If I cannot bend the will of heaven, I shall move hell

Он не жестокий и не бессердечный.

      Перед тем как избавиться от телефона, он звонит Джэмину. — Уходите, — говорит Сынмин прежде, чем тот успевает ответить. — И остальным тоже скажи. — Сынмин? — голос Джэмина звучит растерянно и испуганно.       Сынмин сбрасывает звонок, и его сознание становится кристально чистым.       Он переступает порог места, которое ненавидел сильнее самой жизни. Его пальцы крепче сжимают пистолет. — А, Сынмин-сси? — администратор поворачивает голову в приветствии, и Сынмин не колеблется.       Кровь брызжет назад, размазываясь по стене. Серебряные слова на коричневых стенах приёмной.

"Flectere si nequeo superos, Acheronta movebo".

"If I cannot bend the will of heaven, I shall move hell".

      Он резко и коротко вдыхает. Голоса становятся громче. Он разворачивается и бросает гранату в узкий проход у входа. Отходит назад, вставляет беруши в уши.       Чувствует, как вибрация взрыва проходит через ступни, даже сквозь защиту звук остаётся мощным. Есть что-то странное в подобных трагедиях — люди ожидают паники, криков.       Но ничего этого не происходит. Эти люди не такие, как остальные.       Да, большинство из них обычные офисные работники, но все они — агенты.       Сынмин проходит через обломки дверного проёма и стреляет ближайшему мужчине в лицо. Некоторые лица он узнаёт мимоходом. Интересно, о чём они сейчас думают.       Пуля проносится мимо, обжигая скулу, и он резко уходит в сторону, приседая за столом. Он вытаскивает ещё одну бомбу из креплений, но эта начинает выпускать густой дым.       Сынмин двигается быстро, пока дым скрывает его перемещения; он убирает пистолет и перехватывает нож ближе к груди.       Вонзает его в мясо чьего-то бедра, затем разрезает сухожилие на лодыжке другого. Хватает кого-то за руку и всаживает лезвие ему в мягкое горло.       Он проходит офисную часть без серьёзных ранений — и бросает за спину ещё одну гранату.       Дальше идут коридоры, ведущие к тренировочным залам. Сынмин быстро останавливается у оружейной, проскальзывая внутрь. На тренировках здесь редко используют боевое оружие, но сама оружейная существует скорее для устрашения, чем для практической пользы.       Он пополняет припасы, прежде чем взять то, что действительно его интересует.       Следующая дверь ведёт в комнату наблюдения — маленькое помещение с окнами, нависающее высоко над тренировочными залами. Отсюда следят за прогрессом учеников.       Сынмин баррикадируется внутри; снаружи уже слышится шум — люди собираются, реагируя на угрозу. Сынмин разбивает стекло пистолетом, затем запрыгивает на выступ окна, подтягивает за собой длинную снайперскую винтовку и устраивается на позиции.

Внизу бродит около дюжины агентов.

      Сейчас не обязательное время тренировок, хотя некоторые настолько погружены в занятия, что даже не замечают, как вокруг начинают выть сирены.       И когда они всё же замечают, Сынмин ухмыляется и начинает стрелять, убирая их одного за другим.       Срабатывает система пожаротушения, и Сынмин позволяет себе сорваться вниз; ему понадобилось четырнадцать выстрелов, чтобы убрать всех в залах.       Он слышит, как дверь распахивается, и готовится к удару, врезаясь в верх металлического контейнера на тренировочной арене — падение всё ещё остаётся серьёзным, и хотя он перекатывается, чтобы смягчить удар, ступни всё равно болезненно пульсируют.       Всё вокруг покрывается маслянистой плёнкой — из спринклеров льётся бензин, потому что Сынмин перенастроил систему не на воду.       Он бросается в тренировочную базу, закидывая за спину ещё одну гранату. Сворачивает за угол, уходя от жара взрыва, пока помещение вспыхивает пламенем.       Ещё двое мужчин бросаются на него, но среди них царит растерянность — они слишком медленно понимают, что именно Сынмин является угрозой.

Осознание стоит им жизни.

      Кто-то врезается в него, и Сынмин отлетает назад. Он узнаёт этого парня — на несколько лет младше.       Его бы выбрали в их команду, если бы Яма не захотел оставить место Чонина пустым как предупреждение. За эти годы товарищи по команде предлагали множество кандидатов, чтобы закрыть вакансию. — Пошёл ты, — рычит парень. — Ты не можешь просто взять и сделать это. — А ты никогда об этом не думал? — отвечает Сынмин и получает порез по бедру за свою дерзость; неглубокий, но всё равно жгущий.

