If I cannot bend the will of heaven, I shall move hell

      Лицо Сынмина уже минут десять уткнуто в мягкую шерсть Дайджин. Сначала она возмущённо противилась тому, что её потревожили на её троне – в центре дивана, – громко мяукая ему прямо в ухо, но всё же не сдвинулась, хоть он и дал ей такую возможность.

Поэтому он позволяет себе утонуть в утешении её пушистой шерсти.

      Чонин сидит с Джиджи, которая теперь, кажется, прилипла к его боку ещё сильнее, чем раньше — разлука оказалась для неё слишком тяжёлой.       Дайджин же предпочитает выражать своё недовольство громкими жалобами и злыми взглядами, так что Сынмин знает: её прощение будет даётся гораздо сложнее. Да и, похоже, это касается всех вокруг, не только её.       Воссоединение с остальными прошло напряжённо. "Слон в комнате" сидел прямо у него на груди, пока Джисон держал его за руку и украдкой поглядывал на него с чувством вины.

Сам Сынмин в той комнате стал раздражённым и оборонительным.

      Хуже всех выглядел Чан. Красные глаза, пепельная кожа. Будто он не спал много дней, хотя их не было достаточно долго, чтобы довести себя до такого состояния.

И всё же он смотрел на Джисона так, будто у него сердце разрывалось.

      Сынмин бросает на него раздражённый взгляд. Настроение так и не стабилизировалось; остаточные эффекты держались, как он и ожидал. Спад всегда равен подъёму — а подскочили они там "слишком высоко". — Что вы приняли? — спрашивает Чанбин, в отличие от Минхо, который даже не стал спрашивать, где они были и что делали. Казалось, тот был совершенно рад не знать. — Куда вы делись? — Чанбин… — отвечает Сынмин, голос напряжённый. — Нет, я хочу знать, как он смог всё это провернуть за нашей спиной, — говорит Чанбин, челюсть стиснута. По нему видно: он тоже плакал. — Ты ведь планировал это заранее, да? Раз заранее присмотрел себе место для укрытия. И то, куда ты исчез, зная, что мы не успеем вас найти.

Джисон виновато ёрзает.

— Я просто хотел.. — начинает он, но Чанбин резко его перебивает. — Просто хотел передозироваться, как только всё стало трудно, да?! — огрызается он, и Сынмин мгновенно напрягается. — Думаю, "трудно" – это мягко сказано, — произносит Сынмин, и Чанбин тут же поворачивается к нему. — Значит, мы рвём задницы, чтобы вы были в безопасности, а вы в ответ пытаетесь себя угробить? — спрашивает Чанбин. Джисон сжимается, но Сынмин поднимается. — Кто "МЫ", хён? — спрашивает Сынмин, вставая. — Потому что, насколько я помню, я последние недели тоже рвал себе задницу. — Хватит, хватит, — торопливо говорит Джисон, вставая между ним и Чанбином. — Чанбин, прости. Правда. Прости, что я к тебе не пришёл. Я знаю, я обещал..       И в секунду Джисон попадает прямо в суть — потому что Чанбин отводит взгляд, глаза наполняются слезами, челюсть дёргается.

Чан смотрит в пол.

— Ты тоже собираешься начать? — ядовито спрашивает Сынмин, желая выплеснуть всё наружу.

Чан поднимает на него глаза.

— Мне жаль, что я не смог её спасти, — говорит Чан, и у Сынмина подкашиваются ноги. Сбитый с курса, он неловко падает обратно на диван. — Я должен был проверить… но меня не было рядом. Я не знал. Прости.

Должно быть, он прошёл через ад, потому что от этих слов у него горит грудь.

