Истлевшее

Комната заглушала всё, что в ней происходило. Никаких окон. Толстые стены. Как в раю для тех, кто любит умирать без свидетелей. Снаружи слышалось эхо праздника: звон бокалов, слабый смех, чьи-то каблуки, случайный фальцет. Всё это дрожало где-то за пределами, в другом мире — глухо, как голос матери, зовущей из кухни в день, когда ты решил утонуть. Их больше не касалось. Ни имен, ни ролей, ни тона. Внутри было тесно — не телами, а наследием. Семья Учих сидела, как пантеон. Вырезанные из старого мифа, где кровь важнее веры. И всё, что они когда-то хоронили под шелками приличий, теперь вспухало и гнило на поверхности. Саске стоял, облокотившись о край рояля. Он не пил — не было смысла. Яд, что бурлил в венах, был чище любого шампанского. Молекулы злости так плотно прикипели к крови, что могли передаваться при касании — как венерическая болезнь. Он смотрел вниз, чтобы не расплескать злость. Потому что если посмотреть кому-то в глаза — можно нечаянно убить. А сегодня это было бы слишком милосердно. — Ты серьёзно? — голос Микото дрожал от раздражения. — Ты показал это… всему залу? — Он сидел у тебя на коленях, — Обито отвернулся, устало. — С улыбкой проститутки. С выражением мальчика, который уже знает, что такое быть использованным. Рин прижала пальцы к вискам — маникюр дрожал. Пыталась стереть происходящее из памяти, вжать пальцами обратно внутрь черепа. От неё пахло холодом. Мадара усмехнулся, провёл пальцем по краю бокала, медленно, как по венам. — Всё по-нашему. Красиво. Пошло. Незабываемо. — голос у него был тёплым, как у отца, который учит сына, как правильно унижать. Мадара кивнул, подводя итоги борделя, в котором родился. Взгляд у него был блестящим, как у мужчины, который всё ещё наслаждается огнём, даже если тот уже перешёл к соседям. — Не смей… — Микото задышала тяжелее, голос стал ломкий. — Это не шоу. Это твоя жизнь. Это наша семья. — Да, мама. — холодно бросает Саске. — Я чертово проклятие в героической летописи. Запиши меня в сносках, рядом с позором. Его взгляд не касался их. Только часы. Прошло уже тридцать четыре минуты. Он считал не время — он считал возможные кризисные явления. Итачи молчал. Он затягивался сигаретой коротко, словно каждый вдох нужно было экономить. Он всё понял, уже давно. То, что происходило между его братом и Наруто. Просто не вмешивался в катастрофы, которые предчувствовал заранее. — Ты знаешь, как на нас теперь будут смотреть? — Рин говорила тише, осторожно. Будто кто-то мог услышать позор, шепчущий ей изнутри. — Это скандал. Это… это публичное самоубийство. — Если найдешь человека, который рискнёт пойти против меня, будь добра, направь его местоположение, — отрезал Саске. И только Шисуи выглядел живым. Он сидел на подлокотнике кресла, нога на ногу. Его вообще мало что могло удивить, если это Саске. И мало что могло отвернуть. Слишком уж сильно любил брата. Даже когда тот бросал гранаты в семейные портреты. — Кстати… — он щёлкнул пальцами, вспоминая блюзовую мелодию. — Где Наруто? Саске поднял взгляд. — Я не видел его… — говорит он больше себе, чем им. — Тридцать семь минут. Достаточно, чтобы всё полетело к ебеням. — Шисуи. — коротко говорит Саске, смотря в упор. Тот кивнул. И исчез в коридоре, как тень, призванная войной. Комната жила своей жизнью. Они говорили. Что-то ещё. О репутации. О скандале. О будущем. Кипело. Бурлило. Но Саске уже не слушал. Он слышал только кровь в ушах. Такую, с которой можно писать мелодию. В миноре. Без слов. Дверь распахнулась через десять минут. Шисуи стоял на пороге. — Его нигде нет. Ни в зале. Ни на кухне. Ни на парковке. Ни в туалетах. Ни на лестницах. Ни в гардеробе. Ни у сцены. Саске медленно встал. У него на лице не было эмоций. Лишь щелчок внутренних шестерёнок. Лишь взгляд, в котором зажглась охота. Плотоядная. Он знал. Примерно. Почти наверняка. Он знал, кому это было нужно. Он ждал звонка. Из любопытства. Он был готов. Дьявол улыбнулся, узнав, что бог проиграл. Он уже собирался сделать шаг — и заметил. Как Микото опустила плечи. Не как женщина. Как мать. Выдох — еле слышный, но оттуда, из самой диафрагмы. В ней что-то сдалось. Микото изменилась в лице. Словно трещина, затянутая годами молчания, вдруг лопнула — и сквозь неё прорвалась та самая женщина, что когда-то держала его руки, гладила по макушке, ещё не зная, кем он станет. Её глаза остались сухими. Но в них шевельнулась любовь, которая пережила ненависть. Она подошла ближе. Всего на пару шагов. Не касаясь, не ломая дистанцию, словно боялась разрушить его беспокойством, или себя. — Если он ушёл, значит, вернётся. Если нет — значит, не стоил. Но ты… Ты остался. С этим. С нами. Саске не ответил. Лишь моргнул. Один раз. Внутри что-то щёлкнуло, отозвалось, но не кричало — просто приняло. Обито скривил губы, но уже без яда. — Я не одобряю, — произнёс он, опуская взгляд, — Но… — он пожал плечами. — Я, блять, не святой. И ты — не мой враг. Рин шагнула ближе, почти по касательной, слегка