If I cannot bend the will of heaven, I shall move hell

      Спать с Чонином было всё равно что забираться в постель с печкой, и хотя каждую ночь они начинали по разные стороны кровати, к утру неизменно оказывались в жарком объятии, и              Сынмину часто приходилось сдерживать своё утреннее возбуждение — хотя ничто не могло сравниться с тем отчаянным первым утром, когда он проснулся рядом с ним.

Лечь в постель в ту ночь, когда остальные уехали, было холодно.

      Холодно так, что, как бы тело ни пыталось согреть его изнутри, стоило пошевелиться — и постель снова воровала это тепло.

Он смотрит в темноту сквозь ресницы.

      По ночам паранойя становилась хуже. Галлюцинации — труднее игнорировать. Казалось, стены его разума вот-вот обрушатся, поддадутся.       Сражаться с этим было просто — так же просто, как выставить руки, когда падаешь. Сложнее всего были уловки, бред, паранойя. Когда срываешься — и вдруг нет рук, которые подхватят тебя, прежде чем ударишься о землю.       А если Сынмин сорвётся — это будет не просто царапина на колене. Это будет падение с обрыва на камни.       Он уже срывался раньше. Терял связь с реальностью, и его мир наполнялся страхом и паранойей. «Психоз», — бормотал врач.

А потом Яма наказывал его.

Соберись, призрак.

Соберись, призрак.

Соберись, призрак.

      Эти слова всегда очищали его от страха, от тьмы, от всего. От всего остального тоже. От радости. От любви. И оставалась лишь работа.       Всегда — следующее задание. Он держался на плаву, он страдал, но не позволял работе коснуться его снова. Он сохранил бы рассудок.

Но потом он нашёл Чонина, и с тех пор снова начинал срываться.

      Мотыльки в голове Сынмина ожили, и всё, что он мог — это бороться с их трепетом, с роями.       Сердце время от времени сбивалось с ритма, пока мысли неслись вперёд, одна мучительная за другой.       Сынмин замирает, когда у его ног что-то шевелится. Если это снова Марк или Суён, он знает — не сможет остановить страх. Отчаяние. Одиночество, которое так и не ушло после ухода Чонина.       Он пытается дышать медленно носом, глаза закрыты. Что-то касается его ноги, двигается вверх по кровати и тут... — Сынмин? — голос Феликса зовёт его.       Глазам Сынмина нужно время, чтобы привыкнуть к серой темноте комнаты. Он стоит в дверях. Сынмин подскакивает, сердце колотится. — Да, с тобой всё в порядке? — спрашивает Сынмин, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Всё нормально, — вздыхает Феликс. — Мне не понравилась мысль, что ты тут один.       Сынмин улыбается, успокоенный. Тьма отступает, мысли рассеиваются. Его мир сужается до того, что может понадобиться его солнцу. — Ну тогда заходи, — говорит Сынмин, стараясь не прозвучать слишком нетерпеливо.       Феликс заходит, укутанный в одеяло, и выглядит, как героиня старого фильма: в длинной ночной рубашке, волосы рассыпаны, в бледных полосках лунного света, пробившихся сквозь шторы.

Сынмин улыбается — умилённо и с нежностью — и Феликс, широко раскрыв глаза, забирается к нему.

— Ты снова смеёшься надо мной, — бурчит Феликс. — Это всё из-за ночнушки, да? У меня закончились свои, и это всё, что было у хальмони. — Я не смеюсь, — отвечает Сынмин, но щёки его тянет, и смех — чуть истеричный, чуть облегчённый — всё равно рвётся наружу. — Ты милый. — Я вообще-то должен быть сексуальным, знаешь ли, — Феликс печально вздыхает. — А эта рубашка – милая.       Сынмин соглашается и позволяет Феликсу устроиться рядом. Он не такой обжигающе горячий, как Чонин, но уютный, тёплый. И Сынмин вдруг понимает, как сильно соскучился, хоть они и были вместе всё это время. Ведь на самом деле никто из них никогда не оставался по-настоящему один.

Наверное, в этом и были радости, и подводные камни семьи.