— Ты… — Сынмин сглатывает, чувство опустошения поднимается к горлу. Он должен удержаться. Он тонет. Ему кажется, он посреди бушующего моря. Суён стоит позади Чана, руку протянув к его плечу, словно утешая его, но один её вид вызывает у Сынмина противоположное — холод. Он заставляет себя смотреть только на Чана. — Я знаю. Я знаю, что ты не знал. Мне Джисон сказал.       Джисон ведь не знал наверняка, но Сынмин не мог сказать ничего другого. Язык будто распух вдвое.       Чан кивает — будто слышит слова Сынмина, но одновременно отодвигает их, предпочитая тонуть в собственном чувстве вины. — Сын-а… — говорит он, и Джисон тут же замирает, его нервная энергия сжимается, будто ждёт удара. — Мы в порядке?

Джисон расслабляется, губы у него красные от укусов.

— Я же получил свою месть, да? — пытается он пошутить, но голос дрожит.       Чан смеётся, но смех выходит пустым. Чанбин отходит в сторону, всё тело напряжено. Джисон глотает, глядя ему вслед.       Спустя время напряжение в воздухе немного рассеялось. Но Сынмин был занятый только Суён, которая сидела на журнальном столике, глядя на Чана, пока те говорили. — Мы поедем домой, — сказал им Чан ещё в гостинице, и Сынмин никогда не чувствовал большего облегчения.

Он не знал, что изменилось, но и не спрашивал.

      Он сейчас только с Минхо; Джисон сказал что-то про то, что намерен запереть себя с Чаном в комнате казино – громко объявив, что ему «есть что компенсировать», – но у него дрожала рука, и Сынмин чуть не отказался. А Чанбин так и не появился, так что Минхо просто тихо увёл его.       Воссоединение с Хёнджином и Феликсом получилось и хорошим, и плохим одновременно.       Хёнджин сжал его так сильно, что пальцы побелели, лицо напряжённое и злое — но не сказал ни слова, уткнувшись носом в шею Сынмина.       Сынмин встретился взглядом с Феликсом, и тот смотрел на него пусто. Это было так не похоже на него, что Сынмин будто удар получил. Он напомнил ему детей в агентстве — когда они только начинали. Лица тех, кто выплакал себя досуха — вычищенные, пустые, никаких эмоций не осталось.

От этого у Сынмина горло сжимается.

— Ты домой? — спрашивает Феликс с расстояния. — В свою квартиру? Думаю, Чонин уже там.

Говорит буднично — а Сынмин чувствует этот холод, как удар.

— А… ясно, — тихо отвечает он, осторожно высвобождаясь из рук Хёнджина. Внутри всё мягкое, разваренное, будто его вспороли. — Да. Домой. Мне нужно к котам.       Хёнджин, однако, сплетает пальцы с его пальцами, не позволяя им полностью разойтись. — Я пойду с тобой, — тихо говорит он, голос хриплый, потрескавшийся.

Сынмин наклоняет голову, кивая Минхо, который лишь неловко улыбается в ответ.

      И вот почему неудивительно, что придя домой, он полностью игнорирует Чонина — в пользу того, чтобы подхватить котов в объятия и уткнуться лицом в их мех.       Джиджи вырывается первой — и сразу же несётся к Чонину, как будто жаловаться на Сынмина, — а вот Дайджин остаётся у него на руках верно, хоть и громко ругается.       Он усаживает её на диван, пока энергия в нём тает, и он обрушивается с глухим падением. Может быть, он бы и почувствовал мир, если бы не призраки по краям его зрения.       Хёнджин обходит диваны кругами, и в итоге он снова оказывается на ковре — как будто это его любимое место для лежания.       Чонин ничего не говорит — в отличие от Феликса, с его вымотанным, вычищенным выражением. Чонин остаётся нейтральным. Его лицо не кричит тысячи эмоций, как у Хёнджина или Чанбина.       Его взгляд не обвиняющий, не осуждающий. Скорее — измеряющий, словно он переоценивает всё, что знает о Сынмине.       Сынмин делает то же самое, когда узнаёт больше о человеке. Никаких эмоций — только честная оценка. И он надеется, что сам сейчас не так прозрачен, как чувствует.

Как всегда, молчание прерывает Хёнджин.

