If I cannot bend the will of heaven, I shall move hell

      Ужин с семьёй Со оказался таким же хаотичным, как Сынмин и ожидал, после встречи с семьёй Чанбина.

Было видно, что они чувствуют себя комфортно рядом с "Бродягами".

      Хаын не отходит от него ни на шаг и болтает с ним, пока он ест. Хаюн вежливо сидит рядом с Феликсом, задавая стеснительные вопросы о его волосах — оказывается, они стали намного длиннее с тех пор, как она его в последний раз видела.       Су-а сидит на своём высоком стульчике рядом с матерью, которая спорит с мужем — маленьким, тихим человеком. Он по крайней мере на голову ниже её и с загорелым лицом человека, часто работающего на солнце.       Джиа сидит рядом с Чанбином и с интересом слушает, как он рассказывает о своей повседневной жизни. Он умело ведёт разговор, избегая тем, за которые "Бродяги" известны, и при этом всё равно умудряется говорить интересно.

Сынмин наблюдает за этим с лёгкой завистью.

      На ужин подали дак-кальби, и Сынмин нервно поглядывает на него. Щёки Джисона уже полные, уголки рта запачканы соусом.       Сынмин делает первый укус и быстро жуёт, опасаясь привлечь к себе внимание. Всё в порядке, вкусно.       Он любит дак-кальби только в ресторане, который был неподалёку от места, где он жил во время последней миссии. — А, даже наш Сынмин наслаждается готовкой хальмони, — говорит Хёнджин, с набитым ртом. — Он даже не попробует готовку Минхо-хёна, говорит, что не понравится.       Сынмин посылает ему сердитый взгляд, но делает ещё один укус, не отвечая. — Если тебе нравится, я приготовлю с собой домой, Сынмин, — говорит она и обращается к Чанбину, сжимая его пухлые щёки. — Я всегда даю моему маленькому ттоку достаточно, чтобы он взял с собой. — Хальмони… — жалуется Чанбин, заставляя её весело смеяться.       Сынмин благодарит её и снова обращается к еде, едва дыша, пока жуёт — это действительно так вкусно.       Кажется, у всех племянниц Чанбина есть любимец из "Бродяг", это горячая тема для обсуждений, начатая Джисоном.       Но ясно, что в конце концов настоящим любимцем для них остаётся Чанбин. Он завораживает всех в комнате. Его хальмони приходится ненадолго уйти, глаза её наполняются слезами.       Даже после того, как еда закончена, и остаются лишь остатки, они продолжают сидеть и разговаривать. Старшая сестра Чанбина тоже начинает говорить громче, чтобы соответствовать своим братьям и сёстрам, а со временем румянец появляется на её щеках от соджу, который они пили.

Хёнджин, Феликс и Чанбин пьют вместе с ними, но остальные вежливо отказываются.

      Сынмин с большим интересом наблюдает, как Чан и Минхо пытаются помочь слегка подвыпившему Чанбину, а Хаюн и Хаын подталкивают его сзади, смеются и визжат, пока он притворяется, что падает на них.       Сынмин снова благодарит семью Чанбина за гостеприимство, позволяя хальмони обнять его крепко. — Ещё раз спасибо, мой дорогой, — мягко говорит она в тёмной кухне. Лунный свет очерчивает её силуэт, а свет из коридора делает кухню внезапно торжественной. — Я всё знаю. Это было одно из правил, которые я поставила ему, когда он ушёл все эти годы назад. Я сказала: «Ты рассказываешь мне каждую ужасную вещь и ничего не промолчишь». Я никогда не хотела, чтобы он был один там.

Сынмин на мгновение задумывается.