задела его плечо. — Знаешь… Когда я встретила Обито, все думали, что я сошла с ума. А я, может, и сошла. Но это был мой выбор. Так что… Она не закончила. И не нужно было. Всё уже было в её голосе. В дыхании. В осанке. Мадара поднял бокал. Лицо всё ещё высокомерное — но взгляд тяжелел. — Если уж разрушать империю, — он говорил спокойно, почти с уважением, — То так, чтобы запомнили. Он выпил. До дна. Как будто пил кровь родного рода. Или вино из своей гордости. Итачи затушил сигарету. Он не сказал ни слова. Только кивнул. Улыбнулся — не губами, глазами. Один раз. Как печать. Как подпись. Шисуи подошёл близко к младшему брату, он обнял его крепко. Глаза были серьёзнее, чем раньше. Ни одного смешка. Он смотрел на Саске, как смотрят на человека, который решил идти по краю. Идти один. Но Шисуи всё равно пошёл бы следом. — Мы с тобой. Даже если всё к хуям. И чмокнул его в щёку. По-детски. По-настоящему. Так, как делают те, кто не боится показаться глупым, если это ради любви. Шисуи был помешан на Саске. Безмерно. А Итачи — на них обоих. Он был тот, кто никогда не умел выбирать, потому что любил всех. — Особенно если всё к хуям, — завершает Итачи, глядя на них с усталой нежностью, которую могут позволить себе только сильные. Саске стоял среди них. Один. Но не одинокий. Он выдохнул. И с этим выдохом вышло всё напряжение этих чёртовых лет. И впервые за всё это время — опустил плечи. Совсем чуть-чуть. Приняли, подтвердили. Или смирились. Как бы они ни пытались его исправить, как бы не злились, молчали или отворачивались — они всё равно будут на его стороне. И в этом — вся их грёбаная, изломанная, непрошибаемая семья.

***

Сознание вернулось, как утреннее похмелье. Наруто открыл глаза. Теплый свет — рассеянный, противно ласкал лицо. Он зажмурился. Запах кофе. Кисловатый, обжигающий. Он лежал на диване. Обивка, будто кожа младенца, вывернутая наизнанку. Под ним — бархатный плед, напитанный чужими духами, страхами, обещаниями. Запах безликого тела. Того, что не спрашивает согласия. Под пальцами — вышивка золотыми нитями. Орнаменты, которые могли бы быть из Versailles, если бы Versailles построили в аду: на костях, под звук органа и рыдания шлюх. Комната… Мрамор. Потолки — высоченные. Потолочные медальоны, фрески, лепнина. Картины в золочёных рамах. Лица на них — искажённые, затянутые пеленой благородного безумия. Казалось, каждый предмет в комнате хрипел: «Здесь живёт тот, кто может купить прощение у бога — и плюнуть на него». Наруто сел. Криво, осторожно — тело ещё решало: бежать, ломать или рыдать. Шея болела. Во рту сухо. Кожа вспотела, но оставалась холодной. Он увидел его. Нэйджи. Сидел у окна. Линия бедра. Одна нога перекинута через другую. Бокал в пальцах как у скульптуры, у которой всё всегда под контролем. Он не держал его — он владел им. Он был не просто ухожен. Он был собран. Приталенный кремовый пиджак, рубашка без единой складки, запонки, носки в тон — вся его фигура дышала совершенством. Он выглядел, как экспонат из категории: «Эстетика аристократического насилия». Где боль — это услуга. А доминирование — искусство. На фоне играла классика. Медленно. Бессовестно. Что-то немецкое. Наверное, Шуман. Или Бах. Или сам дьявол, прикрытый партитурой. Наруто расхохотался. Соскрёб смех с самых тёмных участков сознания. Как если бы крик не мог выйти и осталась только пародия на веселье. — Веселишься? — Нэйджи чуть приподнял бровь. — Я… — Наруто вытер глаза тыльной стороной руки, — …я не знаю, что ты задумал. Но если ты думаешь, что можешь дёргать меня, чтобы управлять им — ты совсем не знаешь ни меня, ни его. Он откинулся обратно, затылок провалился в мягкую ткань. Наруто рассмеялся снова. — Саске? Он же только вздохнёт с облегчением, если я сдохну в этом дворце. Поставит свечку. Из courtesy.А потом… трахнет кого-нибудь. Чтобы забыть. Или чтобы закрепить. Он посмотрел в потолок. — Ставлю свою жопу на то, что ему похуй. Нэйджи медленно поставил чашку на столик рядом. — Кофе? У меня отличный Blue Mountain. Без кислоты, с мягкими ореховыми нотами. Сложно найти хороший в этом городе. Он встал. — Или, если ты предпочитаешь что-то крепче, у меня есть армянский коньяк. Семидесятые. Очень редкий. Нейджи подошёл к элегантному бару, встроенному в резную стену. Стекло, хрусталь, золото. Каждый жест — как у любовника, предлагающего вкус греха. — У тебя, кажется, болела голова. Я могу дать аспирин. Или массаж. Или врача. Наруто приподнялся на локтях. Глаза всё ещё в дымке, но уже острые. — Всё это звучит как прелюдия к изнасилованию, знаешь? Он усмехнулся, криво, нарочито. — Сначала кофе, потом коньяк, потом ты говоришь: «Расслабься, детка, это просто деловой разговор». Нэйджи рассмеялся. Мягко. Искренне? — Ты не теряешь обаяния даже в самых неблагоприятных ситуациях. Это… редкое качество. Он подал чашку. Белый фарфор. Тонкая кайма. Аромат — убийственно точный. Ваниль, дуб, кофе. Наруто взял её. Осторожно. Словно она могла взорваться