If I cannot bend the will of heaven, I shall move hell

— Могу я одолжить тебя на ночь? — спросил Минхо, глаза у него блестели. Сынмин задержал дыхание перед тем, как ответить. — Сегодня я с Феликсом, — осторожно говорит Сынмин, хотя очень хочет сказать "да". — Я обязан... — Да-да, Феликс всё равно придёт. Он разве не сказал, что у него встреча со мной? — Минхо раздражённо вздыхает. — Хёнджин тоже будет, так что ты свободен на вечер, если только не решишь провести его в стороне от нас. — Тогда можешь одолжить меня, — решительно говорит Сынмин, вздрагивая от самой мысли, что Минхо его "одолжит". — О, правда? — Минхо звучит забавно, немного саркастично. — Ну отлично. Будь у дома к четырём.       Сынмин выдыхает, разрываясь между облегчением и тревогой. То, что Минхо находит ему применение — это хорошо. Это значит: Информация. Внедрение.       Но Минхо часто подталкивает Сынмина к границам его комфорта, почти будто знает, что испытывает его прикрытие на прочность. — Какая у тебя встреча с Минхо? — спрашивает Сынмин у Феликса, стараясь быть ненавязчивым, чтобы понять, к чему стоит готовиться. Лицо Феликса на видеозвонке слегка расплывчатое, но Сынмин ловит себя на мысли, что скучает по нему. Но сегодня Феликс уклончив, будто играет в молчанку, внезапно став таинственным. — Это мне знать, — кокетливо говорит Феликс, помахивая пальцем. Сынмин закатывает глаза, раздражённый тем, как каждый день эта проклятая группа подкидывает ему новые сюрпризы. — Мне нужно что-то подготовить? — спрашивает Сынмин, ощущая, что он не готов. — Только свою красивую внешность, — задумчиво отвечает Феликс. — Ах, и, может, прими душ. — Душ? — Сынмин с недоверием переспрашивает, голос подскакивает. Феликс смеётся и завершает звонок, и на мгновение в динамике раздаётся голос Хёнджина, прежде чем связь прерывается. — Ты можешь в это поверить? — спрашивает Сынмин у Дайджин, которая мяукает ему с кухонной стойки. Ей надоело, что он её игнорирует, и она теперь требует внимания с высоты. — Похоже, меня подставляют.       Она возмущённо мяукает, когда он, наконец, гладит её мягкую голову, почесывая за ушами.       У него свободный день, и он решает организовать импровизированную встречу за кофе с Джэмином и Йеджи — ему нужно держать их в курсе последних событий.       Его обновления становились всё более расплывчатыми, поскольку паранойя росла после… Марка.       Один лишь мысленный образ этого имени заставляет мозг Сынмина снова скатиться в спираль, и ему приходится раз за разом вытаскивать себя с края.       Иногда легко забыться в водовороте этой жизни — каждый день приносит новую опасность, новый захватывающий фрагмент мозаики, называемой операцией Стрей.       Иногда он забывает, что это — миссия. И тогда появляется Чонин… или в голову врывается Марк, и Сынмин снова там: пепел на руках и воспоминания, которые никогда не исчезнут. Жизнь, которую у него отняли.       Пока он собирается, он пишет им обоим, его мысли метаются туда-сюда. Телефон гудит — они ответили. Они встречаются в обычном месте, и Сынмин потягивает кофе.       Йеджи уже на месте, и без умолку болтает, пока он старается угнаться за её речью. Джэмин приходит позже, явно на нервах.       Он дарит Сынмину натянутую улыбку, и беспокойство Сынмина резко возрастает. — Всё в порядке, милый? — нежно спрашивает Йеджи, с тревогой в глазах. — Проблемы дома, — сухо говорит он. Потом смотрит прямо на Сынмина: — Ты ведь понимаешь, как это бывает. Сынмин с трудом сглатывает.       Больше Джэмин ничего не говорит, и Сынмин остаётся в догадках, не пора ли принимать меры. Но если бы Джэмин хотел, чтобы он связался с агентством, он бы дал знать. А Сынмин не может рисковать прикрытием, если ситуация не критическая.       Он пытается выбросить из головы, как уставше выглядел Джэмин, как он выгорел.       Сынмин не видел его в клубе с тех пор, как ему поменяли смену — и он был уверен, что это проделки ревнивых Хёнджина и Феликса, после того трюка, что Джэмин выкинул в клубе.       Постепенно Сынмин становился всё более изолированным от своих связей, всё глубже увязая в мире Стреев — и он знал, что это не случайно. Без сомнений, они знали о его дружбе с этими двумя, знали, что «случайности» происходят в те дни, когда он обычно встречался с ними за кофе.