— И что теперь? — спрашивает он спустя час тишины. — Минхо говорил что-то про план.

Сынмин поднимает голову от тёплой шерсти кота, нос щекочет.

— Ну… — начинает он, сам не зная, как начать. Марк появился после того, как он ушёл из гостиницы, и даже сейчас мыслить тяжело – будто груз на мозгу. Тёмные остатки спада мешают рационализировать. Ему снова хочется кайфа. Он даже мельком подумывает спросить у Джисона траву. — Посмотрим. Я знаю парня с информацией. Наверное, завтра пойдём. — А тебе разрешат? — спрашивает Чонин впервые за весь вечер, и Сынмин бросает на него мрачный взгляд. — Лучше молчи, если единственное, что выйдет из твоего рта — это фигня. У меня сегодня лимит идиотии уже исчерпан, — сухо говорит Сынмин. Хёнджин фыркает от смеха, ладонью прикрывая рот, как школьник, хихикающий на службе. У Чонина дёргается уголок губ. — Разрешат. Или я снова сбегу. Мне даже интересно, как они попробуют меня снова запереть.       На самом деле, Сынмин только болтает — он бы сам себя запер на месяц, лишь бы выбраться из всей этой каши. — Почему ты мне строишь рожу из-за того, что сам натворил и потом выяснил, а? — парирует Чонин. Хёнджин смотрит на него испуганно, будто боится, что тот зайдёт слишком далеко. Но Сынмину сейчас слишком плевать на аккуратность.

Все его внутренние резервуары иссохли.

— Потому что у меня на совести сестра, и мне больше не хочется быть добрым, — ровно отвечает Сынмин. Хёнджин понимающе кивает. — Это подразумевает, что ты вообще когда-то был добрым, — бурчит Чонин, убирая кота с коленей. — Мне идти с вами? — Лучше останься, — вздыхает Сынмин. — Со мной пойдут Джисон и Чанбин, а тебе лучше не оставлять это место неохраняемым. Нам нужно разобраться со всем этим, прежде чем мы сможем хоть немного расслабиться.

Чонин кивает, и для Сынмина разговор на этом завершён.

      Вставая, он чувствует, как тянет тело – ему не хватает "лёгкой", "простой ласки" Джисона. Не то чтобы он нуждался в нежности… он просто предпочитает, чтобы она приходила сама, по его правилам. Но теперь он снова вскрыт. — Ты останешься? — тихо спрашивает он у Хёнджина, ненавидя мягкость собственного голоса. Он уже на полпути к спальне, мог бы и вывеску повесить о том, чего он хочет – но сказать вслух не может. Просить – не может. — Или вернёшься? Ты не обязан… — Я тебя из виду не выпущу, Ким Сынмин, — говорит Хёнджин, нахмурившись и надув губы. У Сынмина часть напряжения из груди уходит. Манера Хёнджина напоминает Минхо, и он невольно переживает — не перенял ли тот тактику, наблюдая за ним и Джисоном. — Ладно, — тихо отвечает Сынмин. Ему даже в сторону Чонина посмотреть тяжело, чтобы не сделать что-нибудь отвратительное – вроде опуститься на колени и попросить его погладить голову… как он делал с котом. Как они утешали друг друга в детстве.

В тишине спальни Хёнджин заговорил.

— Не принимай слишком близко к сердцу, — тихо говорит он. — Я про Феликса. Он… переваривает всё. Он не злится. — Просто разочарован, да? — спрашивает Сынмин, открывая шкаф и проводя рукой по своей одежде, успокаиваясь. Свои вещи. Он дома. Почва под ногами возвращается. — Думаю, ты его вообще не способен разочаровать, — задумчиво отвечает Хёнджин, стягивая футболку и бросая её на пол. Сынмин замирает, наблюдая через зеркало. Но прежде чем он успевает что-то сказать, Хёнджин хмурится на одежду, поднимает её и начинает складывать. Он явно не замечает взгляда Сынмина. — Он просто не знает, как помочь. И это его… парализует. Замороженным. Как игра, в которой отменили все действия.       Сынмин тихо улыбается, глядя, как Хёнджин заканчивает, стоя только в тугих боксёрах, а аккуратность складывания оставляет желать лучшего — сразу видно, что Хёнджин редко складывает одежду сам.