— Я освобождаю нас.

      Сынмин без колебаний вгоняет нож ему в грудь. Он продолжает пробиваться дальше и добирается до главного источника питания. Каждый коридор скользкий от бензина, тот пропитывает его одежду.

Это напоминает ему о Минхо.

      Без особой изящности он выпускает туда пулю, с удовлетворением наблюдая, как начинают гаснуть огни.       Рана снова ноет — почти зажила, но не до конца. Он слишком сильно себя загоняет, но умереть ему пока нельзя. Когда он поднимается из подвала, вокруг царит хаос; единственный свет — огненно-красное пламя, облизывающее коридоры.       Сопротивления становится меньше — большинство занято спасением собственной жизни, но у Сынмина другая цель.       Кабинет Ямы остаётся нетронутым, когда Сынмин входит внутрь. Он здесь, как Сынмин и ожидал. Кабинет сухой и целый, но Сынмин не удивлён, что Яма не подключил свою комнату к системе пожаротушения.

Слишком параноидален.

— Какое представление, маленький призрак, — говорит он со своего кресла. Он даже несколько раз хлопает в ладони, приглашая Сынмина сесть. — Теперь у тебя есть всё моё внимание, но вообще-то тебе стоило просто попросить.       Сынмин садится и кладёт пистолет на стол. Губы Ямы дёргаются в удовлетворении. — Ты знал, что он жив, — тихо говорит Сынмин. — Что ты сделал? — Ох, Сынмин. Ты всё ещё так зациклен на том мальчике? — спрашивает Яма, и когда Сынмин никак не реагирует, вздыхает. — Мне тоже было тяжело, знаешь ли. Он был моим сыном.       Сынмин стискивает зубы, а Яма смеётся, будто это смешно. — После инцидента с Чонгуки — он был в той специальной команде. Я одолжил его той женщине, вопреки здравому смыслу. Скользкий ублюдок позволил своей команде погибнуть только ради того, чтобы использовать это как шанс сбежать, понимаешь?       Яма говорит спокойно, но Сынмин никак не реагирует на новости. Он и так знал, что в словах Джинёна было нечто большее. Несостыковки. — Ну, я человек науки, Сынмин, поэтому позволил всему идти своим чередом. Но потом Чонин вбил себе в голову, что станет героем и спасёт тебя от этой ужасной судьбы. Знаешь, почему ты попал ко мне так поздно? Почему отличался от остальных?       Глаз Сынмина дёргается. Когда-то это действительно мучило его. — Чонин всегда был мягким. Невероятно талантливым ребёнком, но мягким. Я почти пожалел, что взял его к себе. Мне нужен был кто-то, кто будет подталкивать его, заставлять становиться лучше. Соперник. Противник. И тогда я нашёл тебя — трудного ребёнка, у которого уже в таком возрасте были все признаки насилия и эмоционального пренебрежения. Таких мальчиков проще всего слепить под себя, понимаешь?       Яма продолжает, и его гордость скребёт по и без того натянутым нервам Сынмина. — Некоторое время это работало. Чонин старался сильнее. Я получал результаты. Но ты оказался любопытным дополнением, о котором я толком не думал. Одноразовый мальчишка. И всё же было поразительно, как быстро ты научился отключать эмоции. Девять лет — и совершенно пустой внутри. Малая машина, которую я смог превратить в собственное оружие.       Сынмин молча смотрит на него, плотно сжав губы. — Но ты слишком сильно привязался к нему, и когда этот сопляк начал выходить из-под контроля, проверять границы дозволенного, я показал ему, кем ты являешься на самом деле, Сынмин.       Яма ухмыляется. Сынмин облизывает губы; тревога стучит в нём, как второе сердцебиение. — Он был похож на человека, а ты — на машину. Мне нужен был только один из вас, чтобы получить желаемое. И Чонин перестал быть этим человеком. — Что ты ему показал? — спрашивает Сынмин, чувствуя боль в груди. — Знаешь, я всегда находил иронию в том, насколько вы двое похожи. Матери-наркоманки, шлюхи, бросившие вас гнить в приюте. Обе завязали ради своих детей, пытаясь каждый день стать лучше ради них.       Яма произносит это, и Сынмин чувствует, как воздух покидает лёгкие, потому что он знает — знает эту историю. — Только вот твоя мать так и не завязала ради тебя, верно? Она завязала ради того сияющего малыша, которого родила позже. Ради маленького мальчика, на которого возложила все свои надежды и мечты. А мать Чонина завязала лишь для того, чтобы узнать, что её сын исчез. И она продолжала искать его. Искала везде, под каждым солнцем. Твоя мать никогда не искала тебя. — Заткнись, — зло выплёвывает Сынмин. — Ну, неудивительно, что Чонин ушёл без тебя после того, что ты сделал, — вздыхает Яма. — Возможно, именно поэтому он мягкий и слабый, а ты — пустой и холодный. Отсутствие материнской любви, да? — Но ты заставил меня сделать это — я был ребёнком — он тоже был ребёнком — я не понимаю.