Он понимал:

его лояльность должна быть одиночной.

      Социальных связей у него почти не осталось, и было умно с их стороны отрезать его от них по мере приближения к центру операции. Но всё равно — Сынмин держался.       Он покидает кафе с более тяжёлым сердцем, чем когда пришёл. Роется в карманах в поисках ключей, когда машина сигналит ему, заставляя вздрогнуть.       Перед кафе припаркован Минхо на «Роллс-Ройсе», в тёмных очках, будто знаменитость, которая не хочет, чтобы её заметили. Сынмин хмурится, не понимая. — Подвезти? — спрашивает Минхо, и Сынмин качает головой. — У меня своя машина, — говорит он, но Минхо показывает большим пальцем назад, и Сынмин оборачивается, чтобы увидеть блокировку на колесе его машины.       Сынмин поворачивается, слова обвинения на кончике языка, но вовремя сдерживает возмущение.

Минхо, возможно, замечает это усилие, и улыбается.

— Ну что, — говорит он. — Поехали?

У Сынмина дёргается глаз, но он всё же садится на заднее сиденье машины.

— Я теперь твой шофёр? — спрашивает Минхо, притворно возмущённый. — Но вы же меня и забрали, сэр, — не удерживается от сарказма Сынмин. Минхо тихо вздыхает, его улыбка становится шире — ему нравится сопротивление. — Ну что ж, в путь? — говорит Минхо с явным весельем в голосе. — Куда вас отвезти, сударь?       В его голосе — игра, но и опасность. Одно неосторожное движение — и Сынмин может проколоться. — У меня есть встреча, на которую нужно успеть, — отвечает он в тон, пламя возбуждения разгорается внутри. Любопытство берёт верх, когда Минхо снимает очки и кладёт их на приборную панель. — Не хотелось бы опоздать, — говорит Минхо, в голосе — что-то сокрытое. То запретное, что прячется от Сынмина.       Минхо — такой же осторожный водитель, как и человек: расчётливый, уверенный. На нём всего лишь чёрная футболка, но руки на руле лежат чуть ниже, чем положено, и это должно бы раздражать Сынмина — он ведь терпеть не может, когда кто-то делает что-то неправильно. Но Минхо пахнет чем-то фруктовым и напевает под нос, оглядывая поворот, и Сынмин видит длинную линию его шеи… и, возможно, всё, что делает этот мужчина — кажется ему привлекательным.

Даже вождение.

      Минхо поворачивает руль, и Сынмин невольно представляет, как эти руки касаются его кожи… обхватывают горло.       Эта грязная тайна между ними начинает всё больше затягивать его разум. Он уже не в силах выгнать из головы эти образы. — Сынмин, мы приехали, — говорит Минхо, возвращая его из предательских мыслей. Брови приподняты — будто он всё понял. Все грязные мысли, что крутились у Сынмина в голове. — Да, — отвечает тот механически. — Я знаю.       Минхо смеётся, звук — довольный. И Сынмин быстро выскакивает из машины, пока Минхо не начал его дразнить.       Зайти с Минхо в лифт — как попасть в другой мир. Тот стоит слишком близко, врываясь в личное пространство. В доме подозрительно тихо, когда они выходят. — Ты идёшь? — спрашивает Минхо, оборачиваясь. Где-то вдалеке слышен смешок Феликса, и у Сынмина сжимается живот.

Сейчас время — продолжать плыть, Сынмин.

— Да, — выдыхает он и следует за Минхо вглубь дома.       Сынмин не заходил далеко за пределы центральной части пентхауса, оставаясь в тех местах, которые ему показали. Он даже не заходил в спальни.       Комната, куда Минхо привел Сынмина, представляет собой своего рода студию: камеры украшают каждый угол, освещение и другие фотоустройства выстроились по краям большой комнаты, но было ясно, что намерения ее далеки от невинных. — Сегодня съёмки, — шепчет Минхо на ухо Сынмину, глядя на кровать в центре комнаты. — Они просили тебя сыграть эпизодическую роль. — Сняться? — Сынмин слегка запинается. Он трахался и его трахали много раз. Он делал сотню вещей по своей работе, но его никогда не снимали на камеру. — В идеале, да, — говорит Минхо, но его голос мягче, нежнее, наставительнее. — Но мои фильмы – это мои. Они не покидают этой комнаты.

Сынмин смотрит на него в шоке.

— Но я думал... — начинает Сынмин, ошибаясь. — Поэтому моя репутация опережает меня, — говорит Минхо, делая круг. —Мне нравится снимать своих возлюбленных, Сынмин. Это своего рода искусство, своего рода самовыражение. Я не люблю делиться ими.

