If I cannot bend the will of heaven, I shall move hell

      Сынмин дулся. После всех эмоций, через которые ему пришлось пройти, то чувство, к которому он в итоге пришёл, казалось мелочным, даже слишком слабой реакцией, но он ничего не мог поделать с обидой, всколыхнувшейся в нём, когда Минхо застегнул на его лодыжке электронный браслет. — Значит, он всё ещё может принимать за меня решения, но сам даже не приходит ко мне? Так получается? — с горечью спросил Сынмин.       Он понимал, что не в том положении, чтобы что-либо требовать. Он был жив лишь благодаря упрямой, назойливой части собственного разума, которая отчаянно хотела всё исправить, даже если сам Сынмин не был уверен, что способен выполнить свою часть сделки, не говоря уже о том, чтобы восстановить отношения, от которых сам отказался.       Сейчас его судьба полностью зависела от Бан Чана. Он был жив и проходил лечение только потому, что Чан вытащил его из той комнаты, забрав из рук брата Чонгука. Если бы этого не произошло, Сынмин, вероятно, окончательно сломался бы и навсегда потерялся в собственном безумии.

Чан решил, что Сынмина нужно оставить в живых. Оставить рядом.

      Не всем это нравилось. В те дни, когда разум Сынмина прояснялся — а это происходило далеко не каждый день, — он вспоминал гнев на лице Чанбина.       Вспоминал пылающую ярость в глазах Джисона.       Феликс сам приходил к нему, а Минхо стоял рядом, словно его хранитель, но Сынмин не строил иллюзий насчёт того, что остальные относятся к нему хоть сколько-нибудь тепло.       Хёнджин почти не показывался, а сам Сынмин уже больше недели находился в пентхаусе, где его удерживали и лечили. Чонин тоже.       По этому поводу чувства у него были смешанные, но ответы он получил довольно быстро. — Теперь, когда на тебе браслет, Чан считает, что можно дать тебе чуть больше свободы передвижения по дому, — сухо объяснил Минхо. Сынмин невольно задумался, не он ли был тем, кто этого добивался. Минхо снова и снова рисковал ради него, а Сынмин уже не был уверен, стоит ли он всех этих усилий. — За тобой всё равно будут внимательно следить. Остальные тоже будут рядом. Правда... Чонин сейчас с котами. Хёнджин пока живёт у него. Чан считает, что пока вам лучше держаться отдельно, пока всё не уляжется. — И это всё, что он сказал? — спросил Сынмин, заметив колебание на лице Минхо. — Если он хочет разбрасываться угрозами или обещаниями, пусть делает это лично, — раздражённо бросил Минхо, а затем виновато посмотрел на Сынмина. — Я правда стараюсь, прости. Остальные ужасно упрямые. Я не хочу вмешиваться, но если уж он так сильно хочет оставить тебя, то пусть сам и разбирается со своими проблемами.       При мысли о том, что он всё ещё кому-то нужен, внутри Сынмина болезненно сжалось. — Это плохо... что я всё ещё хочу быть кому-то нужным? Даже если они хотят меня только убить? — тихо спросил он. Голос слегка дрогнул.       Признаваться в таком Минхо было неловко. Но Минхо уже видел его в самые унизительные моменты его жизни. — Мы все жаждем того, что причиняет нам боль, — тихо ответил Минхо.       Они сидели совсем рядом. Сынмин видел, как длинные ресницы Минхо мягко касаются его щёк, пока тот внимательно смотрел только на него. — Думаю, именно поэтому мы не смогли отпустить тебя, даже узнав, что ты сделал. Ещё до того, как мы узнали всю правду, внутри уже было это чувство. Осознание, что мы не остановимся, пока не вернём тебя. Наверное, каждый представлял это по-своему. Кто-то хотел убить тебя. Медленно замучить. А кто-то... просто хотел снова держать тебя в своих объятиях.       За последнюю неделю между ними невольно установились отношения врача и пациента. Сынмину казалось, что теперь Минхо уже не способен смотреть на него иначе. Они больше не были равными. Минхо видел его в самом ужасном состоянии.       И всё же в его взгляде сейчас пульсировало желание. И Сынмин понимал — Минхо говорит не только об остальных.

