If I cannot bend the will of heaven, I shall move hell

      Сынмин не был в таком состоянии уже очень давно. Музыка, ритм, мигающие огни — и кажется, что его пульс пытается подстроиться под них. — Слышишь, как бьётся моё сердце? — спрашивает Джисон. Они оба вспотевшие, прижимаются друг к другу в этом клубе. Сынмин не понимает, как вообще способен его слышать — музыка настолько громкая, что гудит в черепе.       Он позволяет Джисону положить руку себе на грудь, но собственные пальцы кажутся ему онемевшими, чужими из-за того, как изменено его сознание.

Он хихикает, берёт руку Джисона и прижимает поцелуи к его пальцам.

      Они танцуют уже как будто целую вечность. Сынмин толком и не умеет танцевать, но Джисон ведёт уверенно. Его губы искусаны до красноты, глаза затуманены, зрачки расширены.       Он позволяет себе утонуть в прикосновениях и коже Джисона, позволяет ему вновь завладеть его губами и увести прочь от толпы.       Он слышит, как гудят огни, но ощущает только Джисона — будто весь мир сузился до одного человека. — Хочешь хорошего траха? — спрашивает Джисон, высовывая язык, блеснув пирсингом. Сынмин вдруг понимает, что ему нравится кусать ту самую губу, с металлическим блеском. Он будто зациклился на этом. — Хм, не знаю, — протягивает Сынмин, и Джисон тут же обижается. — Прямо здесь, в туалете?

Это отдельная кабинка с замком.

Никто не войдёт, но Сынмину всё равно нравится ощущение опасности.

— При всей опасности вокруг… кто-нибудь снаружи вполне может хотеть нас убить, — говорит Джисон с фальшивой серьёзностью, а в уголках губ играет знакомое выражение – опасное, безумное. — Может, это наш последний совместный момент на земле. — Неа, я бы тебя защитил, — отвечает Сынмин, скользя пальцами под майку Джисона. Толстовку он потерял где-то раньше; жара накрывает со всех сторон. Сам он остался в одной рубашке. — А если я не хочу, чтобы ты защищал? — шепчет Джисон, губами касаясь его челюсти. — А если я хочу, чтобы они добрались до меня? — Ах да, точно, — Сынмин на секунду теряет голову от желания. — Тебе ведь понравилось, когда я был ранен, когда моя кровь текла по твоим пальцам. Скажи, это тебя заводило — боль или кровь?       Джисон издаёт хриплый стон — что-то между криком и вздохом. Его рука скользит к горлу Сынмина, пальцы легко проходят по кадыку. — И то, и другое. Но кровь… — он прикусывает нижнюю губу, глаза горят. — Мне нравится заставлять людей кровоточить. Это красиво, когда она льётся. А твоя кровь — особенно красивая, Сынминни. Позволишь мне сделать так, чтобы ты снова истекал ею?       Сынмин не может дышать — его сотрясает от желания. Всё тело дрожит. Возможно, он уже начинает отходить от вещества, но ему всё равно. — Как бы ты это сделал? — спрашивает Сынмин, запыхавшись. Он опускается на колени. — Убил бы меня ножом? Или выстрелом?       Это слишком даже для Джисона — он издаёт болезненный звук, что-то среднее между стоном и плачем, и наклоняется, проводя пальцами по его челюсти. — Я бы перерезал твоё красивое горло своим любимым ножом, — шепчет он. Глаза совершенно чёрные, хищные, как у акулы. — Держал бы тебя вот так, пока всё не вытечет.

Сынмин чувствует, как пальцы Джисона сжимают его горло, прямо на пульсе.