в руках. — Спасибо, — сказал он с пафосом, достойным премии. — Меня всегда вдохновляло гостеприимство похитителей. Отпил. Губы дрогнули. — Ммм. Смертельный яд с послевкусием Ямайки. Довольно романтично. Нэйджи сел обратно, скрестив ноги. Его улыбка стала чуть теплее. И от этого — только страшнее. — Я рад, что ты не теряешь самообладания. Это делает наш разговор куда интереснее. Наруто поставил чашку на столик рядом. Не отпуская её. Пальцы белели на фарфоре. — Тогда просвети меня, Нэйджи, — голос стал почти кокетливым. — Что это? Шантаж? Перевоспитание? Нэйджи мягко покачал головой. — Ты драматизируешь. Это просто… беседа. Между двумя взрослыми, умными людьми. Я предложил тебе кофе, не кандалы. Он наклонился вперёд, пальцы сплелись на колене. Взгляд остался мягким, но не имел глубины. Только отражения. — Мне важно, чтобы ты понял: никто не хочет тебе зла. Я хочу предложить тебе… путь. Возможность. — Путь, — Наруто кивнул. — О, это слово я обожаю. Обычно им называют дорожку, вымощенную телами непокорных. Он снова усмехнулся. Но в уголке глаза дрогнуло. Паника не ушла. Просто переоделась. — Ты не первый, кто предлагает мне выбор без выбора. Но я всё же предпочитаю честность. Если ты держишь меня здесь, то будь добр — хотя бы не прикидывайся, будто это курорт. Нэйджи встал. Подошёл ближе. Присел на край стола, чуть наклонившись. — Честность? — спросил он. — Хорошо. Он провёл пальцем по ручке чашки в руках Наруто. А затем медленно достал телефон. Не отводя глаз от Наруто, Нейджи набирает номер, включая громкую связь. Первый гудок. Второй. Голос врывается хрипло-стальной: — Говори, ебанько. Чего тебе? Наруто вздрагивает; звук этот стреляет прямо между рёбер, но вместо боли — сладкая ломка, как первый вдох после передозировки. — И тебе доброе утро, Саске, — тянет Нэйджи. Саске отвечает: — Я знаю, что Наруто с тобой. У тебя есть десять секунд. В его тоне лёд и ярость, стянутые ремнём самоконтроля. Нэйджи опускает голову на бок, будто рассматривает царапину на собственном ногте. — Я хочу Скай. Слышится резкий нечеловечный смешок: — Пососи. Наруто улыбается — медленно, практически нежно. Так улыбаются уже мёртвые, когда понимают, что пуля прошла мимо сердца. В глазах Нэйджи вспыхивает озадаченное раздражение — будто он ввёл неправильный код безопасности и система захлопнулась. Он открывает рот, но линия уже мертва: Саске сбрасывает. Мгновенно. Как плевок. Телефонный экран гаснет; синеватый отблеск соскальзывает с лица Нэйджи. Он медленно переводит взгляд на Наруто. Тот качает чашку на столе, откровенно трясущейся рукой — кофе плескается, оставляя тёмное пятно на белоснежном фарфоре. — Думал, что я важнее для него, чем Скай? Это даже не смешно. Это… трагично. Нэйджи опускает телефон в карман и всё так же вежливо пододвигает к Наруто блюдце с конфетами. — Ну что ж, — произносит он с отточенной любезностью. — Значит, будем искать… другие способы убедить вашего демона. Нэйджи приближается медленно, как человек, который уже решил, как именно всё будет. — Посмотрим, что тут у нас, — выдыхает он. Наруто не двигается. Пальцы Нэйджи уже сомкнулись на запястье. Рывок. Тело летит на мягкую обивку дивана — лицом вниз. Бархат царапает щёку. Обжигает. А потом — вес. Нэйджи опускается сверху, как закономерность. Холод его тела просачивается сквозь одежду, растекается по спине, впивается в позвонки. Власть. Она не в словах. Она в том, как его дыхание скользит по шее Наруто, касается уха, проникает внутрь. — Не рыпайся, — шепчет он. Шорох ткани. Давление на кожу. Скрип пружин. Наруто вздрагивает, напрягается. — Убери от меня руки. Сука, — сквозь зубы. Он не кричит. Он выстреливает. Спина выгибается. Он ещё борется. Не телом — душой. — Думаешь, ты всё ещё с ним? — шепчет Нэйджи. — Нет. Ты здесь. Со мной. В грязи. Пальцы скользят туда — куда не должен проникать даже свет. Туда, где стыд становится плотью. Наруто содрогается. Мир сужается до острия прикосновения. До жадных пальцев, впивающихся в бедро. Он захлёбывается воздухом. Не от боли. От осознания. От того, что это возможно. — Это просто тело, — выдыхает Нэйджи, — Ты сам его отдал. Тик-так. — Я просто беру. Внутри Наруто рвется вой. Где ты? Он не зовёт его вслух — не смеет. Не позволит себе этой слабости, этого последнего унижения. Но глубоко внутри, в самой тёмной яме своей души, он кричит. Приди. Останови это. Спаси меня. Стены молчат. Воздух неподвижен. Никто не приходит. — Саске… — вырывается шёпотом, нечаянно, стыдно. Нэйджи замирает на секунду. Потом смеётся — тихо, мокро. — Он тебя не слышит. Саске не придёт. Саске его не спасёт. Никто не спасёт. Руки Наруто зажаты а ноги бесполезно упираются в диван, тонут в его мягкой трясине. Одежда — это последняя иллюзия контроля. Наруто вздрагивает, кожа под одеждой покрывается мурашками, будто предчувствуя нарушение границ. Нэйджи не торопится. Его пальцы скользят по жемчужной цепочке на запястье Наруто, смертельно осознанно, перебирая