If I cannot bend the will of heaven, I shall move hell

      Сынмин пытается допить свой чай. Он устал, кости ноют. Он никогда в жизни не выполнял столько тяжёлой физической работы, и сегодня он даже не работал.       Он даже не моргнул, когда Джиа начала играть с его волосами, влезая ему на колени и скручивая пряди его волос в маленькие колючки.

Его волосы всё ещё сохли после душа, поэтому они были податливы.

Он просто вздохнул и немного поворачивается от неё, чтобы продолжить пить.

      Феликс делает фотографию, Сынмин слышит звук на его телефоне и его тихие хихиканья, а потом показывает ему грубый жест рукой, скрытый от других, находящихся в комнате.       Хёнджин вваливается внутрь, чистый и пахнущий тем же общим гелем для душа, который им всем пришлось использовать, пока они здесь.       Он принимал душ раньше Сынмина, но это не имело значения, когда речь шла о времени, которое Хёнджин тратил на одевание.       Даже в деревне, без огромного гардероба или туалетного столика с косметикой и средствами для волос, он всё равно собирался бесконечно долго. Но сегодня, по крайней мере, они не спешили.       Они собирались в магазины, впервые с момента приезда сюда. Выйти из дома и сменить обстановку после тяжёлой работы будет для них полезно хотя бы в каком-то смысле.       Хёнджин, хоть и капризный и сложный, в полях справлялся вполне неплохо. Его тело было гибким, но сильным, и у него была скрытая выносливость, о которой он сам даже не подозревал.

Но было ясно, что Джисон и Феликс не созданы для длительной тяжёлой работы.

Сильные, да, но Джисон отвлекался, иногда раздражался, иногда нервничал. Он становился занозой после двух часов, когда ему хватало работы, и терпения на неё больше не оставалось.

Феликс… ну, Феликс старался изо всех сил.

Для того, чтобы успокоить нервное состояние всех, будет лучше сменить обстановку.

      Ребята не выходили на связь с ними после отъезда, кроме звонка Чанбина хальмони, чтобы сообщить, что они прибыли благополучно, дать общие гарантии. В основном о сестре Сынмина и их котах.

Но молчание с тех пор не способствовало улучшению ситуации.

      Семья Чанбина была милой, но казалось, что они вторгаются в их жизнь, занимая пространство и ресурсы, которые им не следовало использовать.       Сынмин уже был на грани усталости от сельской жизни, какой бы спокойной и простой она ни была. Ему больше нравилось бы, если бы рядом были другие.       У Феликса уже был маршрут, поэтому сначала они посещают некоторые туристические места — остальные посещали их раньше, но Феликс был непоколебим в создании воспоминаний. — Спасибо, — тихо сказал Сынмин. Они посетили несколько достопримечательностей, но пришли в немецкую деревню, чтобы пообедать и осмотреться. — Это одно из лучших мест для посещения, — с энтузиазмом сказал Феликс. — Еда великолепна.

Сынмину нравился обмен культурными различиями, смешение всего вместе. Он ел немного, но это было нормально.

      Они прыгают по магазинам, и Сынмин наблюдает, как Хёнджин и Феликс без колебаний тратят деньги Чана. — Богатые дети, да? — шутит Джисон, смеясь, будто он сам не богат. Как будто его одежда, искусственно потертая и изношенная, не создана специально. Как будто его одежда не дороже, чем телефон Сынмина. — Всё нормально, пока они не пытаются купить мне что-то, — говорит Сынмин, дрожа. — Придётся к этому привыкнуть, — говорит Джисон, приободряюще. — Это любимое хобби Чана. — Я не чей-то милашка, — жалуется Сынмин, но думает о том, что Чан уже слишком его балует. — Он уже купил мне два телефона. — Он был сдержан. Не пытается давить на тебя, — смеётся Джисон. — Подожди, пока узнает, какую одежду ты любишь. Каждую неделю ты будешь просыпаться с новым гардеробом.

Сынмин хмурится, слегка в ужасе.

— Мне нравится моя одежда, — говорит Сынмин, ерзая. — Я не хочу новую.

Джисон кладёт руки на его плечи.

— Ты мой любимый сложный тип личности, — говорит Джисон, Сынмин вздувается от возмущения ещё до того, как он закончил. — Самые могущественные мужчины у твоих ног, а ты даже не позволяешь им служить тебе. Мне нравится наблюдать за этим. — Заткнись, — толкает его Сынмин. — Ты такой раздражающий.