      Их губы сталкиваются резко, жестоко. Во рту появляется металлический привкус крови — Джисон прокусывает ему нижнюю губу. Если бы не онемение, Сынмин, может быть, и не заметил бы.       Резкий рывок за волосы, он откидывается, хватая воздух, когда Джисон вгрызается ему в шею. Он едва чувствует боль, но по взгляду Джисона, когда тот отстраняется, понимает — кровь идёт. — Тебе бы понравился мой нож, Сынмин-а, он красивый, как ты, — дрожит Джисон. Они рвут друг с друга одежду. Зеркало за их спинами уже запотело от жара их тел. — Только Минхо-хён разрешает мне рисовать на нём. Остальные — либо хрупкие, либо боятся, что я сойду с ума сильнее.       Он улыбается, безумно, по-звериному. Это тот взгляд, который появляется у него каждый раз, когда его отпускают с цепи — когда ему разрешают убивать. — А ты бы позволил мне вырезать на тебе, правда? — блаженно шепчет Джисон. — Я стал лучше, не причинил бы вреда. Совсем чуть-чуть. Лишь до покраснений повсюду.       Сынмин чувствует, как кивает, и Джисон разворачивает его, прижимаясь сзади. Он впервые видит себя в зеркале — вымотанного до потери чувств, с медленно стекающей по шее кровью, с размазанным у уголка губ, с покрасневшими глазами. Полностью обнажённый, Сынмин уже не в состоянии даже думать о том, что Джисон, должно быть, и так всё увидел. — Нравится то, что видишь? — шепчет он ему в ухо. — Нагнись и дай мне посмотреть на свою работу, пока я тебя трахаю? — Похож ли я теперь на красивую картину? — спрашивает Сынмин, улыбаясь, но хватается за раковину и кусает распухшую, кровоточащую губу, когда рука Джисона хватает его за волосы. — Конечно, ты всегда такой красивый, — ворчит Джисон, его пальцы острыми пальцами впиваются ему в позвоночник, затем он хватает его за бёдра, проникая в них милосердно глубоко. — Так завораживает, когда ты так сосредоточен только на мне. Мне было так грустно, когда я думал, что ты меня ненавидишь, но теперь я понимаю, что это ещё и чудесно. — Я тебя не ненавижу, — говорит Сынмин, едва соображая. — Ты просто тот ещё придурок, понимаешь?

Джисон внезапно рассмеялся высоким и ярким смехом.

— Минхо всегда говорит о том, как трудно тебя разговорить, но, должен сказать, для меня это легко, — говорит Джисон с лёгкой ехидной интонацией. — Особенно насколько легко тебя трахнуть. Я серьёзно не могу поверить, что ему потребовалось на это так много времени.       Прежде чем Сынмин успевает возразить или хотя бы придраться сквозь мутную грязь в голове, чтобы понять, что его только что назвали лёгко доступным, пальцы Джисона, скользкие от слюны, надавливают на его вход. Они вдавливаются с резкой болью, притупляемой лишь остатками химикатов в крови.

Сынмин испускает сдавленный вздох.

— Ах… — он не может остановиться, наркотики делают его более раскрепощённым, более честным. Он чувствовал себя скользким внутри. — Пожалуйста… — А, чёрт, — Джисон, похоже, больше всего реагирует на его нытьё, хотя сам он всё ещё невредим. — Такой нетерпеливый, мм… — Джисон-и, пожалуйста, — умоляет Сынмин. — Я хочу, чтобы ты меня трахнул.

В его голосе слышно отчаяние, и он это знает.

      Джисон шипит, а затем добавляет третий палец. Сынмин почти не чувствует жжения, больше озабоченный своей неудовлетворённой потребностью.       Джисон сплевывает, смазывая свой член, и тут же встречается взглядом с Сынмином в зеркале — это единственное предупреждение, которое он получает, прежде чем войти. — Покажи мне свою красивую шею, детка, — просит Джисон, как будто не засунул в него весь свой член всего несколько секунд назад.       Сынмин едва может держать голову поднятой, позволяя руке Джисона приподнять голову, рука нежно держит его за шею и челюсть, проталкиваясь глубже членом.

Он скулит, испытывая одновременно боль и удовольствие.

      Его потребность подобна черной дыре, грозящей поглотить его и все остальное вместе с ней.       Другая рука Джисона властна, оставляя синяк на бедре, и Сынмин знает, что скоро пойдет кровь, и Джисон наконец начинает двигаться. — Чёрт, да, — Сынмин дрожит. Он хочет, хочет, хочет.

Они рисуют ужасающую картину.

      Сынмин со шрамами на теле, кровь, стекающая по его шее и ключицам легкой струйкой, размазанная по его горлу длинными красивыми пальцами Джисона, теперь кровь размазана по его щекам и челюсти.

