If I cannot bend the will of heaven, I shall move hell

      Сынмин развалился на диване, а коты балансируют у него на спине, устроившись крайне ненадёжно. Редкий день для себя — он буквально заставляет мозг отключиться.

Его рутина снова стала чем-то привычным.

      Дни в клубе с Феликсом, Хёнджином и Минхо, затем дни на улицах с Джисоном и Чанбином.       И дни, когда он заходил к Банчану в кабинет, чтобы лично отчитаться. Единственное, что выбивалось из этого расписания, — как мало времени он проводил в собственной постели.

И как редко видел Чонина.

      Они работали параллельно, поэтому чаще всего пересекались лишь мимоходом. Сынмин не мог соврать самому себе и притвориться, будто это не было сделано намеренно.       Он смирился с тем, что никогда не сможет примирить их общее прошлое — он так и не узнает.       Но об этом трудно помнить, когда Чонин рядом. В голове Сынмина одновременно живут две его версии. Та, которую он знал, и новая — счастливая, расцветшая.       До сих пор больно, что Чонин расцвёл без него. Что получил всё, о чём мечтал: семью, дело, которому можно посвятить жизнь, настоящий дом. И сделал это без Сынмина.

Он использовал Сынмина, чтобы всё это провернуть.

      А Сынмин использовал Чонина, чтобы вновь разжечь огонь в груди, вернуть себе страсть, завершить миссию и уничтожить "Бродячих".       Теперь тот же огонь преследовал его — липкое напоминание, что миссия всё ещё висит над ним. Она никуда не делась.

Яма позовёт его, но Сынмину уже нечего будет ему дать.

      Месяцами "Бродячие" были у него в руках. Он мог расправиться с ними снова и снова. Но каждый раз оттягивал неизбежное — из-за жалкой надежды наконец поставить точку в той ночи, когда Чонин украл у него всё.

Теперь он зашёл слишком далеко.

Это неправильно, он знает. Любить того, кого должен ненавидеть.

      Он смотрит на телефон — пропущенные от Джемина, Ченле и Йеджи. Стены сжимаются. Он это чувствует.       Он ждёт, пока ощущение не станет таким, будто кожа начнёт вибрировать, и только тогда осторожно сдвигает котов. — Может, покормить вас позже? — спрашивает он, с сожалением улыбаясь их громким жалобам. Он проводит ладонью по их мягкой тёплой шерсти. Дайджин поразительно белая по сравнению с тёмной Джиджи.       Он ставит миски, позволяя им разгуливать по столешнице, и ощущает странную меланхолию. — Ты же будешь за ним присматривать, правда? — Он мягко обращается к Дайджин. — Он немного глуповат. Он под твоей ответственностью, раз ты старший.       Слова кажутся глупыми, но он улыбается, когда кошка трётся о его ладонь и жадно бросается к еде. Он чешет Джиджи, который пытается одновременно и получить ласку, и добраться до миски. — Будь добр к сестрёнке, — Он качает головой. — Иначе она тебя съест.       Он глубоко вдыхает и отходит, пока не сделал что-нибудь глупое. Например, заплачет. Телефон в руке. Палец зависает над номером Джемина.

Лучше закончить всё сейчас, верно?

Выйти из игры.

      Найти способ вытащить агентство из этого чёртова заказа. Даже если придётся собственными руками убить их покровителя. Только тогда боль между рёбрами исчезнет.

Без призраков в голове думать легче.

      Он прикусывает губу и нажимает вызов. — Сынмин? — Дверь открывается. Он тут же сбрасывает. Оборачивается. — Что ты здесь делаешь? — Резко спрашивает он.

Чонин поднимает брови.

— Я здесь живу? — будто это вопрос. — Ты понял, о чём я, — сухо отвечает Сынмин. Чонин улыбается — конечно, понял. В его губах привычная насмешливая уверенность. Сынмин буквально горит от желания. — Чан зашёл, сказал, что я могу присоединиться к ним четверым, хотя кровать Минхо – самая большая из всех, что у них там есть, на ней всё ещё не поместятся все локти, — смеётся он, слегка покраснев. — Мы и так почти не видимся. Не хочу, чтобы ты слишком по мне скучал.       Он поднимает Дайджин, другой рукой гладит Джиджи. На пальцах три серебряных кольца. Сынмин вспоминает холодный металл под тем мостом. Быстро отворачивается. — Сынмин, — голос Чонина мягкий и близкий. Когда Сынмин поднял голову, он уже придвинулся ближе, а Дайджин вернулся на диван. — Мм? — спрашивает Сынмин, поднимая на него, вытянутый из под прилавка, взгляд.       Чонин подходит ближе, ладонь ложится под его челюсть. — Может, наконец закончим то, что начали? — Спрашивает он, поглаживая большим пальцем подбородок Сынмина.       Сынмин вздрагивает.

