Денискины рассказы

      И стоило в первый же день нашего совместного проживания мне вернуться домой на час позже — несмотря на все предшествующие любезности, я получил от Серёжи кучу далеко не дружеских вопросов о том, где я проводил время и с кем. Он спрашивал об этом по-взрослому, серьёзно. С полной долей ответственности за меня. Свои чувства относительно его волнения я распознал не сразу. Он причитал себе что-то под нос, и в какой-то степени это было очень похоже на нравоучения моей мамы. Но если мамин бубнёж я пропускал мимо ушей, то в исполнении Серёжи это было охренеть как горячо! Он становился напряжённее, строже и показывал в себе настоящего мужика. Я готов был поспорить, что если бы он ещё и прикрикнул или схватил меня за руку, то у меня точно бы встал.       Я не знал, по какой причине наше второе знакомство начал с хреновых манер, но теперь мне почему-то хотелось отстоять своё «я» не только перед остальными родственниками, но и перед Серёжей.       Я не наглел совсем, но если была возможность пойти ему наперекор, то я шёл, позволяя себе мелкие, но значительные для меня самого акты противодействия. Серёжа просил вернуться до одиннадцати — я приходил в полдвенадцатого. Серёжа просил быть осторожнее на тренировке — я расшибался там в щепки. Серёжа укладывал спать раньше — я ложился в час ночи. И я знал, что ему не нравится его новая роль, но, если это способно так на меня влиять, то мне придётся пожертвовать нашими общими нервами.       Как-то мне даже захотелось покурить перед приходом домой, но перепрыгивать настолько высокие ограничения я ещё побаивался, а потому отложил эту идею на тогда, когда ничего стоящего не окажется в мыслях. Мне нравилось, что, чем больше я сопротивлялся, тем сильнее Серёжа обо мне переживал, и в этом я нашёл его слабость.       Мне нравилось загонять его в состояние потерянного родителя, не знающего, что делать со своим чадом. Нравилось думать, что когда время близится к двенадцати, он сидит над телефоном и сдерживается, чтобы мне не позвонить в третий раз. Я отыгрывался за те годы, что его в моей жизни не существовало, да и в целом мне был важен не столько сам факт пренебрежения его просьбами, сколько его реакция на это. Я хотел чтобы он волновался, нервничал, чтобы он смог хоть на йоту почувствовать то, что чувствовал я, когда его не стало в моём мире.       Но Серёжа был бронированным. Ничего из моих дешёвых выкрутасов не брало его так, как я хотел это видеть, и это меня сильно злило. Я не знал, каким ещё раздолбаем ему показаться, чтобы он меня заметил, потому что в какой-то момент мне самому начало всё это претить, ведь по-настоящему я не являлся тем, за кого хотел себя выдавать.       На субботу была запланирована моя очередная выходка. Весь день я слушался Серёжу, бросался мыть за собой посуду, как только на неё падал его взгляд, и мы даже доклеили на кухне обои — но всё это лишь для того, чтобы вечером нарваться на конкретные проблемы.       Я ждал, пока стемнеет. Время текло медленно и ощутимо. А когда, наконец, стукнуло одиннадцать, я вышел в прихожую и начал демонстративно надевать олимпийку, пока Серёжа отслеживал каждое моё движение из зала. Он не спешил меня прерывать, будто ещё надеялся, что я одумаюсь.       Тишина застоялась, и я всё ждал вопроса. И когда Серёжа наконец убедился в том, что мои намерения весьма реальны, он сдался первым.       — Ты куда? — раздался его ещё спокойный голос из зала.       — Гулять. Меня Марк ждёт, — шнуруя на корточках кроссовки, соврал я.       — А чего так поздно? У тебя же весь день был, чтобы с ним встретиться. Видел время? — я не успел поднять взгляд, как Серёжа отставил в сторону ноутбук, которым он недавно был увлечён, встал с дивана и уже приближался ко мне.       — Днём мы обои клеили, и я домашку делал. А время одиннадцать. Это что, проблема? — наконец выпрямился я и с долей отчаянного максимализма, как меня науськал Марк, заглянул в его холодные глаза.       Серёжа напряжённо выдохнул и сложил на груди руки, как делала моя мама, когда ей что-то не нравилось, и именно эта закрытая поза дала мне понять, что я двигаюсь в правильном направлении.       — Ну… В целом-то, конечно, не проблема… — в его голосе послышались нотки растерянности, и он отвёл взгляд, а я наслаждался. — Но просто уже поздно. Слишком поздно, — подчеркнул Серёжа. — Было бы десять — пожалуйста, гуляй. Но так… Я не могу тебя пустить. Или бери меня с собой и пошли вместе.       Я едва не поперхнулся от ступора. Взять его? С собой? К Марку? Серёжа-то сам себя слышит?       — Там будет не только Марк, там… Ещё компания будет, ты их не знаешь, и они тебя тоже, — солгал я. — Поэтому я как-нибудь… Лучше один, — с вызовом бросил я без страха того, что мне за эту дерзость что-то будет.       От Серёжи послышался ещё один тяжёлый вздох.       — Денис, ты специально? Я понимаю, что ты не в восторге от моего надзора, но, думаешь, ты один такой? Думаешь, одному тебе сложно? Я же тебя, вроде, ни в чём не ограничиваю. Зачем ты так?       Его слова стали резким ударом. Его честность стала ударом. И я посыпался.       — Просто… — не закончил я, сжав ладони в кулаки в карманах олимпийки.       Серёжа усмехнулся, и было в его этой улыбке что-то хищное, чего я раньше не видел или просто не хотел замечать.       — Ты сам не понимаешь, чего добиваешься, да? Капризничаешь, но не понимаешь, зачем.       Я сглотнул и мне резко стало не по себе. Серёжа не орал, не лез драться, и не цеплял меня за руки. Он просто одними лишь фразами в полголоса обезоруживал всю мою заранее подготовленную обойму. Но не дать отпор я не мог — расслаблюсь сейчас и потом пожалею, потому что Серёжа останется с победой, а я ни с чем, как четыре года назад.       — Я просто хочу на улицу. Меня ждут, не выдумывай, — моя рука решительно схватилась за дверную ручку.       — Денис, — всё же повысил голос Серёжа, но даже не пошатнулся. — Отпусти. Не заставляй меня звонить твоей маме.       Блять… Я мысленно выругался.       После этого я окончательно сник. Все мои намерения в тот же миг рухнули, как карточный домик. И я понял, что своим поведением задену не только его, но ещё и коснусь мамы, которой сейчас не нужен был лишний стресс и полуночные звонки по телефону со словами о том, что я опять что-то натворил.       Моя рука соскальзывает с дверной ручки, а пустой взгляд опускается на кроссовки. Жалкое зрелище.       — Вот так, — слышится облегчённо за спиной от Серёжи. — Раздевайся, я чай буду. Если хочешь, тебе тоже сделаю. А если передумаешь насчёт улицы, то скажи, мне быстро одеться.       — Не передумаю, — тихо пробубнил я, но Серёжа, скрывшийся на кухне, уже не услышал.       Я стоял у двери, держал взгляд опущенным, но не торопился снимать с ног кроссовки. Мне не хотелось оставаться с ним один на один, и моя попытка его выбесить своим уходом преобразовалась в реальное желание уйти. Неважно — куда, важно было просто открыть дверь и сбежать.       В голове перемкнуло. Я сорвался с места почти не думая. Быстро крутанул замок, дёрнул ручку и выбежал на лестничную клетку, услышав в свою спину собственное имя, произнесённое губами Серёжи.       