Сынмин подходит ближе.

— Отвернись, я переоденусь, — просит он, наслаждаясь тем, как Хёнджин краснеет, будто он сказал что-то запретное.       Сынмин натягивает чистые боксёры и майку, затем тихо подходит сзади – и Хёнджин вздрагивает, когда руки Сынмина обвивают его талию. — Ты был так добр ко мне, — шепчет Сынмин ему в шею. — Почему?       Его потребность знать всё, всё, всё об этих людях снова пожирает его — с их раздражающими и запутанными мотивами.

Сынмин хочет узнать их всех.

— Я знал много наркоманов. Я и сам тащил себя обратно с края слишком много раз, чтобы считать, и Феликс тоже. Остальные пробовали понемногу, но я раньше был дилером, знаешь ли, — Хёнджин откидывает голову на плечо Сынмина. — Я видел каждого жалкого ублюдка, которого может предложить этот мир, и я знаю лицо, которому не нужно это слышать – они и так всё знают, понимаешь? А у тебя было такое лицо, когда ты вошёл. Ругай — не ругай, ты бы не услышал ничего, чего сам не знал бы уже.       Возможно, именно у Хёнджина Минхо и научился так хорошо заботиться о Джисоне. Мысль оказалась неожиданно приятной. — Осторожнее, — говорит Сынмин, нервно сглатывая. — А то ещё приму тебя за мудрого и знающего, если продолжишь разговаривать со мной такими грязными намёками. — Замолчи! — возмущается Хёнджин, смеясь и поворачиваясь к нему в объятиях. Он целует его в щёку, а его рука тянется к шее. — Мне стоит спрашивать, что это? — Не думаю, — коротко отвечает Сынмин. — Джисон был слишком груб? — всё же спрашивает он, и Сынмин смеётся, поражаясь тому, как мало у Хёнджина сдержанности. — Не слишком груб, — возражает он, и брови Хёнджина взлетают от удивления. — Ого, — говорит Хёнджин. — Может, мне стоит как-нибудь ещё тебя изучить, Ким Сынмин.       Либидо Сынмина не должно было реагировать так сильно, но он чувствует, как вспыхивает от мягкого прикосновения рук Хёнджина к его коже. — Исследуй всё, что хочешь, — шепчет Сынмин. Глаза Хёнджина дико сверкают. — Да? А что, если бы я захотел исследовать прямо здесь, на этом комоде? — предлагает он.       Первое, о чём думает Сынмин – это целостность дерева и то, выдержит ли оно столь суровые условия. Второе – то, что стена, у которой стоит комод – это стена, которую он делит с комнатой Чонина.

Вторая мысль тут же заставляет его забыть первую.

      Глядя на злобную ухмылку на лице Хёнджина, кажется, что вторая мысль пришла ему в голову первой.

Сынмин прикусывает губу, сердце бешено колотится.