Он говорит и о себе.

— А ты? Что чувствовал ты? — тихо спросил Сынмин. — Ярость, — просто ответил Минхо. — Ледяную тяжесть в груди. Всё настолько сдавило, что я едва мог дышать. Мысли о тебе не отпускали меня ни на секунду. Я представлял, как накажу тебя, когда мы тебя найдём. Но в моей голове любовь и наказание всегда были переплетены... и, кажется, ты тоже. Эти фантазии постоянно менялись, превращались во что-то другое... а потом меня снова накрывало желание. Я хотел видеть тебя под собой, как ты извиваешься от боли и удовольствия. Я желал тебя почти так же сильно, как хотел ненавидеть.       Дыхание Сынмина стало поверхностным. Его глаза широко раскрылись — от шока... и от слишком честной реакции собственного тела на слова Минхо.       Они скользили под кожей, словно змеи. — У меня всегда было так, — почти шёпотом признался Сынмин. — С ним. Годами. Пока я не оказался здесь.       Минхо закрыл глаза. По его лицу проскользнула боль. — Я не могу тебя до конца понять, — тихо сказал он. — Но я видел твою ярость. Когда мы нашли то здание... место, откуда ты пришёл... я чувствовал скорбь и ненависть в каждом обугленном трупе. Я насчитал больше трёхсот тел, Сынмин. Ты ведь и сам знаешь их число. Такая ярость не появляется без причины. Чонгук-хён рассказал нам часть истории. Потом мы прослушали твою запись. Некоторые не захотели этого делать. А я захотел. Очень быстро понял, что нельзя принимать решения, руководствуясь только чувствами. Поэтому мне была нужна вся возможная информация.       Сынмин чувствовал себя совершенно беззащитным.

Открытым. Во всех смыслах.

— И к какому выводу ты пришёл? — спросил он.       Лицо Минхо оставалось непроницаемым. — Что останусь рядом с тобой, — признался он. — Пока Джисон не вытащил меня, я был совершенно один. Если бы он меня не нашёл, я сам стал бы своей последней жертвой. Он не пытался меня исправить. Он просто хотел меня таким, какой я есть. Это не столько доброта, сколько эгоизм. Я не хочу отпускать тебя, Сынмин-а. Я нечасто открываю кому-то своё сердце. Такое случалось всего несколько раз — и только с людьми, которых ты уже знаешь. Я не притягиваю людей так, как Чанбин, Чан или Феликс. Мне это не нужно. Мне хватает того, что у меня есть. Но если что-то становится моим — я не позволю этому ускользнуть. Однажды я уже всё разрушил... с собственной матерью. Поэтому я знаю, как важно оставаться рядом с человеком в его самый тяжёлый час. Остальные, может быть, ещё изменят своё мнение. Но я хочу, чтобы ты понял одну вещь раньше всего остального.       Он наклонился вперёд и осторожно коснулся ладонью челюсти Сынмина. — Я буду сражаться с твоими демонами вместо тебя, — прошептал он у самых губ Сынмина. — Я буду стоять рядом с тобой против любого врага. — Даже против своих собственных возлюбленных? — тихо спросил Сынмин.       Минхо рассмеялся и мягко уложил его обратно на кровать. — Они ужасно упрямые и твердолобые, — с улыбкой сказал он. — Но не глупые. Они тоже не смогут жить без тебя. А как именно они это примут — уже их дело. — Поэтому меня держат в этом пентхаусе, как принцессу в стеклянной башне? — буркнул Сынмин, всё ещё обиженный из-за браслета. — Именно, — хитро улыбнулся Минхо. — Но было бы неплохо, если бы ты и сам был честнее. У тебя есть своя версия произошедшего. Не позволяй им распять тебя, даже не выслушав.       Сынмин задумался.       Он снова поцеловал Минхо и всего на мгновение почувствовал себя исцелённым.       Именно в минуты ясного сознания ему было больнее всего осознавать, что он может снова потерять собственный разум. Но Минхо оставался постоянной величиной.       Он позволил Минхо поцеловать себя глубже, а когда тот расслабился, решил воспользоваться своей новой свободой.       Сынмин вышел из комнаты и осторожно выглянул в коридор.       Он знал, что раньше некоторые из них дежурили возле его комнаты. Именно поэтому Джисон набросился на него сразу же, как только он тогда вышел.       Похоже, браслет Чана действительно дал ему немного больше свободы. Сынмин направился по коридору к комнате Хёнджина.       Минхо говорил, что Хёнджин сейчас живёт у Чонина, а значит...       Он постучал в дверь и испытал странное удовлетворение, когда оказался прав.