Я летел по тёмной подъездной лестнице, рискуя споткнуться. Перепрыгивал с одной на другую ступень, скользил рукой по перилам, считая налепленные на них жвачки, и почему-то боялся не того, что Серёжа за мной побежит, а того, что он этого не сделает.       Холодный ночной воздух ударил в моё лицо так резко, что я не сразу сообразил, что уже оказался за пределами подъезда. Ноги в темпе настоящий погони несли меня от дома прочь. Я бежал и не знал, куда. Проносился мимо детских площадок, знакомых машин на парковке, а когда случайно забрёл в чужой двор, замедлился и вслушался в гул ночной трассы.              В голове ещё стучал ток крови, а дыхание надрывалось. Я осмотрел длинные тёмные многоэтажки, окружившие меня, и почувствовал странную потерянность, которая сплеталась с паникой. Вдалеке раздавался собачий лай и визг, шумела листва, и я понял, что не знаю этого места.       Мой взгляд наткнулся на одинокую детскую карусель, что пустовала в центре двора, и я двинулся к ней. Уселся в тесное жёлтое креслеце и со скрипом сделал медленный полукруг, пытаясь перевести дух. Набрал Марку, кое-как, запинаясь, объяснил где нахожусь, описал все ближайшие пейзажи и принялся ждать, надеясь, что его путь до меня не займёт много времени.       Моя рука держалась за холодный металлический поручень с потрескавшийся краской, что липла к коже, а сам я не успел сосчитать то количество раз, которое заглянул в телефон, проверяя там наличие пропущенного от Серёжи или от мамы. Но ни того ни другого на экране не появлялось, и это заставляло меня нервничать только сильнее.       А когда прошло минут десять, я понял, что моя совесть, запрятанная очень глубоко, наконец-то дождалась своего часа, чтобы проснуться. Я представлял то, как Серёжа мечется нервными шагами по кухне, как его охватывает паника от невозможности что-либо сделать, как он винит себя за то, что недосмотрел за мной, и в конечном итоге я понял, что не должен был уходить. Мне одновременно становилось легче, если всё действительно было так, и в то же время было паршиво, что я заставил его дойти до грани.       Но возвращаться… Я не хотел. Не хотел своим скорым приходом признавать то, что все мои попытки вызывать в нём хоть что-нибудь оказались тщетны. Не хотел опять встречаться с тем, от чего пытался убежать — с его разочарованным взглядом, расслабленным лицом и тирадой нравоучений, которые настигнут меня по приходу. Или… Того хуже — с его безразличием.       Из череды встревоженных мыслей меня дёрнул тихий, но пугающий шорох травы, который раздался с правого уха. Я резко обернулся, увидел веснушчатое лицо Марка и со спокойствием выдохнул.              — Курить будешь? — он сел напротив меня, карусель по инерции с металлическим скрежетом двинулась с места, и я без слов вытянул из его протянутой мне пачки сигарету.       Зажигалка чиркнула колёсиком два раза, и я задымил, ощущая, как петля не пропадает с шеи, но перестаёт сдавливать.       — Чё он сделал? — с сочувствием глянул на меня Марк и, наверное, ожидал какую-то душещипательную историю, где меня бьют или доводят до истеричного припадка.       — Да он вообще-то… Давай не сейчас короче, — резко буркнул я, не желая обсуждать и анализировать свой поступок в конкретный момент.       — Базару ноль, — флегматично отозвался Марк, пожал плечами и устремил скучающий взгляд куда-то в тёмную даль. — Просто будешь сидеть, морозить жопу и ждать, пока он тебя не найдёт?       — Он не пойдёт меня искать, — мне было больно об этом думать, но произносить вслух оказалось ещё больнее.       Марк затянулся и выпустил сквозь тонкие губы густое белое облако дыма, растворившееся перед моими глазами.       — Но ты, как я понимаю, хочешь, чтобы искал, — попытал догадку он и на несколько секунд затих. — Денис, извини за грубость… Но нахуй ты будешь ему нужен, если ты сбегаешь из дома и всю неделю пытаешься вывести его из себя? Он, ну по сути, взрослый парень, ему двадцать два, и тебе хочется, чтобы он тоже тебя воспринимал по-взрослому, а как тут?… Ты сам посуди. Ты же и усложняешь всё между вами. Тебе бы такое понравилось?       Проницательность Марка чаще меня напрягала, но именно сейчас задела за живое, потому что стрела его слов попала в моё самое больное место.       — Вот и я думаю… Нахуя ему я?       Ещё один мой вдох укоротил тлеющую сигарету на несколько миллиметров, а дым прокатился по горлу и оставил за собой вкус ненавязчивой горечи.       Потом я переключился на дела жизни Марка. У него тоже всё было туго и, пожалуй, гораздо сложнее, чем у меня. Большую часть нашей дружбы он выступал в роли слушателя. Но не потому что ему мне нечего рассказывать, а потому что даже после того, как он придаст проблеме огласку, в его жизни ничего не поменяется. В моей жизни, конечно, тоже ничего не менялось, когда я делился с ним чем-то, но мне это помогало навести в голове порядок, а Марку становилось пусто. Он мог говорить о своих родителях, мог вдаваться в детали и подробности их отношений, но после этого ему не было легче, потому что, скольким бы людям не была известна его история, он всё равно остаётся с проблемой один на один.       Я его понимал только в том, что развод родителей — это всегда невыносимая тяжесть и боль. Мой опыт показал, что брак не является гарантией того, что всё будет хорошо, и на эту тему родительских отношений я старался никогда не высказываться, потому что надежда Марка на лучшее ещё не погасла, а я не смел его в этом разочаровывать. Моё существование просто было напоминаем Марку о том, что он не один.       Когда мои родители разводились, я чувствовал себя за пуленепробиваемым стеклом — я видел все их ссоры, слышал каждый вскрик и спор, но не мог ничего сделать. Мой голос всегда терялся в их громкой ругани, и я так и оставался не услышанным. Когда папины вещи начали постепенно пропадать из нашей квартиры, я быстро понял, что это конец, но моих сил, возраста, слов — всего этого не хватало, чтобы предотвратить нечто страшное, большое и сложное в сравнении с маленьким мной. Я знал некоторых звёзд с телевизионного экрана, у которых родители тоже были не вместе, и именно то, как они с улыбкой на лице выступали перед камерами, давало мне понять, что я не один, и что на разводе жизнь не заканчивается. А Марку… Марку только предстоит это понять.       Увлёкшись разговором, мы дошли до развилки на перекрёстке. Марк в очередной раз сказал, что все мои беды оттого, что я по гороскопу рак, и настоятельно рекомендовал поменьше трепать нервы Серёже, а я как всегда сделал вид, что именно так и будет, сунул руки в карманы олимпийки и согласно кивнул.       Я лениво слонялся по безлюдной тёмной улице и из множества маршрутов до дома выбирал те, что подлиннее. Шагал, думал, заглядывал в телефон, но снова и снова натыкался не на то, что хотел там увидеть.       У дома я оказался где-то в районе часа ночи, что сильно выходило за все рамки правил и порядков.       Открыл тёмный подъезд, зашёл внутрь и инстинктивно начал прислушиваться к звукам, будто с первого этажа мог услышать то, что происходит в моей квартире. Было тихо. Только на первом этаже за одной из четырёх дверей играла негромкая музыка, слова которой не удавалось разобрать.       