Никто не знал его прошлого или откуда он пришёл. Ходили слухи об иностранном происхождении, но даже команда Сынмина, имевшая доступ ко всем возможным международным базам данных, ничего не смогла найти.       Всё, что было о нём известно, начиналось с момента основания "бродяг" — всего трое мужчин, которые произвели фурор, захватив склад с оружием втроём против ста семидесяти вооружённых людей. Это было настолько дерзко, что главе якудза, которому принадлежал склад, понадобилось несколько месяцев, чтобы понять, что вообще произошло, и ещё дольше — чтобы среагировать.       Но Банчан за это время не сбавил обороты и не остановился. Он знал, что за ними придут. Он был готов.       Ключевых фигур банды "бродяг" можно было проследить довольно легко — Сынмин знал имена и прошлое сотен людей во всех регионах, где "бродяги" держали территорию, особенно лидеров, которых Банчан расставил, чтобы управлять всем: Ким Хонджун на севере, Чхве Субин на востоке, Ян Чонвон на юге и Ли Сангён на западе.       Тем не менее, его ближайшее окружение оставалось тесным и закрытым. Почти ничего не просачивалось наружу. Хёнджин и Феликс стали для Сынмина неожиданностью — он узнал о них случайно. И очень надеялся, что больше таких случайностей не будет. — Сынмин, верно? — произнёс Банчан с дружелюбной улыбкой. Это обезоруживало — быть так ласково рассмотренным мужчиной, о котором он знал, что тот преступник, и один из самых опасных. — Приятно, наконец, встретиться. — Да, конечно, сэр, — Сынмин заставил себя заговорить, бросая тревожный взгляд на Хёнджина и Феликса. У Феликса был тот самый раздражающе самодовольный вид, полное удовольствие от происходящего. Хёнджин же сохранил тщательно пустое выражение лица, наблюдая за Банчаном, анализируя, какую партию он сейчас ведёт. — Мне тоже, — добавил Сынмин.       Банчан тихо усмехается. Его волосы мягко спадают на лоб, выбившись из аккуратной укладки, которую он носил до этого, а под глазами тёмные круги — глаза человека, который редко спит спокойно. На нём остатки костюма: классические брюки, рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами и закатанными рукавами. Пиджак лежит на спинке дивана за ним. — Спасибо, что так старательно присматривал за моими любимками, — говорит Банчан, взглядом медленно скользя по ним. У Сынмина в груди шевелится знакомое чувство вины. Все трое — с покрасневшими, покусанными губами, затуманенными глазами. Красные следы украшают шеи Хёнджина и Феликса. Нет никаких сомнений в том, чем занимались двое других.

И в том, что Сынмин был частью этого.

Он сглатывает, язык невольно облизывает губы, горло пересохло.

      Тёмные глаза Банчана следят за этим движением, и он делает шаг вперёд, сокращая и без того крошечное расстояние между ними. Сынмин заставляет себя не отшатнуться, не дёрнуться, когда рука Банчана мягко поднимается и поднимает ему подбородок. — Ты был прав, Ликси, он и правда симпатичный, — с лёгкой улыбкой говорит Банчан. Сынмин чувствует, как заливается краской — унижение и одновременно всё ещё мучительное возбуждение. — Почему бы тебе не составить мне компанию, Сынмин, пока эти двое пойдут... приведут себя в порядок?       Его взгляд почти не отрывается от Сынмина, лишь мельком скользит в сторону, чтобы утвердительно кивнуть тем двоим. Хёнджин уже наполовину волочит Феликса за собой, когда Сынмин наконец может заставить себя отвести глаза от притягательного лидера.       Сынмин всю жизнь провёл рядом с опасностью, его чутьё было отточено до совершенства — он мог с одного взгляда на язык тела понять, есть ли у человека дурные намерения. Но рядом с Банчаном это чувство сходило с ума. Сознание Сынмина будто заполнялось ватой, когда тот на него смотрел. В Банчанe была какая-то собранная, спокойная уверенность — редкая в этом деле. От неё по спине Сынмина пробегал холодок.

Он назвал Сынмина красивым.