бусины одну за другой, словно отсчитывая последние секунды перед падением. — Не трогай! Голос Наруто рвётся, как тонкая шёлковая нить его чулков. Он дёргается, но атласные бантики на бёдрах лишь беспомощно трепещут, а цепочка на шее звенит — как колокольчик. Нэйджи ухмыляется. Его пальцы ныряют под полупрозрачную ткань на боку, где разрез такой глубокий, что уже не прикрывает, а лишь намекает на то, что скрыто. — Я сказал, отъебись! Наруто вскидывается, но высокие кроссовки бесполезно скребут по обивке дивана, а завязанные шорты внезапно кажутся слишком хлипкой преградой. Молния. Звук расстёгивающейся застёжки разрезает тишину. Наруто замирает. Его кожа под тканью гусится. — Это Саске виноват, — шепчет Нэйджи, его дыхание обжигает обнажённое плечо Наруто, где цепочка лежит, как петля. Он не рвёт одежду. Он снимает её. Медленно. Прозрачная ткань сползает с одного плеча, обнажая ключицу, где тушь под глазами вдруг кажется ещё чернее, а взгляд — ещё дичее. — Сука… Наруто задыхается, но не от страха. От стыда. От того, что это работает. Что его тело отзывается на каждое прикосновение. Что цепочки, которые он сам себе выбрал, теперь держат его. Что разрезы, которые должны были дразнить, теперь предают. Нэйджи наклоняется, его губы почти касаются жемчуга на шее Наруто. — Ты же хотел, чтобы на тебя смотрели. Наруто зажмуривается. Да. Нет. Его длинные, глянцевые волосы рассыпаются по дивану, как золото на тёмном бархате. Его шорты уже не защищают. Его чулки с бантиками — последний бастион и он знает, что они падут. Следующими. И в этот момент, когда пальцы Нэйджи уже впиваются в кожу, когда каждый нерв кричит о предательстве, Наруто вдруг осознаёт с леденящей ясностью — он теряет не просто своё достоинство. Он теряет единственное, что когда-либо по-настоящему имел. Саске. Не просто имя — воздух в лёгких, землю под ногами, солнце на горизонте. Единственный, кто заставлял его сердце биться чаще не от страха, а от чего-то большего, чего-то чистого и яростного одновременно. И теперь… Теперь он предаёт это. Предаёт каждый взгляд, каждый бой, каждый «вернись», вырванный из самой глубины души. Предаёт годы борьбы, годы ожидания, годы безумной, неистовой любви. Губы дрожат. В глазах — паника обречённого. Он не просто боится. Он умирает внутри, потому что знает — после этого Саске отвернётся. Навсегда. Не просто не примет — выдернет из памяти, как досадную ошибку. И будет прав. Потому что Наруто допустил это. Потому что сдался. Потому что не дождался. Слёзы жгут щёки, но он даже не замечает. Всё его существо — один сплошной крик без звука. Мольба. К тому, кто не придёт. К тому, кто уже отвернулся. И когда тьма уже обволакивает его, густая, как деготь, заливая лёгкие, застилая зрение… Внезапно. Взрыв. Треск. Как будто кто-то сломал не дверь, а ось мира. Деревянный косяк хрустит. Наруто поднимает голову. Зрение в кровавых разводах, дыхание рваное, в ушах — глухой рёв. В проёме — Шисуи. Один. Спокоен, как ураган в безветрии. Руки скрещены. На лице — не гнев. Что-то страшнее. Презрение. Он смотрит на Нэйджи — долго, без эмоций, на что-то недостойное даже уничтожения. Наруто смотрит на свою руку. На запястье — браслет Кушины, который модицифировал Саске. А. Вот как. — Нэйджи, — голос у Шисуи тихий. — У тебя есть три секунды. Отойди. Или умри. Мне, в общем, всё равно. Нэйджи поворачивает голову. С усмешкой. В его взгляде — вызов. Безумие. Резкий рывок. Шорты срываются с Наруто со звуком рвущейся кожи. Холодные пальцы вонзаются в промежность и. Нейджи вставляет палец прямо в анус. Холодно. Нарочно. Грязно. Как кощунство. Крик. Он не похож на голос. Скорее — вой. Словно из-под лопаток кто-то вырывает крылья, а перья, еще трепещут в агонии. Наруто дергается. Бьётся. Он не плачет — он истекает звуком. Так может выть только то, что перестали считать человеком. Так стонет душа, когда ее превращают в грязь. Он визжит телом, не гортанью. Он разрывается — на клочья. Ткань дивана рвётся. Ногти ломаются. Мир — в огне. Наруто мечется, задыхается, рвется — а потом замирает. Потому что видит. В дверном проёме. Его. Саске. Смерть с глазами Учихи. Они — красные. Сияют, будто из них выходит пламя. В них что — то вращается. Пляшет. Вырывающиеся наружу сквозь узкие щели век. И в руке — катана. Сраная катана. Холод металла чувствуется даже издалека. Он заходит. Медленно. Каждый шаг — отсчёт. Пять. Четыре. Три… Наруто вдыхает и от этого воздуха можно умереть. Нэйджи ещё не понял. Ещё ухмыляется. Ещё думает, что контролирует ситуацию. Глупец. Пинок тяжёлой ногой. Откровение. Тело Нэйджи взрывается в движении, отрывается от дивана. Воздух рвётся с хриплым всхлипом, когда его лёгкие опустошаются от силы удара. Он летит. Врезается в стену позади спиной. Абажур срывается с крепления, летит за ним и разбивается о пол в звёзды из стекла и бронзы. Падение. Его рот открыт, но звука нет — только бульканье в горле, хлюпающие попытки вдохнуть. Руки бьются об пол, цепляются