Джисон улыбается, будто это личное достижение.

Через мгновение Феликс возвращается к ним, хватает Джисона за руку и тянет.

— Идём, иди, мне нужна твоя маленькая талия на секунду, я нашёл подходящие юбки и думаю… — Джисон позволяет Феликсу утащить себя, не сопротивляясь. Он даже оборачивается и строит лицо, что-то самодовольное, с поднятыми бровями. — Видишь, так это делается, — говорит его лицо.

Сынмин игнорирует его.

      Должен ли он позволить Феликсу и Чану одевать его как куклу, потому что это делает их счастливыми? Он пытается найти прелесть в этой идее, но не может. Нет ничего более мучительного, чем примерять одежду в магазине.       Затем его разум меняется. Он вспоминает, как Чан следил за ним, когда он вылезал из их кровати, почти одетый, в одной рубашке, и дрожал.       Возможно, ему действительно понравится носить что-то, в чём они его желают. Его мысли скатываются в более похотливое русло, когда он вспоминает кружевное бельё, которое Хёнджин достал у Феликса в ту первую ночь, когда Сынмин их видел вместе.       Прохожий спотыкается о тротуар, и звук вырывает Сынмина из его грёз, он в ужасе осознаёт, как сильно он возбуждён на публике.

Он прислоняется к стене магазина и пытается отогнать эти мысли.

      Сынмин едва ли имел свободную секунду, чтобы подумать о желании за всё время, что они были в Намхэ.       Он знает, что некоторые из остальных ускользали в разных командах, пока другие ещё были здесь.       Он видел, как Хёнджин массировал бёдра Феликса, жалуясь на напряжение, которое он им создал, и после того как Феликс вернулся домой с Чаном, разгорячённый и измотанный, Сынмин понял, что Феликс сдержал своё обещание.

Джисон и Хёнджин тоже явно были в движении.

Единственные, в ком он был уверен, что они не спали ни с кем, были Чонин, Минхо и Чанбин.

И эти трое теперь были свободны, как птицы.

      Щёки снова пылали, когда он невольно представил их всех вместе в разных вариациях.       Он тряхнул головой и оттолкнулся от стены, пройдя чуть дальше к маленькому магазину, чтобы купить воду.

Он только закончил платить, когда его телефон завибрировал.

      Это был новый телефон, который он недавно получил, так что звонить мог только кто-то из ребят. Хотя он и сохранил все их номера в заметках, в телефон он их пока не внес. — С-Сынмин? — дрожащим голосом сказал Хёнджин. Сынмин сразу же двинулся, выйдя из магазина на улицу. — Хёнджин? Что случилось, где ты? — спрашивает он, чувствуя, как тревога и беспокойство сжимают грудь. Он идёт к тому месту, куда Хёнджин зашёл в магазин. — Я… я на улице, вышел подышать, — Хёнджин звучит так, будто ему трудно дышать. — Можешь прийти за мной? Один?       Сигналы тревоги мигали в голове Сынмина, но он не мог думать ни о чём, кроме как успеть добраться до него вовремя. — Скажи, где ты. Я уже иду, не волнуйся, — говорит Сынмин, идя назад и оглядываясь по сторонам. — Я сзади здания… — отвечает Хёнджин, и Сынмин рванул, изо всех сил пробегая по переулку.       Он повесил трубку только когда нашёл Хёнджина, свернувшегося у стены рядом с мусорным баком. — Привет, — мягко сказал Сынмин, подходя к нему. Его руки застряли в волосах Хёнджина, грудь сильно поднимается. Когда тот поднял взгляд, слёзы текли по его лицу. — Ты не пострадал? Что случилось? — Я… я не пострадал, — сказал Хёнджин, и Сынмин протянул ладони, молча предлагая физический комфорт, и Хёнджин взял его. Сынмин обнял его, пока тот дрожал. — Это глупо, извини, но я не могу у-успокоиться. Я не хочу, чтобы остальные видели меня таким. — Ладно, — спокойно сказал Сынмин и прижал Хёнджина к себе, чувствуя влажность его лица на своей коже. — Ты можешь рассказать мне или просто сидеть. Как хочешь. — Я думаю, мне стоит о-объяснить, — вздыхает Хёнджин. — Мысли в моей голове не перестают кричать. — Не торопись, — тихо говорит Сынмин. — Остальные могут подождать. — Была женщина, и она была т-та… — он на мгновение делает глоток воздуха, снова расстраиваясь, сердито вытирает слёзы. — Она была та-такая добрая. Это не её вина, правда. Но она сказала: – Я буду молиться за тебя, и я подумал: – Откуда ей знать?       Он дрожал, руки скручивались и терлись друг о друга. Сынмин дал ему свою руку, чтобы выплеснуть тревогу, и Хёнджин с благодарностью взял её, прижимая большие пальцы к ладони, делая вдох и готовясь говорить. — Как она могла знать, что я грешник? — наконец сказал Хёнджин, голос срывался. Сынмин всё больше тревожился, хмурясь, пока Хёнджин продолжал. — Это было всего на секунду, слепой ужас. Когда она сказала это, мысль поглотила меня. Прошла секунда, прежде чем я пришёл в себя, но было уже поздно. Она даже могла видеть это на моём лице.       Он наконец начал успокаиваться, слёзы всё ещё текли, грудь вздрагивала, но дыхание выравнивалось, слова становились увереннее, глаза сосредоточены на ладони Сынмина. — Прежде чем я пришёл в себя, я вспомнил: у Него глаза и уши везде, и Он посылает пророков, чтобы донести Своё слово, — Хёнджин тяжело дышит. — Обычно я могу выговорить себя из этих моментов, но это застало меня врасплох, и учения всё ещё там, прямо под поверхностью. Каждый раз, когда я думаю, что забыл, это вновь…