      Сынмин не был тщеславным — наоборот, он привык полагаться на свою внешнюю неприметность, на то, что его лицо легко терялось в толпе. Он сливался с фоном. Все комплименты, которые он когда-либо получал, всегда несли скрытые мотивы. Но сейчас он не мог понять, что за интерес у Банчана — и это сводило его с ума.       Банчан снова садится, раскинув ноги — слишком привлекательно, слишком приглашающе. Он жестом предлагает Сынмину присесть тоже, и на короткий, пугающий момент Сынмин решает, что речь идёт о его коленях.

Он неглубоко вдыхает и осторожно опускается на диван рядом.

Сынмин надеется, что Банчан не заметил, как задержался его взгляд.

— Слышал, ты служил в армии? — спрашивает Банчан небрежно. Ничего такого, чего бы не рассказывали ему Джисон и Чанбин, но его голос… в нём не было ни капли той стальной остроты, с которой обычно задают такие вопросы. Не было ощущения, будто у тебя пытаются вытащить душу, разложить её на части и вынести приговор. Голос Банчана был как мёд — густой, с искренним интересом, мягкостью, будто этот вопрос был задан не чтобы насторожить, а чтобы успокоить. — Некоторое время, да, — пробормотал Сынмин, чуть наклоняя голову вбок, будто ища, будто спрашивая. — Пока не демобилизовался, конечно. — С почётом, насколько я слышал, — с улыбкой отвечает Банчан. Он чуть подаётся вперёд, и стеклянный стол перед ним отзывается мягким движением: изнутри плавно поднимается платформа с несколькими графинами, наполненными жидкостью цвета меди. Банчан берёт один из бокалов. — Хочешь? — Нет, спасибо, — спокойно отвечает Сынмин, пристально наблюдая за ним, в ожидании малейших признаков подозрения. Он чувствует себя настороже, как будто его инстинкты притуплены просто от одного присутствия этого человека. Сейчас точно не сто́ит рисковать ещё большим их ослаблением. — Да и… мне нужно было вернуться домой. Моей сестре нужна была помощь. Поэтому я и устроился на работу к предыдущему работодателю. Они были очень добры, приняли меня, несмотря на скромные навыки. — Ты всегда так хорошо отзываешься о тех, кто тебя предал? — с приподнятой бровью спрашивает Банчан. — Ты был высоко награждённым офицером, который поднялся исключительно благодаря таланту и заслугам. Я бы не назвал это "неквалифицированным".       Сынмину теперь нужно было быть предельно осторожным — ложь грохотала в нём, будто барабанный бой, звучащий на языке. Он не понимал, почему именно этот человек, Банчан, будто видел его насквозь. — Я хорошо умею говорить правильные вещи, сэр, — сказал Сынмин с лёгкой, ироничной улыбкой. — Просто не так хорошо умею делать правильное. Или кого-то… в зависимости от ситуации.       Банчан рассмеялся, и Сынмин почувствовал, как жар на его щеках вдруг стал сто́ить того. Этот человек — тот, кого обязательно нужно держать в хорошем расположении духа. — Всё же, ты, должно быть, нашёл там что-то стоящее, раз остался дольше срока службы, — говорит Банчан, и Сынмин не может не уставиться на ямочки, углубляющиеся на его щеках, когда он улыбается. — Ты, в конце концов, довольно быстро продвинулся по службе. — Мне нужны были деньги, — спокойно отвечает Сынмин. Он счёл неуместным делать акцент на патриотизме — у него было стойкое ощущение, что здесь это не оценят. — И это то, что у меня хорошо получается. — Чанбинни такой же, знаешь ли. Прирождённый талант в этих вещах, — говорит Банчан, отхлёбывая из своего бокала. Аромат алкоголя обжигает Сынмину нос. — Чонин тоже. Ты ведь со всеми уже познакомился, верно?       Когда Сынмин кивает, Банчан тоже чуть наклоняет голову, выглядя удовлетворённым.       Их разговор прерывает возвращение Феликса: его волосы всё ещё слегка влажные и очаровательно растрёпанные. На нём — пушистый белый халат, который резко контрастирует с загорелой кожей, делая его вид почти откровенно притягательным.       Он тихо хихикает и опускается на колени Банчану, тот легко принимает его вес, не моргнув и глазом: одна рука ложится ему на талию, другая всё ещё удерживает бокал.       Внимательный взгляд Чана переключается на Феликса, и Сынмин чувствует, как эта интенсивность будто бы физически спадает с его груди. Он сам не знает, скучает ли уже по ней. — А где ты оставил Хёнджина? — спрашивает Чан, губы его изгибаются в очаровательной улыбке. Они вместе создают невероятно красивую картину. Сынмин всегда любил красивые вещи — так же, как он обожал, когда всё выстроено в линию, или когда чего-то ровно три — и это приносит то навязчивое, почти болезненно приятное чувство удовлетворения в груди. Это чувство поднимается в нём вновь, пока он смотрит на них. — Хёнджинни всё ещё возится со своими волосами, — смеётся Феликс, глаза его лучатся. Он прекрасен в эфирной, почти неземной манере, а Чан — в земной, живой красоте. Их визуальная гармония отдаётся пульсацией в груди. Они уравновешивают друг друга — совсем не так, как Феликс и Хёнджин, и не так, как совпадают Джисон и Чанбин. Сынмин легко мог бы потеряться в этих бесконечных вариантах сочетаний. — Я просто не выдержал и бросил его, — добавляет Феликс, всё ещё смеясь.       Чан усмехается, говорит что-то, но Сынмин не слышит — у него звенит в ушах. Он только смотрит, как их губы тянутся друг к другу, будто магниты. Те же самые губы, что совсем недавно были на его.       Они немного смещаются, углубляя поцелуй, и Сынмин едва сдерживается, чтобы не сглотнуть — рот у него вдруг становится мучительно сухим. — Разве ты не хотел бы, чтобы это был ты? — шёпот у самого уха, гласные звуки острые и пронзительные для слуха Сынмина. Он резко оборачивается, глаза расширены до невероятных размеров, и видит Хёнджина в нескольких сантиметрах от своего лица — глаза его напряжённые, зрачки расширены. На его красивом, обнажённом лице играет выражение полного понимания.       Наклонившись над диваном, Сынмин замечает, что под халатом видна грудь Хёнджина, его рёбра. Он заставляет себя отвести взгляд и снова обращает внимание на переплетённых Банчана и Феликса.       Изо рта Феликса вырывается тихий, едва слышный звук — не совсем стон, но достаточно, чтобы вырвать Сынмина из оцепенения. Туман в его голове наконец начинает рассеиваться, давая возможность чувствам вернуться. — Я-я должен идти, — говорит Сынмин, вставая, заставляя все свои кости оставаться расслабленными, чтобы не выглядеть взволнованным, хотя он таковым и был. Он ждёт, пока Феликс освободится из объятий Банчана, и делает поклон: — Было приятно познакомиться, сэр. Увидимся завтра утром, Феликс.       На лице Феликса мелькает лёгкий хмурый взгляд, но Сынмин поворачивается к Хёнджину и повторяет прощание, едва глядя на скрещённые на груди руки и приподнятую бровь, прежде чем направиться к лифту.