Подниматься было тяжело. Но не потому, что я устал, а потому, что я боялся встретиться с чем-то более страшным, чем то, от чего убегал.       Я встал у двери. Последний раз, когда я боялся зайти в собственную квартиру, приключился со мной два года назад, когда я разбил губу и заработал синяк у виска во время школьной драки на физкультуре, и в квартиру попасть не мог просто потому, что был весь в крови. Ничего не изменилось — чувства те же: стыд, пустота и разочарование. А ситуации отличались лишь тем, что сегодня на моём лице, в отличие от того дня, было чисто.       Выдохнув из себя всё последнее, что отвечало за панику, я с щелчком опустил дверную ручку, не оказавшуюся неподвижной.       Тихим и неуверенным шагом я перешагнул порог, как тут же начал разведывать обстановку взглядом. В общем и целом казалось, будто ничего не случилось — в зале было темно, в коридоре тоже. Только на кухне горела тусклая жёлтая лампочка, освещающая часть видимых для меня серых стен, и я занервничал вновь.       Я без шума сбросил кроссовки, задвинул их ближе к шкафу и, не снимая олимпийки, сделал несколько беззвучных шагов в сторону кухни.       Серёжа в чёрном свитере сидел за столом, а перед ним стояли две чашки с чайными ниточками: одна полупустая, а вторая — предназначавшаяся ранее мне. Он моментально отложил от себя телефон и поднял голову. Я встретился с его стеклянным взглядом, который прожигал меня вплоть до самых костей. В его глазах было разочарование. Такое сонное, будто в целом он этого и ожидал, но всё же немного надеялся на иной исход.       — Ты где был? — быстро произнёс Серёжа с тенью весомого напряжения.       — С Марком, — замялся я и от безысходности припал плечом к стене, ещё не имея представлений о том, какой эффект произвела вся эта моя сцена с хлопнувшей дверью.       — А чего жить к Марку не переедешь? — Серёжа шкрябнул ножкой стула по полу и выбрался из-за кухонного стола, сделав мне навстречу пару ленивых шагов. — Чего ты вернулся, если тебе с Марком легче? — его голос неожиданно приобрёл незнакомый мне холод. — Я прождал тебя два с половиной часа, Денис. Два. С половиной.       — Ты мог позвонить, — сказал я единственное, на что хватило моей смелости и дёрнул плечами.       — Да? — с фальшью изумился Серёжа. — Напомни-ка, сколько раз ты брал трубку, когда я тебя вызывнивал по вечерам? Ну? Приходит что-нибудь на ум? — он дал мне несколько секунд на ответ, но я так и не разомкнул губ. — Ни одного, Денис. Ты не взял ни одного раза, — следующие его два шага вперёд заставили меня слегка отступить назад и испугаться, потому что я никогда не видел Серёжу таким злым и хладнокровным, как сейчас. — Или ты, наоборот, хочешь, чтобы я орал на тебя? Чтобы я волосы на голове драл, когда тебя нет? — его лицо нависло над моей головой, и я, не рассчитывая на такую короткую до опасного дистанцию, начал дышать глубже.       И хоть мне было хорошо известно, что последняя фраза Серёжи совсем не о том, мой полусоображающий мозг воспринял её чуть иначе, и злость захлестнула с головой.       — Да! Я именно этого и хочу блять! — от страха выкрикнул я ему прямо в лицо.       Мои желания соприкоснулись с реальностью, и вот… Начался настоящий хаос.       Его пальцы резко вцепились в мой локоть и слегка дёрнули руку, а мне осталось только лишь зашипеть от слабой боли, что электрическим разрядом пробежалась по коже.       — Ты заигрался. И охренел, — со злостью в тихом голосе проговорил Серёжа, и я ощутил на коже своего лба пару его тёплых выдохов.       Я сглотнул. Я ждал и боялся этого момента, когда Серёжа покажет, что ему не плевать.       — Не трожь, — моя рука дёрнулась и высвободилась из его ладони. — Не прикидывайся, что тебе не похуй! Ты весь этот театр устраиваешь только потому, что моя мать со мной сделала бы то же самое, а ты теперь, вроде как, её заменяешь! Но ты… Блять… — глотку перекрыло комом, а злость становилась чем-то болезненным — очередной бессмысленной попыткой задеть Серёжу, ведь, по-правде говоря, в этом бою с ним я был бессилен.       Тёплая рука Серёжи с ощутимой тяжестью легла мне на ключицу и толкнула к стене — не очень сильно, но достаточно для того, чтобы меня окончательно затрепало от паники.       — Тебе всё мало? Мало того, что я просто волнуюсь? Тебе нужно, чтобы я срывался на тебя? — вспылил он, а в его глазах загорелся какой-то опасный костёр, и меня бросило в жар. — Это поступок не семнадцатилетнего лба, а пятилетнего ребёнка, — серьёзное лицо Серёжи опустилось до уровня моих глаз, и от осязания его дыхания на своих губах, у меня затянуло в низу живота, а сердце дрогнуло. — Ты сейчас живёшь не один, а со мной, и я за тебя отвечаю головой, — в этот момент большой палец Серёжи почти вяло и медленно дотянулся до моего кадыка, слегка надавил на него и начал поглаживать с таким же несильным напором. — От тебя ещё и сигаретами несёт. Ты ведёшь себя отвратительно, Денис, с чего бы у меня должно быть желание давать тебе то, что ты просишь? — совершенно спокойно закончил он.       Наши губы находились друг от друга на расстоянии жалких трёх-четырёх сантиметров — потянись и дотронься. Но Серёжа не двигался сам и давлением своей тяжёлой руки на моё плечо не давал мне двигаться тоже. Будто наказывал этой короткой дистанцией, которую мне мучительно хотелось сократить встречным рывком. Я смотрел в его рассерженные голубые глаза, поглощающие меня, потом скользил взглядом до губ и не мог собрать мысли в кучу, когда замечал, что Серёжа нарочито демонстративно смотрит на мои губы тоже. Он плавил меня, уменьшал в размере и делал абсолютно беспомощным, чтобы в конечном итоге я подтвердил все его выводы, сдался, как обезвреженный, и признался в том, что действительно хочу именно этого — любых слов или действий, которые докажут, что ему на меня не плевать.       — И если ты хочешь, чтобы я был внимателен к твоим просьбам, то попробуй найти в себе слова, чтобы мне это объяснить, а не сбегай так, будто тебя здесь колотят, — его ладонь резко пропала с моей ключицы, а я испугался, что вот-вот задохнусь от того, как резко кислород наполнил собой мои лёгкие.       Я остался вжиматься в стену и слышал только то, как шаги Серёжи отдаляются от меня и становятся тише. Потом дверь зала с щелчком захлопнулась, и у меня в ушах осталась звенеть тишина, мешающаяся с собственными громкими вздохами, будто только что мне удалось оторваться от лесного хищного зверя.       Я силой отодрал себя от стены, согнулся и по привычке упёрся ладонями в колени, как всегда делал во время передышки на тренировках. Ноги слабели, и эта самая слабость в них не давала мне толком стоять. Квартира резко стала молчаливой и холодной.       Больше не получалось отрицать то, что Серёжа безошибочно распознавал каждое моё желание. Мне не давала покоя мысль о том, что, быть может, он с самого начала знал обо всех моих целях и всего-навсего пытался обезопасить себя, меня и нас обоих.       Однако я понял простую вещь, даже можно сказать — провёл целое исследование: мой метод оказался рабочим, Серёжу всё-таки задел мой уход и хлопнувшая дверь, а это значит, что можно продолжать наносить удары, пока я окончательно не разгромлю его флот.