Он стонет, лицо смято, свежие слёзы текут по щекам.

— Пожалуйста, не говори остальным. Они думают, что со мной всё в порядке, они думают, что я в порядке, — умоляет Хёнджин, оборачиваясь к нему, губы дрожат. — В порядке от чего? — спрашивает Сынмин, аккуратно убирая волосы с его лица. — С тобой ничего не случилось. — Случилось, я… — настаивает Хёнджин, крепко сжимая его руку. — Я сломан. Я… — Грешник? — спрашивает Сынмин, заставляя Хёнджина вздрогнуть, сразу переходя к сути. — Почему ты так думаешь? — Мои родители так меня учили, — тихо говорит Хёнджин. — Они воспитывали меня в церкви. Я знаю, что это неправда, в моём логическом уме я могу это объяснить себе, потому что если бы это было правдой, это было бы не только со мной, это было бы со всеми нами. И я знаю, что мы все делали что-то не так, мы все — ну… Но я не думаю, что мы все грешники. Мы не обречены на ад. Демонов нет…

Он начинает так сильно дрожать, что Сынмин ещё больше тревожится.

— Хёнджин… — говорит Сынмин, и Хёнджин качает головой. — Они застали меня целующимся с парнем, — шепчет Хёнджин. — Мне было всего четырнадцать, и они избили меня и заперли в подвале на недели. Выпускали только на службу в церковь. Меня обучали дома. Я следовал их правилам так два года. Прошёл год, прежде чем они разрешили мне вернуться в мою комнату. Я был хорошим — больше никогда этого не делал, но наш священник…

Сынмину не нравилось, куда это всё ведёт.

— Я был алтарником, понимаешь, и однажды он сказал мне снять одежду. Он пытался убедить меня, что это ради Бога, — шепчет Хёнджин. — Но я не согласился. Я не наивный, я понимал, что он пытается сделать. Поэтому я сбежал.

Сынмин проводит успокаивающей рукой по его спине.

— Я пытался рассказать родителям, что он сделал, но он заранее позвонил им. Он сказал им, что застал меня целующимся с другим парнем. Они звонили ему за советом в первый раз, когда это случилось, и поэтому он знал, что сказать. Он сказал им, что я могу лгать, чтобы избежать наказания, и они поверили ему…

Он поднимает взгляд и глубоко вздыхает, приходя в себя.

— Они заперли меня, не давали купаться и есть. А через неделю вытащили, сняли с меня одежду и привязали к кровати. И когда я поднял взгляд, отец Джон держал книгу. Он убедил их, что во мне демон, что мне нужна экзорцизация. Они лили на меня воду, я не мог дышать, били крестом снова и снова, пытались поджечь меня, но я сбежал, потому что позволил огню сжечь верёвки, — дрожит Хёнджин. — Ты сбежал? — спрашивает Сынмин, и Хёнджин смотрит на него, затем медленно кивает. Его глаза метаются, он не может смотреть на него, пока продолжает. — Я, эм… сбежал. Вот почему я так глубоко влип в «Белых тигров». Мне нужны были деньги любым способом. Я всегда был лишь низкоуровневым головорезом для них, — сопит он. Что-то в его голосе заставляет Сынмина думать, что есть больше, но он не настаивает. — Церковь отняла у меня всю жизнь, — говорит он. — Я даже не знал, что могу танцевать, пока Феликс не убедил меня.