— Я готов к таким исследованиям, — признаётся Сынмин, кивая головой.       Хёнджин обнимает его за шею, а Сынмин просовывает руки под его мягкие бёдра, поднимая его и укладывая на комод. Тот слегка опасно шатается, отчего Хёнджин тихонько ахает.       Сынмин не мог удержаться от поцелуя его красивых губ. Сынмин всегда восхищался улыбкой Хёнджина – такой красивой и идеальной, а его зубы сверкали жемчужинами между розовыми губами.       Сынмин мог бы провести целую ночь, хватая ртом воздух между всепоглощающими поцелуями, губы которого становились бы все краснее и краснее, но Хёнджин нетерпеливо брыкается. — Сынминн.. — Ты, наверное, и правда любишь, когда тебя слышат, а? — Сынмин спрашивает, и в памяти всплывает тот эпизод в машине – когда он позволил ему оседлать себя, а Минхо в это время говорил по телефону. — Тебе нравится, когда они слышат, как ты ноешь и стонешь? — Нет, я.. — пытается он отрицать, но рука Сынмина скользит по его гладкому бедру, другая – под заднюю часть другой ноги, и он дергает, притягивая Хёнджина к себе с недостойным визгом. — Что это было? — Сынмин улыбается, когда Хёнджин хватает его за плечи, пока комод шатается. Он просовывает руку ему между ног. — Тебе нужно нанести смазку на себя, детка, иначе я могу… — Ты ублюдок… — ругается Хёнджин, тянется за смазкой, которую Сынмин оставил рядом с ними. Он открывает её одной рукой и стонет, когда Сынмин гладит его член.       Он щедро льёт смазку, которая, несомненно, стекает по стенкам комода. Хёнджин в ответ приподнимает бровь.       Сынмин показывает свое волнение, покусывая шею Хёнджина и прижимая пальцы к его заднему проходу. — Чёрт, — вздыхает Хёнджин, когда Сынмин вдавливает палец внутрь. Он уже довольно свободен, словно его недавно трахали, и Сынмин гадает кто. Он быстро вдавливает ещё один палец. — Чёрт-чёрт… — Да ладно тебе, детка, ты можешь лучше, — насмешливо ухмыляется Сынмин. Ногти Хёнджина впиваются в кожу там, где он сжимает плечо. — Да ну? — ахнул Хёнджин, его губы покраснели. — Тогда трахни меня пожестче.       Сынмин целует его, не в силах остановиться. Он трогает его пальцами ещё немного, на всякий случай, прежде чем смазать свой член и вдавить его внутрь.       Их положение снова немного меняется, рука Сынмина оказывается на пути, чтобы поддержать шею Хёнджина, в то время как ноги Хёнджина сжимают его, словно тиски. — Дай-ка мне послушать, как громко ты можешь кричать, — просит Сынмин, и Хёнджин издаёт душераздирающий стон. — Хочешь, чтобы наш Инни услышал, как тебя трахают?

Сынмин так долго не произносил это прозвище.

— А-а..~ — Хёнджин пытается что-то сказать, но он слишком подавлен, его пальцы всё глубже впиваются в кожу Сынмина. Если он продолжит в том же духе, он может её прорезать, следуя по стопам Джисона. — Сделай это, — тихо говорит Сынмин ему прямо в ухо. — Ты же знаешь, что хочешь этого. — Мм, Чонин.. — Сынмин был почти шокирован, когда Хёнджин простонал его имя, от чего по его спине пробежали искры. — Чонин! — О, чёрт.. — говорит Сынмин и неожиданно кончает. Он лишь вполсилы обхватывает рукой член Хёнджина, который стоит так близко, что достаточно нескольких сильных движений, чтобы он излился на кулак Сынмина, пока Сынмин трахает их обоих, несмотря на толчки.       Комод издает громкий, угрожающий скрип, и у Сынмина была минута, пока его мозг регистрировал надвигающуюся катастрофу, он поднял Хёнджина на руки как раз в тот момент, когда дешевая мебель подалась в левую сторону.

Хёнджин пытается удержать его, потрясенный оргазмическим блаженством.

— О, боже мой, — говорит он, и из его рта вырывается шокированный смех. — О, господи, — эхом отзывается Сынмин, с тревогой глядя на комод, похотливый зверь в его сознании утолил жажду, обычный Сынмин возвращается к катастрофе.       Раздается громкий сигнал смс-сообщения, это мог быть только телефон Хёнджина, и Сынмин наконец отпускает его, все еще не оправившись от шока.

Хёнджин снова хихикает и наклоняет телефон в сторону Сынмина.

— Это Чонин, — объясняет он, и Сынмин прищуривается, чтобы прочитать.

Мой малыш:

вы оба это заслужили. 

Реакции достаточно, чтобы снова разбудить зверя.