***

      Наше совместное воскресное утро началось так, как и начиналось обычно: для Серёжи рано, для меня — чуточку позже.       Пол ночи я не мог угомонить своё тело и заставить его меня слушаться, а потому сон ко мне пришёл с опозданием.       С кухни уже тянуло запахом свежего кофе, а я всё никак не спешил покидать комнаты: позвонил маме, вышел на балкон, осмотревшись по солнечной улице, и лишь после того, как все дела в комнате закончились, с опаской открыл дверь.       Бесчувственное и сухое Серёжино «доброе утро» размазало меня окончательно. Он сделал мне завтрак, заварил чай, но моё чутьё, обострившееся за годы жизни с мамой, точно подсказывало, что он по-прежнему зол и обижен. Этой обидой был наполнен каждый его жест и шаг: то, как он ставил кружку на стол — не резко, но чуть неосторожнее, чем обычно, как он поджимал губы — так, словно хочет сказать что-то, что не договорил вчера, как он избегал зрительного контакта, зачем-то переставлял с места на место наши с мамой баночки специй, как ходил, как дышал — всё в нём кричало об обиде.       Когда на меня обижалась мама, я выделял ей время на то, чтобы эмоции в ней слегка остыли, потому что, попав под горячую руку, можно было нарваться на ещё больший конфликт. А сейчас… Нарваться на конфликт — было моей целью.       Солнце светило в окно, но для этого утра оно было слишком ярким. У подъездов уже заводились и шумели двигатели машин, хлопали входные металлические двери, и еле слышно раздавались голоса соседей. В какой-то невидимой обстановке напряжения я сидел за столом и потихоньку отпивал из кружки уже остывший чай, пока Серёжа, находясь ко мне спиной, металлической губкой отскребал в раковине остатки еды со сковороды.       — Слушай… — подал голос я, проверяя реакцию, и метнул быстрый взгляд на его спину.       — М, — с малым интересом откликнулся Серёжа и продолжил усердно орудовать губкой.       — В среду выходные начинаются.       Натирание сковородки внезапно прервалось, а руки Серёжи, перепачканные пеной, легли поверх раковины.       — И? — многозначительно спросил он, а я едва не забыл о том, что хотел сказать.       — Меня позвали на ночевку со среды на четверг, — я взял паузу и сделал глоток чая. — У нас будут... Ну типо сборы с параллельным классом.       — Что за сборы? — в голосе Серёжи промелькнула настороженность. — И обязательно с ночёвкой? — он слегка обернулся, но глаз на меня не поднял.       — Тусовка, — коротко и ясно объяснил я.       — Издевательство какое-то… — с безрадостным смешком прошептал себе под нос Серёжа и вновь взялся за натирание сковороды. — И что, это ты так пытаешься отпроситься?       — Ну… Вообще-то… — актёрски призадумался я. — Это я так пытаюсь предупредить, что в среду меня можно не ждать.       Металлический шум затих, и я с наслаждением воображал, как у Серёжи дёргается глаз от этих слов.       — Ладно, тогда поищу, чем себя занять, — выдохнул он.       Чего-чего? А где революция? Бунт? Где крики и вопли о том, что хер я куда пойду?       — И ты, типо… Не против?… — неуверенно спросил я.       — Нет, — сухо ответил он. — Я хоть Сашке время выделю, а то так и не виделись с ним с моего приезда.       Сашке? Это ещё кто такой? — хотел выпалить я, но промолчал…       Значит, вот как… Серёжа решил играть по моим правилам. Тактика-то, конечно, хорошая, рабочая — он меня и правда напряг этим — но только к чему она приведёт? И кто из нас быстрее добьётся того, чего хочет?…       И, вообще-то, изначально на всю эту «тусовку тире вписку» я не очень хотел идти, а в разговоре упомянул лишь из-за надежды на то, что Серёжа меня отговорит. Отговорит идти туда, куда я и так не хочу идти… Странно, правда?        Причин пропустить это событие у меня было много. Во-первых, я не в контакте с параллельным классом, во-вторых, я не хочу пить и, наконец, в-третьих, конкретно в этот день я хотел быть дома с Серёжей, и это лишь треть моих причин! Но теперь Серёжа не оставляет мне выбора… Раз война, значит, я дам ему то, чего он хочет.