Сынмин тяжело сглатывает.

— И ты хочешь, чтобы я принял участие? — У Сынмина такое чувство, будто из комнаты выкачали весь воздух.

Минхо берет его за подбородок, и пространство между ними исчезает.

— Им нравится, когда за ними наблюдают, — говорит Минхо томным и низким голосом. —Они хотят, чтобы ты смотрел на их выступления. Твои глаза увидят всё.       Его рука гладит лицо Сынмина, а язык Сынмина высовывается, чтобы смочить его губы, пытаясь удержаться от того, чтобы не дышать, как чертова собака. — Я хочу, чтобы ты был привязан к этому стулу, — говорит Минхо и обращает внимание Сынмина на одинокий стул с веревками у ножек, его намерения зловещие, Сынмин тихонько вздохнул, с наслаждением представляя все, что предстало перед ним. — Этот стул был идеей Феликса, не так ли — спрашивает Сынмин, и Минхо снова смеется, прищурившись в своих глазах в этом болезненно-красивом жесте. — Они оба, как ни странно, поддержали эту идею, — тихо говорит Минхо. — И я не могу сказать, что был против.       Его взгляд снова встречается с взглядом Минхо, и его притягивает их магнетизм. — Ты меня свяжешь? — спрашивает Сынмин, не в силах сдержаться. Лицо Минхо мрачнеет, по телу пробегает дрожь. — Если ты согласен, Сынмин, это будет прыжком с парашютом, — серьёзно говорит Минхо. —Это уже не просто кровь и насилие. Это декларация.       Чувствуя себя смелым, Сынмин сокращает расстояние между ними, едва успев собраться с мыслями. —Я думал, мы уже выяснили, что я не самый сильный солдат, когда дело касается отказа себе… в чём-то, — говорит Сынмин, выдыхая желание.

Он чувствует, будто горит заживо под взглядом Минхо.

— В конце концов, именно так я и оказался у твоей двери. — Минхо дико усмехается, обнажая все зубы.— Я тебя свяжу, — говорит Минхо. — Всё должно быть… идеально. — Я могу сделать это для вас, — запыхавшись, говорит Сынмин, отступая назад. — Что бы вам ни понадобилось, сэр.

Минхо резко вздыхает и хватает Сынмина за подбородок.

—Когда-то... — заманчиво говорит Минхо, но затем тихо выдыхает, качает головой и жестом предлагает Сынмину сесть. — Сними пиджак, — командует Минхо. — Но оставь рубашку. Я хочу, чтобы ты выглядел отчаянным и растрепанным, но при этом важным.

Сынмин кивает и раздевается.

      Пока Сынмин садится, Минхо подходит к нему, берёт верёвку и проводит по ней руками. Он начинает обматывать её вокруг конечностей Сынмина, туго, до зуда. Сынмин наблюдает за каждым поворотом и изгибом, осознавая, что завязки были завязаны исключительно из эстетических соображений, и он без проблем освободится. Но его сердце все равно колотится, когда Минхо снова прижимает веревку к его груди. — Вот так, — шепчет ему на ухо Минхо. — Всё готово? — раздаётся голос.

Феликс.

