If I cannot bend the will of heaven, I shall move hell

— Тебе же вечно всего мало, да? — спрашивает голос. — Ты мог быть вне этого всего уже неделю назад. Но ты не умеешь отпускать.       Сынмин хрустит костяшками пальцев от раздражения. Всё складывалось для него как нельзя лучше. Он получал всё, что хотел, — ценой своей души.

Но ведь душу он уже продал, правда?

— Это никогда не закончится, — мёртвое, бледное лицо Бан Чана смотрит на него из зеркала мотеля. — Чонин тебя больше нахрен не хочет!       Сынмин с силой разбивает зеркало рукой и, выдернув её, с лёгким вздохом разглядывает стекло, вонзившееся в кожу. Это не избавит его от призрака бывшего товарища, но боль поможет отвлечься хотя бы ненадолго.

Он знал, что галлюцинации — это результат травмы. Он уже проходил через это.

      Он видел, как подросток умирал от передозировки прямо у него на глазах. Ему тогда было четырнадцать, и Сынмин мог бы спасти его, но не стал — потому что по условиям миссии нужно было позволить ему умереть.       Чонина тогда уже не было, но Сынмин всё ещё цеплялся за призрак его утешения, сидя в душе в одежде, раскачиваясь взад-вперёд и напевая ту песню, которую когда-то пела мать, чтобы заглушить звуки удушья. — Мы ведь тут сдохнем, да? — грустно сказал Чонин, глядя на ночное небо.       Они рисковали всем, просто выбираясь наружу, но Сынмин был готов на всё ради Чонина. Наказание не имело значения.       Чонин выглядел особенно подавленным. Он всегда тяжелее всех переносил выговоры от Ямы. Сынмин не понимал, зачем ему было так важно мнение этого подонка, но Чонин явно жаждал его одобрения. — Мы могли бы сбежать, как хён, — прошептал Сынмин, озвучивая предательскую мысль, которая преследовала его каждый день с тех пор, как Чонгук исчез ночью пять месяцев назад. — Не, ты бы заплакал через пять минут, Сынмин, — усмехнулся Чонин, и его взгляд стал легче. В последнее время он часто так делал — менял выражение лица, чтобы подбодрить Сынмина. Он стал слишком хорош в этом, снова оставляя Сынмина позади. — Тогда ты бы звал меня хёном, потому что мне пришлось бы всё время о тебе заботиться.       Сынмин толкнул его, щеки залило теплом. Он бы никогда не признался, но ему нравилось быть хёном. Это было единственное, в чём он чувствовал себя первым рядом с Чонином. — Не неси чушь, так не бывает, — пробурчал Сынмин. — Ты не можешь стать хёном, если не постареешь на год, идиот. — Это имеет смысл, если я так сказал, — просто ответил Чонин, зная, что это сведёт Сынмина с ума и отведёт мысли от опасных тем. — Особенно потому, что теперь я — хён.       Сынмин знал все эти уловки Чонина, но всё равно не мог не поддаться — тот знал, на какие кнопки нажимать. — Ты не можешь просто придумывать правила! — взорвался Сынмин, втянутый в их привычную игру.       Чонин продолжал дразнить его ещё полчаса, пока им не пришлось пригнуться, когда над крышей раздался голос воспитательницы: — Кто там?!

Они затаили дыхание, пока она не вышла на крышу.

— Если вы снова не в кровати, вам будет худо, — проворчала она, ботинки громко шаркали по черепице. — Надо прыгать, — прошептал Чонин, голос дрожал от ужаса и возбуждения, — тот самый знакомый азарт, с которым он всегда втягивал Сынмина в неприятности. Чонин, который не мог не лезть в проблемы. Чонин, который переживал боль сильнее всех, когда Яма разочаровывался в нём. — Не глупи, мы себе шею сломаем — Сынмин, который дорожил правилами как вещами. Сынмин, который не хотел ничего от Ямы с самого первого дня. — Пошли, сейчас! — зашептал Чонин, потянув Сынмина к краю. — Мальчики! — визгливый голос воспитательницы снова прокричал, и Сынмин позволил себя затащить за край, прыгнув в пустоту.

Два мальчика, обречённые своим прошлым и любовью друг к другу.

***

      Сынмин мотает головой, отгоняя наваждение. Он должен сосредоточиться. Чан Бин привёз его в Сеул. Он нужен здесь.

Он поднимался.

      Загадка Чонина была странным парадоксом — воспоминания о нём рвали Сынмина на части, сбивали с пути, но одновременно были и его мотивацией, и отравой, заставляющей его продолжать плестись по паутине лжи.       Он знал, что всё слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он предлагал сбежать почти каждый год с тех пор, как Чонгук исчез. И вот, когда Чонин прошептал: «Сынмин, давай сбежим отсюда», — Сынмин даже не колебался.       Он продумал каждый шаг. Он больше ни о чём не мог думать с того самого момента, как Чонин предложил это. План был готов. — Мне только нужно забрать пару вещей, — прошептал Чонин, и Сынмин уже тогда должен был понять — этого не было в плане. — Чонин, — неуверенно сказал он. У них было всего несколько минут. — Если ты не уверен, лучше не начинай. Ты должен быть точно уверен. — Я уверен, — сказал Чонин и заправил Сынмину волосы за ухо, как всегда делал, когда они становились слишком длинными. Сынмин ненавидел стричься. — Я не могу рисковать, что нас разлучат. Кто будет о тебе заботиться, если не я?       Их бы не разлучили, но они тогда ещё этого не знали. И никто больше никогда не заботился о Сынмине. В этом Чонин оказался прав. — Быстрее, — прошептал Сынмин, закусив губу. Чонин улыбнулся в ответ — робко, застенчиво, с мерцающими глазами. Ему только исполнилось 15. Ради него Сынмин бы и луну украл, если бы тот попросил.       Он наклонился и поцеловал его, и вся тревожность Сынмина исчезла, наступил полный покой. — Возвращайся, — сказал Сынмин, отстраняясь, их пальцы всё ещё были сцеплены. — Я всегда буду возвращаться к тебе, — ответил Чонин, самоуверенно улыбаясь. Настоящая гордость Академии.       Сынмин ждал. Ждал. И ещё ждал. Грыз ногти до крови, даже когда всё уже было кончено, даже когда стало ясно, что за ним придут — он остался на месте. — Ох, Сынмин, — Яма проговорил мягким, обманчиво добрым голосом, когда наступила ночь. Сынмин дрожал от холода и слёз. — Ты ведь ничему не учишься. — Пошёл ты, — прошипел Сынмин, но позволил Яме схватить себя за лицо. Ведь он знал: он бы прошёл через Яму сто раз, если бы только Чонин вернулся.

Но он не вернулся.

      Сынмин принял наказание. А всё это время его с ума сводили бесконечные мысли: что могло случиться с Чонином?       Лишь позже, когда он вернулся в их общую комнату, он нашёл записку, спрятанную под подушкой.

Прости.

Он бы узнал этот уродливый почерк где угодно. Его горло сжалось.

      Чонин так и не сказал, почему внезапно захотел сбежать. Но вместе с ним в тот день ушли и мечты Сынмина. Остался только гул в голове… и улыбка Ямы каждый раз, когда он кричал.