Он выглядит опустошённым, совершенно уничтоженным.

И он это чувствует.

      Он представляет, как Джисон описывал нож у его горла, ощущает воображаемый поток собственной крови. Как он дергался бы и бился в конвульсиях, умирая. — Джисон-и, пожалуйста… — спросил Сынмин, сам не зная, зачем. Чтобы убить меня? — Мне нужно… — Я знаю, детка, — выдохнул Джисон, зарываясь пальцами в его волосы и вбиваясь в него, причиняя ему самую приятную боль. — Мне тоже.       И вот они, разоблачённые и объединённые общей чудовищностью. Жажда тьмы, что сидит в них, ненасытная и всепоглощающая.

Глаза Джисона все еще темные, губы все еще темные от крови Сынмина.

      Он похож на древнее изображение вампира, которых еще называли устрашающими созданиями ночи.       Рука Джисона сжимает его шею, выжимая из него воздух и кровь одним быстрым движением, и Сынмин кончает невредимым, загнанный в оргазм с такой тошнотворной, дергающейся скоростью, что он теряет сознание.       Придя в себя, Джисон прижимается лбом к зеркалу и выходит, но боль становится невыносимой.       Сынмин разворачивается, падая на колени, хотя его ноги уже едва выдерживают его вес, и открывает рот.       Джисон стонет, держа член в руках, расплёскивая струи спермы по лицу и груди Сынмина.       Он падает на него неаккуратно, стон с дрожью вырывается изо рта, всё ещё явно чувствительный. — Ты так хорошо выглядишь, — шепчет он между поцелуями. — Мне нравится, когда ты весь такой растрёпанный.

Сынмин вздыхает, целуя его в ответ.

— Я ненавижу быть в беспорядке, — отвечает он, отстраняясь. Джисон почти у него на коленях, полностью обнажённый на холодном полу ванной. — Но наркотики это отключают. В моей голове. Все эти крики…

Джисон замер, но кивает, наклоняясь и прижимая лицо к плечу Сынмина.

— Со мной тоже самое, — тихо вздыхает Джисон. — Всё с этого и начинается, у таких как мы, правда? Люди вроде нас, с поломанными мозгами. Вот как они тебя зацепляют. Дают маленький вкус нормальности, пока это не разрушает тебя сильнее, чем было раньше. — Джисон-а, нам пора идти, — говорит Сынмин, и в его груди просыпается первый намёк на беспокойство. Он был прав, он определённо идёт на поправку. — Может ты знаешь место, куда мы можем пойти?

Но он пока не готов вернуться к себе.

Он не готов к тому, чтобы реальность снова затянула его под землю.

— Я знаю одно место, — тихо говорит Джисон. — Ну, пошли.       Отель был творческим, атмосферным — совсем не то, что пентхаус или казино, но идеально подходил Джисону. — Ты им владеешь? — спрашивает Сынмин. Сам не знает, зачем. Если бы напряг память, вспомнил бы — он знал все места, где обитали «бродяги». Но сейчас ему трудно думать сквозь гул в голове. Зубы ноют, кости дрожат. Он сходит с «высоты» и падает вниз.       Джисон выглядит так же разбитым, но его пальцы по-прежнему крепко держат руку Сынмина. — Конечно, владею, — отвечает Джисон, всё ещё красивый даже с этой самодовольной ухмылкой и покрасневшими глазами. Хотя они наскоро привели себя в порядок, Сынмин всё ещё видит перед глазами его кровавое, безумное выражение. Знает, что на воротнике осталась кровь — придётся избавиться от рубашки. — Здесь не так уж много мест, которые нам не принадлежат, малыш.

И в этом тоже была страшная правда.

Ты не мог бросить камень, не попав во что-то, что принадлежит «бродягам».

Сынмин задумался, не значит ли это, что он сам теперь принадлежит им тоже.

      Он позволил Джисону провести его через холл. Всё это напомнило ему побег с Чанбином — но в этот раз никто из персонала не мешал, не пытался остановить.

И наверху не будет Чана.

      Сынмин позволил Джисону вести себя дальше, чувствуя, как ноги становятся свинцовыми.