Возможно, это последний шанс.

      Он сам сокращает расстояние. — Долго же ты, — бормочет он, словно не избегал его специально.       Чонин закатывает глаза и притягивает их друг к другу для поцелуя. Поцелуй быстро становится жадным. Сынмин давно это хочет, и это жжет ему душу.       Телефон вибрирует, отвлекая их. — Разве тебе не нужно ответить? — спрашивает Чонин, а Сынмин качает головой.

Сынмин его выключает.

— Нет. Я хочу только тебя. Я ждал достаточно. — говорит он, немного запыхавшись.       Чонин смотрит внимательно. — Я здесь, — бормочет тот в ответ, словно пытаясь успокоить, утверждая то, чего сам и не понимает. — У тебя есть я. — Правда? — Спрашивает, всматриваясь. — Докажи.       Чонин притягивает его крепче и целует снова, блаженно. Тело Сынмина с радостью прижимается к нему. Чонин просовывает руки под его бедра и поднимает его на прилавок. Сынмин отчаянно теребит руки о грудь, отчего они начинают дрожать.

Он очень этого хочет.

— Ты уверен? — Чонин, запыхавшись, останавливается. Он выглядит великолепно — растрёпанный самым восхитительным образом. Его волосы выбились из тщательно уложенной причёски и мягко ниспадают на лоб, рубашка помята там, где её тянул Сынмин. Губы искусаны до алого, глаза потемнели в тусклом свете комнаты. Он смотрит на Сынмина так, словно тот может рассыпаться прямо у него на глазах, удерживая его с поразительной бережностью, почти благоговейно. — Ты прав, — вдруг говорит Сынмин, заставляя того напрячься. — Ты не будешь трахать меня на кухонном столе. Это негигиенично. И коты здесь.       Чонин смеётся с облегчением. — Такой властный хён. — говорит Чонин, проводя зубами по его челюсти. Сынмин такой не сконцентрированный, такой переполненный эмоциями, что не смог сдержать тихого стона. — Ты красиво смотрелся бы на фоне мрамора. — Ах, Чонин-а, — выдохнул Сынмин, когда Чонин резко прикусил его за челюсть. Пальцы Сынмина тут же зарылись в его волосы, сжимая пряди до боли.       Чонин опускает ладонь на его бедро, и сквозь ткань рубашки Сынмин ощущает холод металла его колец. — Моя или твоя? — шепчет Чонин ему на ухо. — Твоя, — отвечает Сынмин без малейшего раздумья, даже не позволяя себе задуматься "почему?".       Чонин помогает ему соскользнуть со стойки, поддерживая, когда тот едва не теряет равновесие, и прижимает их тела вплотную друг к другу.       Он позволяет Чонину провести себя через комнату в спальню. Босой, немного замёрзший, он чувствует себя ребёнком из старых сказок — заколдованным, следующим за феей в тёмный лес. Настолько сильно Чонин держит его под своим чарами.       Дверь захлопывается с тихим щелчком. За ней раздаётся обиженное мяуканье, и Чонин тихо смеётся.       Сынмин больше не выдерживает — он сам притягивает Чонина и снова целует его в губы. — Я хотел тебя с того самого момента, как увидел, — шепчет Чонин, спускаясь поцелуями к его шее. — Ты сводишь меня с ума. Должно быть, я окончательно потерял рассудок, раз так сильно тебя люблю.       Сынмин, ощущая, как жар разливается по телу, поворачивается и помогает Чонину стянуть рубашку.       Чонин без труда расправляется со сложными застёжками на брюках Сынмина, пальцы двигаются уверенно и ловко, пока ладони Сынмина скользят по его груди.       Пальцы Сынмина находят шрам на груди Чонина. Такой похожий на его собственный — и всё же другой. Ему отчаянно хочется понять, что могло оставить такой след. — Моё прошлое всегда было как океан, и я тону в нём, — тихо говорит Чонин. — Но когда я встретил тебя, в темноте я услышал биение сердца.       