      Сынмин действительно любил быть здесь. Но он был бы счастлив остаться снова только с ними. Избавиться от чувства вины и кражи в груди.       Жить в этом доме заставляло его куда острее ощущать предательство, чем в Сеуле. — Поговори со мной, — просит Сынмин тихо, прежде чем Феликс успеет уснуть и оставить его наедине с мучительными мыслями. — Я ненавижу темноту.

Он скорее чувствует, чем видит, как Феликс кивает.

— Я могу болтать достаточно, чтобы отпугнуть темноту, — говорит Феликс. — Я защищу тебя от неё.       Сынмин закатывает глаза и смеётся, но прячет лицо в его шее, находя там покой. Тени здесь не кажутся такими страшными. — Я готовлю подарок для некоторых, — говорит Феликс, перебирая его волосы, мягко царапая ногтями кожу головы. — Это для их годовщины. Банчана, Джисона и Чанбина. Дня, когда они впервые встретились. Через две недели. Они, конечно, не отмечают, но я всегда люблю делать что-нибудь маленькое. Думаю, важно отмечать события, которые меняют жизнь.

Сынмин задумчиво мычит.

— Звучит хорошо, — говорит он, полусонный. Ему слишком комфортно, чтобы быть бодрым. — Я даже отметил день, когда мы впервые встретились, — добавляет Феликс, и мозг Сынмина, хоть и туманный, реагирует. — Правда? — удивляется он. — Зачем? — Потому что я сразу знал, что ты будешь важен для меня, — отвечает Феликс спокойно. — Для нас. И я не ошибся.

Сынмин хмыкает.

— Что за подарок ты им делаешь? — спрашивает он, чтобы Феликс снова говорил. — Это немного глупо, но на самом деле это идея Хёнджина. Он у нас творческий, — делится Феликс. — Три витражных окна. В центре каждого — цветок, который их символизирует. Для нас, я имею в виду. — Звучит красиво, — бормочет Сынмин. — Это всё Хёнджин. Я только придумал и уговорил его помочь, — шепчет Феликс. — Я в восторге. Это правда красиво.

Сынмин не может представить, но верит их видению.

— Какие цветы их символизируют? — тихо спрашивает он. — Наш Чанбин — это подсолнух. Он значит надежду и просветление. Мне он напомнил то фото, где одинокий подсолнух повернулся в другую сторону. Это наш Бинни, ищущий свет в других местах.

Сынмин чувствует, как в груди что-то сжимается, сладкая боль.

— Банчан — красная роза, — говорит Феликс. — На поверхности — романтика. Но глубже — страсть и жертва. И шипы, что оставляют уколы дерзости.

В голове Сынмина рождаются картины, краски заливают пространство.

— А Джисон — чертополох, — решительно говорит Феликс. — Дикий и свободный, как он сам. Наш полевой цветок. Они означают преданность и смелость, а нет никого более преданного и смелого, чем наш Джисони. Может, ты пока не видишь, но он любит нас больше всего на свете.

Сынмин тихо мычит.

— Твои слова будто рассказывают историю, — наконец произносит он, чувствуя комок в горле. — Я перебрал столько цветов, но именно эти пришли на ум первыми, когда я думал о них. И они всё ещё казались верными, даже после всего, что я узнал, — отвечает Феликс. — Ну, без всяких исследований… — шепчет Сынмин. — Для меня ты сам как солнце.

Феликс мягко вдыхает.

— Ты разгоняешь тьму, — тихо говорит Сынмин в ночь. Сон подбирается ближе, и он не пытается остановить его.       Он так и не слышит, ответил ли Феликс, потому что мягкая тьма накрывает его, и даже во сне к нему не приходят тени.       А просыпается он так же, как и все те ночи с Чонином: в поту, переплетённый с чужими конечностями.

Он щурится и замечает, что в кровать пробрались ещё двое.

Сынмин, обычно лёгкий на подъём, даже не заметил, как они пришли.

      Лицо Джисона уткнулось в его плечо, из уголка рта тянется слюна, а нога Хёнджина свисает с кровати, лежа поверх бедра Феликса.       Места мало, но Сынмин устраивается удобнее, несмотря на поднимающееся за окном солнце. И ему будет достаточно ещё чуть-чуть так.