— Чанбин сам выбрал присоединиться к «Белым тиграм»? — осторожно спрашивает он. — Не выбирал, нет, — отвечает она, покачав головой. — Его отец залез в крупный долг из-за азартных игр и пришёл ко мне плакать, будто я могла что-то исправить. Я не знаю, что я сделала, что он вышел таким паршивцем, как его отец. Но наш Чанбин добровольно сдался, когда та сучка пришла за долгом, а его трусливый отец оставил всё мне. Она хотела забрать девочек, они бы, наверное, оказались в её борделях или на улице, если бы я позволила. Сука могла бы убить и меня. Но Чанбин отдал себя, сказал, что будет работать за обеих девочек. Конечно, он был слишком молод, чтобы понимать, что не сможет делать то, что она требовала, но она всё равно взяла его. Он спас жизнь моих дочерей от несчастья. Он спас и мою жизнь. Если бы не он, я бы сражалась до конца и оставила этих дорогих мне детей совсем одних...

Сынмин снова наблюдает, как Чанбин ползёт по лестнице, Хаюн на его спине, Хаын подталкивает его сзади.

— Я всегда думал, как он может быть таким хорошим, — говорит Сынмин через минуту. — Все остальные немного сумасшедшие, немного испорченные. Я тоже, но у Чанбина есть какая-то нереальная особенность. Наверное, из-за вас.

Она смеётся, касаясь его плеча и проходя мимо.

— Не приписывай мне слишком много заслуг, он крепкий орешек, — говорит она. — У него хорошая голова на плечах. Если тебе когда-нибудь нужен кто-то, чтобы поговорить о хаосе в твоей голове, он поможет. Это было странное заявление, которое имело наибольший смысл, учитывая, что Чанбин был известен как кровожадный человек, держащий в руках незаконный рынок оружия. — Попробую, — мягко говорит Сынмин, отпуская её.       Когда шум стих и он наконец поднялся наверх, Чонин уже ждал его, указывая на комнату, которую Хаын показала ему раньше. — Боюсь, осталась только эта комната, — говорит он устало. — Похоже, мы снова сожители, — мягко говорит Сынмин. — Что? — резко спрашивает Чонин.       Удивление в голосе пугает Сынмина, который уже начал засыпать после сытного ужина. — Я… сказал, что мы снова сожители, — медленно повторяет Сынмин, смешивая подозрение и замешательство. — Потому что мы живём вместе…

Ясность проходит по лицу Чонина, он кивает, качая головой.

— Да, нет, да, правильно, — бормочет он.       Они молча заходят в комнату. Здесь только одна кровать, и сердце Сынмина тайно колотится при мысли о том, что придётся делить её с Чонином.       Ранее, видя комнату, он даже не думал о том, чтобы спать с Хёнджином или Феликсом.

Или с другими.

Но Чонин и он были разделены.

      С осторожностью Сынмин раздевается, скрывая грудь. — Всё в порядке? — спрашивает он после минуты молчания. — Извини, — медленно говорит Чонин. — Я многому научился за последние 24 часа. Думаю, о своём прошлом.

Сынмин замер, кровь в венах похолодела.

— Т-так? — спрашивает он с зажатым удивлением. — Ну… скорее это куча ничего, но мы всё равно нашли то, что искали, — говорит Чонин.       Сынмин наконец поворачивается к нему. Чонин сидит спиной, плечи голые, слегка сгорбленные.

Сынмин вздрагивает от открытой кожи.

— Я ничего не знаю о том, кто я, — тихо говорит Чонин. — И тот, кто нашёл меня после аварии, не рассказывает мне ничего. Даже Чан не может на это повлиять.

Кто-то сильнее самого Банг Чана? Он удивлён.

— Я пытался двигаться дальше, но нет никаких следов. Всё, что у меня в голове — это крики, огонь, лижущий кожу от боли, — горько говорит Чонин. Он медленно встаёт и поворачивается, видя Сынмина. Сынмин сдерживает вздох. — Я сделал это, не помню полностью как, но всё ещё ощущаю это.       В центре груди, где его отметина, ожог больше кулака руки. В центре — перевёрнутый крест, другой, не тот что у Сынмина, и другой, чем сама отметина Чонина. Его вырезали ножом. — Когда мы нашли того ублюдка, который пытался добраться до Феликса, у него была такая же отметина, только клеймо. Я сразу понял, что связан с тем, что он делал, — говорит Чонин. — И тогда я сорвался. У нас не было ничего, он даже казался несуществующим. Просто как я. Призрак.       Грудь Сынмина жгла будто зверь, бьющийся в клетке. Рот был недвижим, он не мог сказать ни слова. — Феликс сам предложил себя в обмен, как разменную карту, — сказал Чонин. — Чан сказал мне много лет назад, когда мы начали расследовать моё прошлое, что Ли Джиён спрашивала его о мёртвом теле с такой же отметиной. Она сказала, что если он когда-нибудь столкнётся с чем-то подобным, нужно сообщить только ей и никому больше.