У Сынмина пересыхает во рту. Он всматривается в лицо Чонина, словно пытаясь найти там ответ. — Я пока не понимаю этого, — признаётся он, хмурясь. — Это притяжение к тебе. Я не могу ясно мыслить. Ты как помехи на экране – заполняешь всё.       Чонин тяжело вздыхает и снова целует его, не давая договорить. — Я полюбил тебя с того самого момента, как увидел, — выдыхает Сынмин.       Глаза Чонина расширяются, будто он пытается разглядеть правду в его словах. Словно соединяет точки, которые до этого не складывались. — Я хочу быть с тобой сейчас, — добавляет Сынмин. Пока не поздно. — Хорошо, — мягко отвечает Чонин, большим пальцем разглаживая складку между его бровями. — Я тоже тебя люблю, хён.       Сынмин дрожит в его руках, когда Чонин вновь целует его глубоко и медленно.       Чонин осторожно толкает его на кровать, помогая избавиться от брюк, и они вдвоём торопливо освобождаются из плена одежды. Сынмин замирает, сжав пальцами край рубашки. — Всё в порядке. Тебе не нужно показывать мне ничего, если ты не готов, — тихо говорит Чонин. — У нас впереди целая вечность.       Руки Сынмина опускаются, дыхание сбивается.       Чонин не ложится сразу рядом. Он наклоняется и мягко целует внутреннюю сторону его колена, затем медленно ведёт поцелуи выше, оставляя на коже тёплые следы. От этого Сынмин беспокойно двигается на простынях.       Когда Чонин делает движение, Сынмин останавливает его. — Не снимай кольца, — говорит он, вспыхивая до ушей. Он знает, что это странно, нелепо, неправильно – но… — Я хочу чувствовать их.       Чонин прикусывает губу и быстро кивает. — Тебе нравятся мои руки? — тихо спрашивает он, нависая над ним.       Сынмин кивает и сам тянется к его пальцам, удерживая взгляд. Он медленно втягивает два пальца в рот, и низкий стон Чонина заставляет внутри Сынмина разлиться горячее удовлетворение. — Ты такой красивый, хён, — шепчет Чонин, отстраняя пальцы.       Поцелуи становятся глубже, движения — увереннее. Сынмин теряется в ощущениях, дыхание сбивается, тело отзывается на каждое прикосновение. — Чонин… пожалуйста, — выдыхает он, пальцы впиваясь в его плечо.       Чонин переплетает их руки, удерживая крепко. — Ты мой, хён, — шепчет он. — Не оставляй меня, — просит Сынмин, царапая его спину. — Никогда больше. — Не оставлю. Я твой, Сынмин. Я люблю тебя. — Слова растворяются в поцелуях и сбивчивом дыхании. Сынмин теряется в накрывающей его волне, цепляясь за Чонина, словно тот – единственное, что удерживает его от падения. — Я тоже тебя люблю, Чонин-а, — шепчет он. Позже Чонин замирает, прижавшись к его плечу, дыхание тяжёлое, усталое.       Сынмин обнимает его, позволяя устроиться на своей груди, переплетая ноги. — Ты невероятен, Ян Чонин, — тихо говорит он.       Пальцы Чонина лениво скользят по его груди сквозь ткань рубашки. — Хён… — голос сонный. — Мы раньше знали друг друга? — Спи, малыш, — мягко отвечает Сынмин.       Чонин кивает и почти сразу проваливается в сон. Сынмин тоже позволяет себе задремать, пока ночную тишину не разрывает рингтон телефона Чонина.       Снаружи ещё темно. Чонин резко садится. — Хён? — хрипло отвечает он. Спина выпрямляется мгновенно, как лезвие. — Понял. Мы идём.

В конце голос едва заметно дрожит.

      Сынмин чувствует, как всё внутри сжимается, когда Чонин опускает телефон. — Нам нужно идти, Сынмин, — серьёзно говорит он. — Эта сука забрала Феликса.