В комнате спал Чанбин.

— Хён? — сонно донёсся голос Феликса.       Было уже около полудня, но, похоже, из-за Сынмина весь дом жил по странному расписанию. — Чего тебе? — спросил Чанбин, скрестив руки и словно специально преграждая Сынмину путь.       Это было ожидаемо. Хотя всё равно больно. — Я хочу поговорить, — сказал Сынмин. Он услышал, как Феликс завозился на кровати, словно собираясь подняться. Сердце Сынмина болезненно сжалось. — Только с тобой. Прости, Феликс. — Не мне ты должен что-то объяснять, — буркнул Чанбин.       Сынмину захотелось закатить глаза. — Хён, не вредничай! — весело вмешался Феликс.       Желание закатить глаза только усилилось.       Челюсть Чанбина напряглась. Он ещё раз внимательно посмотрел на Сынмина и коротко кивнул. — Тогда пойдём вниз.       Сынмин сразу понял — Чанбин просто не хотел подпускать его к Феликсу. Но даже это он счёл маленькой победой. Они спустились вниз. Чанбин упрямо шёл позади него, словно конвоир. — Хён... — начал Сынмин, но слова застряли в горле.       Он вдруг понял, что больше не имеет права так его называть. — Я... э...       Терпение Чанбина закончилось. — Я хочу знать только одно, — с презрением сказал он. — Когда ты был рядом с моей семьёй... ты уже тогда всё это планировал? Когда жизни моих племянниц были у тебя в руках, ты уже думал, как использовать их потом? Думал, как избавиться и от них, если понадобится? Когда я показал тебе самое дорогое, что у меня есть... ты уже тогда думал о своём плане?       Сынмин потерял дар речи. Совсем не так он представлял этот разговор. Но именно этого он заслуживал. — Я защищал их, — тихо возразил он.

Бесполезно.

      Именно тогда впервые дала трещину его решимость. Именно тогда впервые раскололась его маска. Пока он находился рядом с любящей семьёй Чанбина, он пренебрегал собственными обязанностями. Он мучился из-за этого... но в конце концов всё равно сделал то, что сделал. — Ты больше никогда не приблизишься к моей семье, — спокойно сказал Чанбин. — Я не могу решать за остальных. Но решить это — могу. — Прости, — искренне сказал Сынмин. — За всё. И... за ту ночь тоже. Я думал, что ты – это кто-то другой. Я не хотел причинить тебе боль. — Не причинил, — ответил Чанбин, а потом слегка наклонил голову, словно сам понял, что врёт. — Ну... кожу всё-таки порвал. Но ничего серьёзного.       Кажется, он сам не заметил, как попытался успокоить Сынмина. Чанбин нахмурился. — Кем ты тогда меня считал? — снова спросил он.       Сынмин тяжело сглотнул. — Ямой.       На лице Чанбина появилось необъяснимо болезненное выражение. Будто дело было не в измученном сознании Сынмина, а в том, что тот вообще смог увидеть в нём Яму. — Но это не твоя вина... Просто я постоянно его вижу. Ты просто...       Договорить он не успел. Дверь рядом открылась.       Сынмин обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть Чонина, застывшего в дверях с широко раскрытыми от тревоги глазами. — Что вы... — Ты! — раздался голос позади него.       Из-за плеча Чонина выглянул Хёнджин, и его глаза мгновенно сузились при виде Сынмина.       Сынмин едва успел отскочить в сторону, когда что-то стремительно полетело ему прямо в голову. — Чёрт, — пробормотал Сынмин.