за паркет, сдирают лак ногтями. Глухо. Унизительно. Наруто катится с кровати, тело безвольно. Гравитация тянет его вниз, к полу, где осколки стекла ещё не перестали дрожать от удара. Но Шисуи ловит. Резко. Надёжно. Его руки схватывают Наруто до того, как тот успевает упасть, прижимают к груди — крепко. Держит. Прячет. Он даже не говорит этого — это читается в пальцах, в позе, в дыхании. А Саске идёт дальше. Тень, облечённая в гнев. Смерть — это он. Он — смерть. Тонкая, обнажённая, безликая. Без тормозов. И катана — продолжение его ярости. Он поднимает её. Рука уверенная. Лезвие ловит свет — и отражает только кровь. Он направляет его к горлу Нэйджи. Плавно. Ласкает. — Пальцы, — говорит Саске, — Которыми ты трогал запрещённые даже самому ветру места… Я их отрублю. Нэйджи шевелится. Достаёт пистолет — маленький, чёрный. Бессмысленно. Саске даже не моргает. — Убери, — говорит он и кладёт катану на пол, не сейчас. Всё, что дальше — как монтажный клей. Резкий кадр: колено Саске вонзается в запястье Нэйджи. Сухой хруст. Пистолет вылетает, кувыркается в воздухе, грохается об пол. Нэйджи срывается с места. Не убегает — бросается вперёд. Они сталкиваются. Мясо о мясо. Ярость о безумие. Это не бой. Не схватка. Это экзекуция. Нэйджи бьёт первым локтем в горло. Саске уклоняется на сантиметр, чуть запрокидывает голову и удар проносится мимо, рассекая воздух. Ответный удар — ребром ладони в солнечное сплетение. Нэйджи захлёбывается воздухом, спина дугой, но не падает. Цепляется. Борется. Нэйджи впивается пальцами в лицо Саске, царапает, рвёт кожу, тянется к глазам. Саске не уходит. Он улыбается. Широко. Кровь течёт по его скуле, а ему всё равно. Ему нравится. Саске хватает Нэйджи за волосы, дёргает головой назад, оголяя горло. — Уже всё осознал или? — шипит он. Нэйджи хохочет, захлёбывается смехом, плюёт ему в лицо. Саске стирает слюну с щеки, медленно, смакуя момент. — Давай ещё, — говорит он. Наруто замирает. Холод по позвоночнику. Ужас не от боли — а от осознания: Саске — не мстящий. Он судящий. И приговор уже приведён в исполнение. Нэйджи хохочет, захлёбывается собственным безумием, бросается вперёд — Саске делает шаг в сторону. Лёгкий. Небрежный. Как будто уступает дорогу чему-то незначительному. Нэйджи пролетает мимо, теряет равновесие, спотыкается — И в этот миг Саске наклоняется. Пальцы скользят по рукояти катаны, лежащей на полу, обхватывают её. Вспышка. Катана взлетает — тонкая, блестящая полоска света — и рубит. Чисто. Без усилий. Как нож через масло. Нэйджи даже не успевает понять. Только чувствует — холод. И потом — Боль. Острая. Яркая. Настоящая. Его палец отделяется от руки, падает на пол с тихим стуком. Кровь не бьёт фонтаном — сочится, медленно, густо, заполняя линии на паркете. Нэйджи замирает. Смотрит. Осознаёт. И только тогда кричит — Не от боли. От потери. От того, что его тело — уже не целое. А Саске стоит над ним, катана в руке ещё тёплая, ещё живая, ещё жаждет. Но он не добивает. Не нужно. Нэйджи стонет, отползает, оставляя за собой след, как слизь, как страх, но Саске не идёт за ним. Он даже не смотрит. Поворачивается к Шисуи. К Наруто. К тому, что важно. — Отпусти его. Шисуи разжимает пальцы. Наруто падает на колени, будто все сухожилия внутри перерезаны. Его тело ударяется о пол — колени, затем лоб, глухой стук кости о дерево. Но глаза не отводят. Глаза — только на него. На Саске. Тот подходит. Тянет руку, касается лица. Кончиками пальцев. Осторожно. — Я здесь, — шепчет. — Всё. Это как: «ты можешь упасть». Как: «я держу». Как: «больше никто не тронет». Наруто дышит рвано. Он не говорит — он глотает воздух. Он не плачет — он разваливается. Он хотел, желал. Мечтал, чтобы демон за ним пришёл. Но пальцы Нэйджи всё ещё отзываются на его коже — фантомными прикосновениями. — Он хотел, — выдыхает он. — Хотел… Слова рвутся, как извинение. Саске наклоняется. Касается лба губами. Очень мягко. Метка. Связь. Кровь на губах, на коже, на всём — между ними натягивается красная нитка. Как боль, которую разделили пополам. — Он больше ничего не хочет, — говорит Саске. Наруто прижимается к нему. Лбом в грудь, в кости, в плоть, в самое нутро. Руки вцепляются в спину Саске — слабые, дрожащие, грязные, но живые. Он вжимается, вдавливается, хочет пролезть внутрь, исчезнуть в нём, раствориться, чтобы больше не существовать отдельно. Он делает вдох — и его рвёт изнутри. Наруто распахивает взгляд. Живот сжимается, горло обжигает, веки подрагивают, но слёз нет. Через плечо. Нэйджи. Он поворачивает голову. Рука тянется. Пальцы замедленные. Он хватает пистолет. Тот, что лежал на полу. Тот, что выбросили. Тот, который никто не должен был брать. Дуло поднимается. Смотрит в спину. В то место, где у Саске должно быть сердце. Наруто видит. Он видит это. Он рвётся. Хочет закричать. Слов нет. Только крик. Но крик не выходит. Горло — бетон. Тело — медь. Вены — пусты. Он хочет столкнуть Саске, оттолкнуть, сдвинуть, спасти — но… …не успевает.

