If I cannot bend the will of heaven, I shall move hell

      В стене появилась новая дыра от пули. Он не помнит, как она появилась, половина обоймы в его пистолете пуста. Восстановление его разума после морфия было тяжёлым, а для ноющего тела — ещё тяжелее.       Убежище отвратительное, но чистое. На стенах нет плесени, потому что Сынмин отдраивает их тогда, когда должен спать.       Прошло три недели с тех пор, как в него выстрелили. Его разум — как размешанный пудинг.       Он провёл бесчисленные дни, разговаривая только с мёртвыми. Его разум с таким же успехом можно назвать кашей.       Он делает заметки прямо на бледных стенах. Так проще видеть всё перед собой.       Его пальцы скользят по краям дыры в стене, и мысли снова наполняются тревогами.       Должно было бы настораживать, сколько времени он потерял, но сейчас его почти ничего не волнует, кроме следующего шага. — Ну ты посмотри на это, — Сынмин снова сворачивается на кровати от скрипучего голоса Марка. Он не хочет это слышать. Нежная, ноющая кожа на животе протестует. — Ты что, стреляешь во сне? Что скажут соседи?

Сынмин проводит рукой по волосам.

— Это неправильно, — бормочет он себе. — Это занимает слишком много времени. — Ты теряешь связь с реальностью, Сынмин. Думаешь, сможешь так продолжать? — если бы это не было его собственное злобное подсознание, подпитывающее иллюзии, он бы подумал, что Марк почти звучит обеспокоенно. — Я в порядке. Я в порядке. Я в порядке, — шепчет Сынмин, дёргая себя за кончики волос. — Просто продолжай. — Ты теряешь нить, что будешь делать, когда всё окончательно развалится? — Марк продолжает говорить.

Болтает всё время, каждый день, ещё глубже проворачивая нож.

      А Сынмин так устал, всё тело ноет, он выжат. Он хочет снова уйти в наркотики и забыть всё. Хочет, чтобы их притяжение утянуло его вниз и убрало боль.       Но он не может. Ему нельзя останавливаться. Он создан для этого. — Я создан для этого, — шепчет он себе, как мантру.       И всё равно — Марк, со своими бесконечными, продолжающимися разговорами.       Это так громко, что заглушает любую мысль, которую он пытается собрать, и он устал.

Он так, так устал и..

О.

Вот откуда взялся выстрел.

      Он смотрит на пистолет в своей руке, а затем — на новую дыру в стене, где минуту назад стоял Марк. — Заткнись, — шепчет Сынмин, будто вскользь.       Он роняет пистолет на пол, берёт ручку и снова начинает. Его план должен быть идеальным.       Его рука кровоточит — он, должно быть, снова расцарапал себя слишком сильно. Он не может это контролировать, когда начинается шум.       Ночью хуже. Он зарывается головой под одеяло, зажмуривается, делает вид, что не слышит хриплое дыхание Джинёна на подушке рядом.

В такие моменты он скучает по ним больше всего.

      Он пытается вспомнить руки Джисона — мягкие, как они обхватывали его, болтали обо всём и ни о чём, перебирали его пальцы — чтобы он не царапал себя.       Болит, как дыра в груди. Но эта боль лучше всего удерживает его разум.       Когда он думает о лице Феликса — как прижал его к стене — жужжание усиливается. Но если он представляет его на диване, в чьих-то объятиях, как тот любит, боль становится сильнее, но комната затихает.       Их лица вспыхивают перед глазами — всё должно было быть иначе. Это должен был быть он и Чонин в этой игре на жизнь и смерть. Это должно было принести ему спасение от его демонов. Он получил бы ответы. Он получил бы своё возмездие.       Но теперь всё иначе. И его тошнит от горя из-за того, что он всё потерял.       Мягкая сила Чанбина. Доброта Минхо, спрятанная за акульей улыбкой. Неутолимое желание Чана заботиться о них. Тепло под холодной оболочкой Хёнджина.

И Чонин.

      От него в груди Сынмина поднимается горечь. Ему хочется кричать, обвинять, заставить ответить за всё, что тот сделал.