      Разум Сынмина затуманен желанием и пульсирует, когда Феликс появляется в поле зрения, а Хёнджин следует за ним.       Обычно во время выступления они украшены с головы до ног, как пожелает каждый мужчина, но Минхо одевает их просто, с простыми лицами.       На Феликсе была свободная рубашка, словно он одолжил её у кого-то гораздо более крупного, и она свободно струилась по его голым бёдрам. На Хёнджине была чёрная майка, оставляющая лёгкий шлейф над тёмными боксерами. В их одежде чувствовалось, будто они делают что-то не то: от их тёмно-светлой цветовой гаммы у Сынмина сводило живот, удовлетворение от их гармоничности пульсировало в груди, лёгкий навязчивый трепет выворачивал его наизнанку. — Ты тоже будешь полностью одет? —Феликс надулся на Минхо, который притянул его к себе и поцеловал в губы, Сынмин не спускал с него глаз.       Феликс слегка повернул голову, чтобы посмотреть на него, и на его лице появилась дьявольская улыбка. Феликс действительно губил Сынмина, отвлекая его от его целей. Его навязчивую потребность во внимании Сынмина было трудно отрицать, Сынмин чувствовал, что поддаётся этому притяжению – магнетическое влияние Ли Феликса было слишком сильным.       А в орбиту событий был втянут Хёнджин, который был поразительно жесток и в то же время являлся почти полной противоположностью очаровательной теплоте Феликса; он впитал в себя Сынмина, его холодный взгляд, словно хищник, наблюдал за тем, как поджимаются ноги Сынмина под их взглядом. — Он связан? — спросил Хёнджин, словно ещё не знал, что произойдёт. —Хорошо.       Он оттаскивает Феликса от Минхо. Сынмин ожидает, что Минхо будет давать указания, но, похоже, Сынмин — единственный, кого сегодня на съемочной площадке направляют, потому что все трое встают на свои места без лишних слов.       Сынмин критически относится к камере, словно к солнечному лучу, бьющему ему в кожу. Он облизывает губы.       Хёнджин кладёт Феликса к себе на колени на кровати, и Сынмин заворожён. Минхо держит в руках камеру, а Сынмин переводит взгляд на них двоих на кровати.       Сынмин чувствует, как их губы двигаются вместе с привычной лёгкостью. Хорошо прослеживается траектория, по которой их тела знакомы уже много лет. Он прикусывает губу, сдерживая острую боль желания,  потребности . Он не уверен, что когда-нибудь сможет себе это позволить .       Но он может позволить себе хотя бы это. Он может обладать ими физически, пусть даже и не по-настоящему. Даже если это нереально. Феликс ахнул Хёнджину, а затем сказал что-то, чего Сынмин не расслышал.       Должно быть, речь шла о нём, потому что Хёнджин жестоко рассмеялся и посмотрел Сынмину в глаза.       Сынмин невольно ахнул, когда Хёнджин прижал Феликса к кровати, обнажив нежно-розовое нижнее бельё, которое было на нём. Сынмину не удалось как следует рассмотреть происходящее, и он попытался слегка вытянуть шею, чтобы уловить каждую деталь.       Хёнджин пригибает голову между ног Феликса, а Сынмин раздраженно фыркает из-за отсутствия хорошего обзора.       Феликс стонет, а Сынмин едва сдерживает всхлипы, завороженно наблюдая, как Хёнджин вылизывает Феликса.       Взгляд Сынмина снова устремляется на Минхо, но на этот раз мужчина тоже смотрит на него.       Сынмин сглатывает и возвращается к откровенной сцене, но его взгляд невольно возвращается к силуэту Минхо каждые несколько секунд.       Через минуту к Сынмину подходит Минхо, и у него перехватывает дыхание, когда Минхо встает позади него.       Он замирает на секунду, прежде чем осмеливается поднять голову и посмотреть, что он делает, когда чья-то рука нежно хватает его за подбородок, поворачивая его лицо к происходящему перед ним.       Сынмин едва дышит, сидя неподвижно, а стоны Феликса звенят в ушах, возбуждая его. Быстрым движением Хёнджин стягивает трусики с ног Феликса и швыряет их в небо, а Сынмин с нетерпением смотрит, как они летят.       Рука Минхо мягко движется под подбородком, вокруг шеи, большой палец поглаживает челюсть.

Никогда в жизни Сынмин не был таким твёрдым.

— Давай устроим ему настоящее шоу, любимый? — спрашивает Хёнджин хриплым голосом, с наслаждением облизывая влажные губы. — Пожалуйста, — хнычет Феликс, и Сынмин чувствует, как его тело вздрагивает, словно матрос, пришедший на зов сирены. Рука Минхо надавливает на него и вталкивает обратно в кресло.       Хёнджин грациозен в своих движениях, Сынмин почти не замечает, как они раздеваются, он проскальзывает позади Феликса, придерживая его на боку, полностью на виду у Сынмина, когда он входит сзади. — Он не сводит с тебя глаз, моя любовь, — насмехается Хёнджин, обхватив лицо Феликса и целуя его в щеку. Феликс стонет громче, но на его лице тоже чувствуется что-то плотское, более дикое, чем у Хёнджина.       Сынмин завороженно наблюдает, как Хёнджин трахает Феликса, он не может не восхищаться тем, как они двигаются, как их тела греховно выстраиваются в линию.       Это должно быть отвратительно и извращенно, но Сынмин хочет поймать это, закупорить и хранить на полке, чтобы иметь возможность вечно красть только свое.        Что-то собственническое проникает в его грудь, когда Феликс кончает, впитывая каждую деталь.       Хёнджин уткнулся лицом в шею Феликса, находя облегчение. Сынмин рвется из опутывающих его веревок, желая кончить. — Ты так хорошо справился, — говорит Минхо, прижавшись лбом к щеке Сынмина, и тот, откинув голову назад, поник, словно марионетка, у которой обрезали ниточки. — Ты выглядел таким красивым и отчаянным.       У Сынмина теперь звенело в ушах. В конце концов, Минхо был прав.

Это была точка невозврата.

Сынмин только что спрыгнул с края, и все, что он мог сделать, это утонуть.