***

Огромный гараж расстилается перед глазами. Сыро. Мокро. Пыльно. Стены давят, словно челюсти тисков, с каждой секундой сжимающихся всё туже. Итачи стоит посреди всего этого запекшегося железа, будто в органах монстра и чувствует — ярость не внутри него. Он и есть ярость. Гнев не в крови, он и есть кровь. Он ходит туда-сюда, как тигр в клетке, слишком спокойный, чтобы казаться неопасным. Он двигается, потому что если остановится — убьёт. Без оружия. Без слов. Перед ним — на стуле, привязанный, скованный, опущенный до жалкого тряпичного комка — сидит Нейджи. Его лицо — это кровь. Или кровь — это его лицо. Нет разницы. Потому что Итачи потерял контроль. Потому что его идеальная, холодная броня треснула. Потому что даже у тех, кто держит мир за горло, есть точка невозврата. Итачи узнал. Всё. Нейджи улыбается. Он думает, что всё ещё контролирует. Что всё ещё может влиять. Итачи подходит вплотную. — Я знаю о тебе так много, чего даже ты не знаешь. Чего бы я и сам не хотел знать. Он кивает сам себе. — Всё началось со школы, не так ли? Ты был на вторых местах. Всегда. Потом колледж — и снова второй. Саске был лучше. Всегда. Выше. Сильнее. Умнее. Забирал всё. А ты жевал зависть. Пауза. — Каждый, мать твою, раз, когда я приходил на мероприятия в учебных заведениях — я видел твой взгляд. Я всё время чувствовал, что когда-нибудь ты начнёшь действовать. Итачи ухмыляется. — Саске — импульс. А я — стратегия. Он делает здесь и сейчас, а я — навсегда. Я следил за тобой. Я знал, что нападение на меня — твой план. Я знал, что Тен Тен работала на тебя, что она вышла на Скай. Я понял, что компания, которая всегда наступала на пятки и странным образом повторяла наши продукты и разработки — твоя. Итачи улыбается. — Саске не копался. А я копался. Я не сказал ему. Я пощадил тебя. Подарил милосердие. Потому что если бы он узнал, что именно ты направил на меня нож — он бы убил тебя. Я плюнул. Простил. Прошёл мимо. Рывок. Итачи хватает его за горло, сжимает, давит — не на шею, на саму суть. — Но ты, сука, выстрелил в моего брата. В моего. Младшего. Брата. Нейджи захлёбывается. А Итачи — замирает. Он на грани, дышит тяжело. Но останавливается. — Я могу закончить твою жизнь прямо сейчас. Здесь. Или ты пойдёшь и сдашься. Из тени выплывает фигура. Он подходит ближе, его костюм сидит безупречно, абсолютно не сочетаясь с этим сырым адом гаража, но даже в геенне Мадара будет одет с иголочки. Его аура — интеллигентный холод. В руках — папка. А в глазах — плещется желание истребить всё, что угрожает семье Учиха. Он берёт стул, стоящий рядом, садится напротив Нэйджи, раскрывает папку. Перелистывает страницы. И говорит, улыбаясь: — Статья 112.4. Покушение на жизнь моего дорогого племянника. Угроза жизни Итачи. Сговор. Нож. Наказание — до пожизненного. Или административная смерть. Он не смотрит на Нэйджи, только листает дальше, пальцы скользят по бумаге, как по коже. — Статья 138.9. Незаконный доступ к конфиденциальной информации. Платформа Тенши. Попытка захвата проекта Скай. От 7 до 20 лет. Мадара продолжает. — Статья 131.3. Попытка насильственных действий сексуального характера. Уязвимое лицо. Похищение. Давление. 8–15 лет. Без права на пересмотр. Мадара щёлкает пальцем по краю бумаги, говорит чуть тише, почти ласково: — Статья 134.7. Нарушение частной неприкосновенности. Нанесённый психический вред. Реакция — нестабильность. Последствия от 5 лет. — И, наконец… — Статья 666. Ты, сучонок, посмел стрельнуть в Саске. И уже за это Итачи и Шисуи готовы вырвать тебе сердце, добавить оливки и запечь. Отдельно от уголовного кодекса — ты просто мразь. Мадара закрывает папку с мягким щелчком. Безупречный жест, будто ставит точку в договоре. — Всё это у меня задокументировано, красиво упаковано, прошито и подписано. Хоть в суд, хоть на пресс-конференцию. Нэйджи не дышит. Его зрачки расширены, в них пляшут отражения — папка, Мадара, Итачи, его собственный конец. — Тебе светит от 40 лет. — Мадара наклоняется ближе, — И это по-хорошему. А по-настоящему… Ты не должен дожить до завтра. Итачи кивает. Плевок в душу — по расписанию. — И даже если половину тебе вдруг спишут — ты всё равно сядешь. Без права на УДО. Без права на молчание. Ты станешь в истории не фамилией, а примером. А твой отец, гордый прокурор, будет смотреть на тебя сквозь камеры, пока в новостях зачитывают, как его сын гноит государственный позор. Выйдет не в отставку — в забвение. Итачи чуть склоняет голову: — Всё это можно свернуть. Или ты сдаёшься — и может быть, сдохнешь в одиночке. Или — он. В гараж заплывает Какузу, он подходит к Итачи и улыбается. Так, будто уже начал снимать кожу. — Человек, что стоит рядом со мной, — говорит Итачи, — Съест тебя с потрохами. Он не убивает быстро. Он любит мучить. Долго. Разнообразно. Извращённо. Он делает шаг назад. И добавляет, как финальный аккорд. — Выбирай. Либо ты сам ползёшь к прокурору. — взгляд скользит к Какузу, к его рукам, к тому, как они уже представляют, как будут работать. — Либо он расскажет тебе, сколько боли может влезть в человеческое тело, прежде чем оно умрёт. Нейджи держится. Как может держаться человек, которого связали, избили, но не сломали. Потому что сломаться — значит потерять фамилию. А он Хьюга. Он привык подниматься со второго места. Привык вытирать кровь с подбородка и улыбаться через зубы. Мадара хлопает Нейджи по плечу. — Вообще-то, мы тебя спасаем. От Саске. Улыбка. — Будь благодарен. Кровь стекает по подбородку Нэйджи последней каплей. Судьба захлопнулась.