Он хотел ответов. Хотел знать почему.

      Но Чонин не мог ему этого дать.

Но кое-кто мог.

      Он сжимает челюсть и резко выдыхает. — Значит так, — говорит Сынмин. Он встаёт, немного пошатываясь. Его тело не в том состоянии, в каком ему хотелось бы быть для этого – но он боролся с мыслями о зависимости, а у них есть зубы.

У него не было аппетита. И дыра в животе.

— Это ошибка, — говорит Марк, развалившись на кровати. Суён сидит рядом, будто поддерживая его. Сынмин чувствует, как тревога сжимает ему внутренности. — Он узнает. Он узнает и убьёт меня.       Сынмин резко поворачивает голову к Марку, но не обращает внимания на то, как тот перепутал времена. Конечно. Он не настоящий.       Сынмин качает головой. Страх бьётся в груди. Ладони вспотели, волосы грязные. Нужно снова привести себя в порядок. — Мне просто нужно добраться до него, — говорит Сынмин. Он знает, что не должен разговаривать со своими галлюцинациями. Но он уже сходит с ума – что они ещё могут ему сделать?

Ему больше нечего терять.

— Яма был там, — говорит Сынмин, губы опускаются. — Он всё это время знал всё, что происходило. Я хочу свои ответы. И если для этого придётся сжечь агентство дотла — я это сделаю. — Ты умрёшь, — шепчет Марк, почти с восторгом.       Сынмин чувствует, как в груди поднимается мрачная решимость. — Это не может быть хуже, чем жить, правда? — тихо говорит он.       В его разуме есть тьма, от которой он не может избавиться. Ему почти хочется молиться любому богу о передышке. — А что если они поймают тебя раньше? — спрашивает Марк. — Они тебя ищут. Они тебя убьют. Ты заставил солнце плакать.

Жужжание возвращается, он закрывает уши руками, крепко зажмуривается.

      Он делает глубокий вдох, стараясь не двигаться. Он бы заплакал, но внутри уже ничего не осталось.       Он плакал, кричал. Разнёс всё в этом жалком убежище, а потом целый день убирал, пока всё не вернулось на свои места.       Ещё неделю он жил так — прятался, планировал, сходил с ума, едва удерживая остатки рассудка.       Когда он понимает, что в обойме осталась всего одна пуля, он осознаёт, что пора уходить – иначе в следующий раз она попадёт не в стену.       Его руки дрожат, когда он роется в тайнике с оружием в полу. — Ты правда собираешься сделать это сейчас? — насмешливо тянет Марк. — Не хочешь сначала проверить, чем это кончится? Умирать так спокойно, Сынмин, поверь тому, кто уже это сделал.       Суён сидит перед ним, обняв себя руками. — Мне так жаль, — говорит ей Сынмин. Она смотрит на него с грустью. У него всё ещё сжимается сердце при виде неё. Вина за то, что он сделал этим людям, давит на него.       Ему было трудно понять, почему их смерть так его задела, ведь он всю жизнь был окружён смертью.       Но ответ оказался прост — это он их убил, и его не было рядом, чтобы их спасти. — Яма теперь моя ответственность, — говорит Сынмин, но на самом деле он убеждает себя. — Я покончу с этим.       Он проводит рукой по лицу и понимает, что снова может плакать. Это совсем не утешает. — Мне жаль, что вы умерли, — говорит Сынмин, не оборачиваясь. Марк или Джинён – он не может заставить себя посмотреть им в лица, но ему нужно это сказать. — Мне жаль, что я не смог это остановить. Я мог остановить его много лет назад, но у меня не хватило смелости. Я боялся.       Он горько усмехается. Он всё ещё боится. Яма — демон его детства. Разрушитель жизней. Воплощение бога смерти.       Сынмин по своей природе склонен ненавидеть — он был несчастным ребёнком и стал ещё хуже взрослым. Чонин по своей природе умеет любить — и он нашёл это, окружил себя этим.

Такова судьба Сынмина — уничтожить самого себя.

Но хотя бы он утянет за собой бога.