Сынмин вытирает лицо, доставая из кармана салфетку и протягивая её ему.

— Глупо, что я так реагирую, но я действительно верил всю свою жизнь. Я верил всему, что они говорили, д-даже после того, что они сделали, я думал, что это моя вина. Потому что во мне был демон. Потому что я согрешил, впустил это в себя и был злым.       Сынмин остаётся безмолвным перед огромной болью Хёнджина. Такое промывание мозгов не проходит мгновенно. — Встреча с Феликсом изменила всё для меня, — вздыхает Хёнджин. — Потому что он был таким добрым и красивым, и я не мог представить, что любить его — это что-то злое или плохое. — Мир не делится на чёрное и белое, — мягко говорит Сынмин. — Я никогда не верил… ну, меня вообще не воспитывали в вере в какого-либо бога.

Кроме Ямы, бога смерти. Но Яма был осязаем и реален, и всё, во что верил Сынмин, это то, что он ненавидел Яму всем дыханием.

— Но я не думаю, что всё должно быть так, — мягко говорит Сынмин. — И это не твоя вина, что они так сильно тебя ранили. Ты не сломан, и никогда не был. Тебе не нужно чувствовать вину за травматическую реакцию.

Хёнджин смотрит на него, и он пытается улыбнуться.

— Ты не первый, кто мне это говорит, — улыбается он криво, пытаясь сдерживать слёзы. — Я знаю, что всё не делится на добро и зло. Всё, что мы делаем, не этично. Это не чёрно-белое, потому что я люблю их, хотя они не хорошие. Но теперь я знаю, что это не связано с какой-то космической судьбой. Я не проклят. Мои действия в жизни должны определять мою жизнь, а не мою загробную жизнь.       Сынмин улыбается, немного утешённый рассуждениями Хёнджина. Очевидно, что он долго борется со своей травмой. — Хотя, мои действия, вероятно, могут привести к серьёзному наказанию в загробной жизни, если Бог действительно существует, — немного смеётся Хёнджин, горестно, голос всё ещё дрожит. Сынмин восхищается его силой. — Если бы Бог был реальным, я думаю, меня бы прокляли в тот момент, когда я впервые увидел тебя, — говорит Сынмин, пытаясь не засмеяться вслух, глядя на блеск глаз Хёнджина. — Это так пошло! — смеётся он, теперь более искренне. — Остальные никогда не поверят в это. — Отлично, — говорит Сынмин, вставая и протягивая руку. — Потому что я буду отрицать это. — Нееет! — кричит Хёнджин, позволяя Сынмину поднять его и прижимаясь к нему, чтобы поплакать. — Ты не можешь! Это нечестно! — Давай, принцесса, — говорит Сынмин, сжимая талию Хёнджина, стараясь поддерживать лёгкую атмосферу, но всё ещё не желая отпускать его из поля зрения. — Если мы поспешим, успеем тебя привести в порядок и ещё мороженое купить, прежде чем Феликс закончит с Джисоном. — Он достал Джисона? — спрашивает Хёнджин, в ужасе и с удивлением. — Это его любимый манекен, надеюсь, ты готов быть здесь до закрытия магазинов.

Сынмин стонет.

— Думаешь, сможешь одного через плечо? — немного смеясь спрашивает Сынмин. — Они как перышки. Я могу взять Джисона, а ты можешь взять Феликса. — После всей этой тяжёлой работы, что хальмони заставляет нас делать, думаю, я даже смогу обоих, — хвастается Хёнджин, и Сынмин улыбается.       Хотя он и не такой, как Чанбин, Чан или Минхо, фигура Хёнджина немного расширилась за время работы в полях.

Сынмин определённо не жаловался на виды рисовых полей, это уж точно.

      Сынмин ведёт Хёнджина к общественным туалетам, весь путь держась за талию, чувствуя себя особенно защитно. Он пишет Джисону и Феликсу, что они делают, чтобы предупредить их.

Он получает только один ответ, вероятно, от Джисона.

Там написано: гей.

Сынмин закатывает глаза и задаётся вопросом, зачем он вообще старается.

Он даже позволяет Хёнджину взять телефон, чтобы ответить: нет ты.

Он становится мягким, чем дольше находится с ними.

И он даже не может заставить себя это не заметить.