Их вежливые прощания едва доносятся до его ушей сквозь шум в голове.

      Он был лучше натренирован, чтобы так не поступать — позволять собственному желанию затмевать рассудок. И всё же — он давно не испытывал такого сильного влечения… не с тех пор, как с Чонином.       В груди начинает расти боль, и Сынмин сжимает её ладонью, лицо искажается гримасой.       Боль не уходит, пока он не добирается до своей убогой квартиры, карабкается по мокрым каменным ступеням, пытаясь забыть образы губ, сливающихся в поцелуе. Губ, которые были прижаты к его. К его коже, руки которых настойчиво сжимали его талию.       Он почти у двери, ключи слегка дрожат в руке, когда он тянется открыть дверь, как вдруг его охватывает холодок — ощущение, будто глаза ползут по коже.       Он слегка наклоняется в сторону, уголок губ чуть приподнимается — жжение в груди на мгновение притупляется, когда он встречает изумлённый взгляд, который смотрит на него с другой стороны улицы.

Значит, подозрения ещё не исчезли.

      Он заставляет себя отвернуться от пронзительного взгляда Чонина, сердце колотится в груди.       После того как он спасается от всепоглощающего ночного воздуха, он прислоняется спиной к двери. — Ты залез слишком глубоко, Сынминни, — шепчет он себе, нуждаясь в этих словах, которые помогут удержаться на плаву. — Лучше плыви, а то утонешь.