Так вот это была тайна, которую они искали?

      Сынмин не понимал, что чувствует: страх, восторг или отчаяние. Отчаяние от того, что ответы, которые тот искал, могут остаться так же нераскрытыми. — Чан говорил с ней вчера, — говорит Чонин, подходя ближе. — И она знала всё и ничего одновременно. — Что именно она знала? — спрашивает Сынмин, задыхаясь. — Достаточно, чтобы нас дразнить, — говорит Чонин. — Достаточно, чтобы дать ей жить, чтобы она вернулась в своё логово. Она сказала нам mors capio.

Сынмин едва сдержал дрожь.

      Он играет с огнём, как всегда. Рискует всем ради этого, и хоть это точно может стать его концом, он не может остановиться.

Как мотылёк, летящий к своему концу.

— Я не помню ничего полезного, кроме того, что знаю — кто-то любил меня. Чувство этой боли в груди, — говорит Чонин, тяжело дыша. — И меня сводит с ума мысль, что у меня может быть семья: мать, отец, брат или сестра, которые могли бы скучать по мне.       Он мог бы закончить страдания Чонина прямо сейчас. Сказать прямо: ты сирота, ты никому не нужен, но для меня ты — всё.

Но не делает этого.

      Сынмин закрывается, отворачивается, замечает разбросанную одежду на полу и, почти автоматически, начинает её собирать. — Не надо… — говорит Чонин. — Не надо что? — спрашивает Сынмин, продолжая собирать вещи. — Пожалуйста, прекрати, — бормочет Чонин. — Я пытаюсь поговорить с тобой… — Я всё ещё слушаю, — отвечает Сынмин, не глядя, поэтому не замечает, как Чонин приближается, пока не становится слишком поздно. — Ты всегда так делаешь, — мягко говорит Чонин, хмуря брови, с лёгкой обидой в глазах. — Отстраняешься от себя, как будто в пьесе, меняешь костюмы, чтобы подходили под роль.       Рот Сынмина открывается и закрывается. Чонин всё ещё держит его за запястье, футболка уже на полу. — Я-я… — заикается Сынмин, не в силах остановить развал. — В хаосе моего разума, ты становишься для меня смыслом, — мягко говорит Чонин. — Я чувствую, будто знал тебя в каждой жизни, но когда перехожу через мост, чтобы сократить дистанцию, ты отдаляешься.

Сынмин перестал дышать.

— Я вижу тебя с ними, и на мгновение ревную, потому что почему я не могу быть там? — спрашивает Чонин, губы сжатые. — Это странно, ведь я знаю тебя недолго. — Ты сделаешь мне больно, — тихо произносит Сынмин. — Зачем мне когда-либо делать тебе больно, Ким Сынмин? — голос Чонина сладок, опасен, всепоглощающий. — Я защищаю людей, это моя работа, кто я есть. — Ты не знаешь, кто ты, — резко отвечает Сынмин. — Теперь я знаю, кто я, — спокойно говорит Чонин. — Ты не знаешь, кто я, — снова говорит Сынмин, тяжело дыша. — Знаю, — Чонин отвечает. — Но только если ты дашь мне узнать тебя.

«Я призрак. Я фантом, реликт твоего прошлого. Я дух.»

Он хочет сказать всё, но ни слова не выходит.

      Вместо этого он обвивает руку вокруг шеи Чонина и притягивает их тела друг к другу.       Чонин задыхается, как тогда, когда Сынмин дразнил его в первый раз после поцелуя. — Ты знаешь меня? — спрашивает Сынмин. — Тогда поцелуй меня.

Глаза Чонина отражают целый мир, когда он смотрит на него.

И потом он прижимает губы к его. Сынмин снова разрушен.