Сынмин дрожит, а Яма понимающе кивает.

— Ты убил его мать, Сынмин. Ты застрелил её из своего пистолета. От этого никуда не деться. — Мне было одиннадцать, — рычит Сынмин. — Ты не сказал мне, кто она такая, ты просто сказал, что я должен доказать себя! — Я знаю, знаю, — говорит Яма. — Но в этом и была суть нашего эксперимента. Так я всё и доказал. Чонин был слаб — ослеплён своим кровоточащим сердцем. Он видел только собственную боль. А ты был другим. Даже в одиннадцать ты делал то, что было нужно. Именно поэтому твоё место здесь. А Чонина — нет, поэтому ему пришлось уйти. — Ты предложил им ту сделку, — цедит Сынмин. — Ты не убил его. — Да. Мёртвым он был мне бесполезен, — объясняет Яма, небрежно махнув рукой. — Я знал, что твой одержимый разум клюнет на это. Где он? Куда он мог уйти? Почему оставил меня? Это была слишком идеальная возможность — я должен был увидеть, что сделает моя маленькая машина. И ты меня не разочаровал.       Рука Сынмина тянется к пистолету, но Яма останавливает его, а в другой руке у него уже зажигалка, опасно близко к Сынмину. — Думаешь, я боюсь смерти? — яростно спрашивает Сынмин. — Ты забрал у меня всё. — Сынмин, — снисходительно вздыхает Яма. — У тебя никогда ничего не было. Будь хорошим мальчиком и давай оставим всё это позади. Я знаю, как сильно тебе хочется вернуться к ним. Рассказать им свою историю. «Пожалуйста, примите меня обратно, обещаю, теперь я буду хорошим». Но скажи честно, Сынмин, что это изменит? Они скоро умрут. Такой была сделка. — Сделка? — спрашивает Сынмин, отступая назад и избегая края огня. — Ах, ну… — произносит Яма так, будто случайно проговорился, хотя Яма никогда ничего не говорит случайно. Всё лишь для того, чтобы вонзить нож глубже. — Чонин тоже был моим сыном, но у нас была договорённость. Я позволил ему жить своей жизнью, а он оставил тебя мне. И что мне оставалось делать, когда он и его маленькая компания начали копаться там, где не следовало? Мне было так тяжело отдавать приказ устранить их.       Воздух со свистом выходит из лёгких Сынмина, и неожиданно для самого себя он начинает смеяться. — Блять…

На глазах выступают слёзы.

— Как я мог этого не понять? Блять…       Яма вздыхает так, словно пытается посочувствовать, но в его глазах слишком много злобы. — Поэтично, не правда ли? — говорит Яма. — Непреодолимая сила сталкивается с недвижимым объектом. Комета, столкнувшаяся с землёй. Первый — монстр, который когда-то был человеком. Второй — монстр, мечтающий стать человеком. Разве это не весело? Мне было так весело с тобой, Сынмин. Мой мальчик. Ты вырос. Ты стал таким же, как я.       Сынмин заранее замечает руку, тянущуюся к нему, чтобы схватить за плечо, как отец касается сына, потому что всё всегда заканчивается именно этим. Сынмин ненавидит прикосновения, и потому Яма не может удержаться.       Сынмин двигается быстро, разрезая жилистую плоть запястья Ямы; зажигалка падает на пол вместе с его рукой. Используя инерцию движения, он вонзает нож в яремную вену Ямы и резко вытаскивает обратно с мерзким влажным хлюпаньем. Яма валится назад, а ухмылка всё ещё тянет его губы. — Ты идеален, — хрипит он, и ужасный, отвратительный смех со свистом поднимается из его скрипящего горла. Сынмин хватает каменную вазу со стола и ударяет ею Яме на голову.

Снова.

И снова.

Но смех продолжает преследовать его.

      Лицо Ямы уже чёрное от крови и не похоже даже на человеческое, но смех всё ещё звучит. Сынмин отшатывается назад, поскальзываясь на полу.

Опускает голову в ладонь.

И всё равно Яма смеётся.