***

Палата самая лучшая, самая дорогая, где воздух стоит целое состояние и каждый вдох — как покупка. Она больше похожа на люкс пятизвездочного отеля, чем на больничную комнату. Воздух здесь стерильный, но не лекарственный — он охлаждён до идеальной температуры, пропущен через фильтры стоимостью с машину, наполнен лёгким ароматом морского бриза, будто кто-то вычислил формулу абсолютного комфорта и воплотил её в этих четырёх стенах. Стены — матовый перламутр, поглощающий свет, чтобы не резать глаза. Пол — тёплый японский дуб, по которому можно ходить босиком, не боясь микробов. Потолок — панорамное стекло с тонировкой, показывающее небо, но не пропускающее ультрафиолет. Кровать — широкий постамент из белоснежного льна, подогреваемый, с памятью формы, способный отслеживать пульс и давление, не касаясь кожи. Капельница — дизайнерский объект из матового стекла, где капли лекарства падают, как шампанское в хрустальный бокал. Но Наруто не замечает этой роскоши. Он сидит, уставившись в стену, где за безупречной отделкой прячется система климат-контроля. Его пальцы — сжаты в кулаки, но без силы, будто он забыл, как это — быть сильным. Дыхание — ровное, но каждое расширение лёгких даётся, как финансовый отчёт: осознанно, без радости. Он бледный, почти прозрачный, как сам воздух в этой стерильной пустоте. Его взгляд блуждает по мониторам, которые облепили Саске, как орда цифровых демонов, жадно высасывающие каждую каплю его жизненных показателей. Бьётся ли его сердце или нет — это всё, что важно. Наруто держит его руку. Он умирает рядом с ним. — Саске… — шепчет Наруто. Он лежит без сознания. Его дыхание тяжёлое, он боролся за каждое мгновение. Врачи сражались за него всю ночь, но Саске был не тем, кто сдаётся легко. Он выглядит ужасно, измождённый. Но даже так он остаётся самым красивым. Самым дорогим. Самым любимым. Семья Учих уже уехала. Микото не выдержала — упала в обморок, как подкошенный цветок. Мадара, был поглощён своей революцией, или тем, что казалось геноцидом Хьюга — неясно. Даже в глазах Обито, этого доброго чудовища и Рин, его нежной спутницы, полыхала ненависть. Шисуи не приходил. Наруто очень надеется, что он не разбился где-нибудь на трассе, не врезался в смерть на своём мотоцикле, не искал в скорости — хоть какого-то — избавления от вины, что не уберёг брата. Но Наруто не смог уехать. Не смог быть далеко от Саске. У врачей не получалось оттащить его даже на пару минут, чтобы попить воды, съесть что-то, хотя бы не курить в этой чёртовой палате. Он выкурил уже три пачки сигарет. Возможно, вместо крови у него теперь только никотин. Но что это значило? Ничего. Мониторы и аппараты с тихим гудением и мерцанием заполняли уголок палаты, превращая её в крошечный командный центр, где решалась судьба — будто каждая цифра и каждый сигнал могли спасти или сломать. Вся эта роскошь — дорогие материалы, безупречный порядок, невидимая стража технологий — не могла скрыть ни одиночества, ни безысходности, что висели в воздухе. Наруто смотрит на него и сердце сжимается до невозможного. Он не может поверить, что чуть не потерял его. Что пуля прошла так близко. Что она едва не разорвала то самое место, где бьется самое дорогое. Но Саске — жив. Жив. И это чудо, которое Наруто все еще не в силах осознать. Он сидит, сжав его руку в своих ладонях и знает — если бы Саске ушел, он бы лег рядом. Без раздумий. Без сожалений. Просто лег бы. Потому что Саске — это его жизнь. Его воздух. Его пульс. Его демон. Его любовь. Его смерть. Потому что если Саске перестанет дышать, то и ему незачем.

***

Колёса пронзают раскалённую дорожную поверхность. Воздух тяжёл и вязок, тянется за машиной. Музыка глухо бьёт в грудь, бас будто шёпот зверя, который крадётся рядом и вот-вот прыгнет. Shelby едет агрессивно, потому что Наруто злится. Руки крепко на ободе. Он молчит. Смотрит прямо, на дороге впереди — решение, которого не было. Солнце светит в лицо, пот скатывается по виску. На пассажирском — Шисуи, откинувшийся назад, как человек, который делает вид, что расслаблен. Сзади — Саске. Полу спит. Или делает вид. Каин сидит с ним рядом, за Наруто. Всё началось с того, что Саске ушёл из больницы. Встал, вытащил катетер, закурил прямо у окна. — У тебя в теле дыра, — сказал Шисуи, когда нашёл его возле выхода. — На тебе даже бинты были ещё мокрые. — Ну так пусть высохнут, — ответил Саске ухмыльнулся и пепел с сигареты упал на пол, как последний аргумент. С тех пор никто его не трогал. В машине Шисуи говорит первым. — Слушай, я просто хочу знать. У тебя… ну… как бы… нормально всё? Живот, голова, печень? Вены на месте? Саске приоткрывает один глаз. Говорит лениво: — Да. Всё на месте. Даже твои нервы. Хотя не уверен, зачем ты их с собой взял. Шисуи усмехается. — Я их всем вожу. На всякий. Вдруг кто-то из вас решит умереть по дороге, а мне потом объясняй. Наруто молчит. Но слушает. Он чувствует, как между ними натянута струна — тонкая, звенящая, готовая лопнуть от одного резкого движения. Он следит краем глаза за Саске. За его рукой, что едва дрожит на подлокотнике, бледная, с синяками от капельниц, но всё равно сильная. За его лицом, отражённым в стекле, — закрытым, как заброшенный дом, где окна заколочены, но внутри ещё теплится свет. Сколько жизней мне ещё надо сжечь, чтобы ты остался? Сколько себя? — Всё-таки ты идиот, — говорит Шисуи, будто невзначай. — Уйти из больницы. Без разрешения. Без заключения. С дырой в теле. Саске выдыхает дым в потолок. — У меня и в душе дыра. Там тоже никто не лечит. Музыка меняется. Каин тихо тянется к плечу Наруто, кладёт морду. Наруто не смотрит назад, но одна рука ложится на шерсть. — Саске, — говорит он, почти шёпотом. — А если бы ты умер? Саске открывает глаза. Смотрит в окно. — Тогда ты бы стал наконец свободен. Дорога убегает под колёсами. А Наруто понимает, что «свобода» без Саске — Это просто другое название для ада.

***

Сумерки мягко опускались на виллу, затягивая последние отблески солнца в тёмные тени. Морской воздух резал лёгкие, будто те впервые в жизни заработали — короткими, прерывистыми вдохами. Он впивался в ноздри с лёгкой горчинкой соли, оставляя на губах вкус выжженной памяти. Где-то у висков пульсировал незримый ритм — навязчивый, как воспоминание, которое не убить, не заглушить, не забыть. Саске стоял спиной, смотря на уходящее солнце, на морские просторы, которые тянулись до самого горизонта, как дорога, по которой он уже прошёл слишком далеко. Они были далеко от дома Итачи, потому что Саске захотел поговорить. Он сказал, что это их маленькое свидание. Чёрная расстегнутая рубашка на Саске развевалась, как траурный флаг. Под ней виднелась повязка на ране, белая, чистая, но скрывающая то, что болит. Она накрывала сердце Саске, которого никогда не существовало. — Подойди, — тихо произнёс он. Наруто подошёл. Он встал рядом, его белоснежная футболка развивалась, а длинные волосы целовал ветер, пытаясь утешить. Саске повернулся к нему, положил ладонь на щеку Наруто, поглаживая пальцами нежную кожу. В глазах напротив он видел и ощущал — трепет, тревогу, беспокойство, страх. Всё, что Наруто никогда не умел скрывать. Всё, что Саске всегда замечал. Саске поцеловал Наруто в губы, со всей убивающей любовью, с ноткой расставания и искренним прощением. Наруто задержал дыхание. Всё это выглядело слишком осторожно. Саске медленно потянулся к карману штанов — и достал пистолет. Металл блеснул в сумерках. Глаза Наруто расширились от ужаса. Саске взял руку Наруто в свою и аккуратно вложил в неё оружие. Его пальцы задержались. Погладили линию жизни на его ладони, словно хотели запомнить её форму, её теплоту. Его жизнь. Пистолет был холодным. Серый, тяжёлый, с гравировкой. Море било в скалы лениво, а под ногами сыпался песок — как время. Ничего не держалось. Ничего не обещало остаться. Саске смотрел прямо. — Я пытался, — шепчет он. — Выжечь это. Убить то, что в тебе. То, что во мне. Но не смог. Ни чудовище, ни ты — не исчезли. Он улыбается. — Значит, пусть ты сам решаешь. Добей. Освободи. Себя. Меня. Всё. Руки Наруто задрожали. Он смотрел на Саске, на родного, своего человека и не мог поверить в происходящее. — Ты… с ума сошёл? — хрипло, слова рвали горло изнутри. — Я заболел тобой. Я разложился от тебя. Наруто всхлипнул. Сжал пистолет так, что побелели пальцы, а металл впился в ладонь. Саске кивнул. Как бы «разрешаю». Освободи меня. От этой связи. От нас. — Мне было хорошо там. В подземном царстве. Там не было тебя. И меня. Я влюбился в это небытие. В голове у Наруто закрутилась злая, безумная мысль: Если для него это всё так невыносимо — я избавлю его от меня. Если я — чудовище, то я сам его убью. Если он действительно не может… пусть будет проще. Пусть я исчезну. Потому что я люблю его. Сильно. Настолько, что готов отдать себя, лишь бы он выжил. Он не знал, где заканчиваются его голова, а где начинается слом. Где чувства, а где только симптомы. Слёзы капали по щекам. Губы дрожали. Когда душа гниёт, но ты вцепляешься в неё, как в последнюю сигарету перед рассветом. Воздух — густой смрад, въедающийся в лёгкие. Ты вдыхаешь, пока не потемнеет в глазах. Его взгляд — две пропасти. Ты — падаль в его руках, трепещущая, как мотылёк в смоле. Он сдирает тебя медленно. Кусок за куском. Кожу. Память. Имя. Ты позволяешь. Потому что ты всего лишь оголённый нерв, дрожащий перед разрядом, а в конце — пепел, который даже не оставит следа. Наруто посмотрел в глаза Саске. Последний раз. И губы всё равно шепчут: — Я люблю тебя. Сердце стукнуло раз. Два. Пальцы Наруто дёрнулись. Дуло — к собственному виску. Выстрел.