Истлевшее

Пламя костра трещало в тишине. Оно жило — рывками, то затихая, то вспыхивая. Каждая искра вылетала из костра, как мысль, от которой нельзя избавиться — короткая, острая, недожитая. Вокруг сидели все. Вся семья Учиха, в полной своей странной, искалеченной, но цельной форме. И Наруто был с ними — среди них, но всё ещё как будто чуть в стороне. Каин лежал у его ног, вытянувшись, как охранник, потерявший надежду, но не долг. Музыка сочилась из колонок — что-то старенькое, с плёнкой времени на голосе. Восьмидесятые, может девяностые. То грустная, где голос звучал, будто человек поёт о любви, которая сделала его инвалидом или который не выжил после поцелуя. А потом внезапно сменялась — на лёгкий, танцующий ритм, от которого пятка сама шевелилась. Ветер с моря тянул дым с солью в сторону Итачи, но он не жаловался — только смахивал с глаз то ли пепел, то ли усталость. Шисуи пил. Не как обычно — не весело, не язвительно, не в образе. Пил молча, сжав губы. Как будто ему нечего было сказать впервые за последние сто лет. Саске сидел чуть поодаль, как изгнанник по собственному выбору. Спиной к огню. Его лицо почти не было видно, только тусклый отсвет пламени на скуле. Он не говорил. Не пытался подойти. Даже не смотрел туда, где сидел Наруто. Как будто бы между ними не было ни огня, ни времени, ни общего ада. Только пауза. Только последние несколько страниц, которые слиплись от крови. Наруто тоже молчал. Его взгляд был стеклянный, как поверхность воды, под которой больше нет рыбы, нет жизни, только глубина и тишина. Как у человека, который увидел, как рушится небо, как земля разверзается под ногами и не шелохнулся. Он сидел, обняв колени, втянувшись в себя, как в последний теплый клочок пространства и водил пальцами по спине Каина — неосознанно, как будто пытался нащупать пульс в чём-то ещё живом. Это было не ласковое движение, а больше — зависание. Он гладил не пса, а собственные остатки. Мысли, которые давно перестали разговаривать с ним. Руки двигались, потому что сердце не могло. Яхико играл в песке, зачерпывая его ладошками и лепя что-то круглое, словно солнце, у которого давно истек срок годности. Которое больше не греет, но всё ещё нужно, чтобы было — на случай, если кто-то вдруг поднимет глаза. Его пальцы копались в песке, будто пытались вылепить свет из праха. Рин следила за ним украдкой, взглядом полной тревоги и любви, которую невозможно положить в руки. А Обито возился с колонкой — миниатюрной, потрескавшейся, как сердце у уличного певца. Он чинил её молча, как будто от её слабого, но правильного звука зависел хрупкий баланс всего мира. Как будто если она заработает — ночь не провалится в бездну. Микото принесла тарелку с мясом. А Итачи помогал ей с какой-то особой, тихой торжественностью. Он был удивительно мягок, почти растворён. В каждом его движении было что-то обречённо-святое — отрезать, подать, подставить ладонь. Он делал всё правильно, точно, как будто знал: если блюдо будет тёплым, мясо — прожаренным, хлеб не упадёт на землю — никто не умрёт. Как будто ужин способен удержать распадающееся настоящее. Как будто быт — последняя форма молитвы. Мадара же отстранился, туда, где свет костра уже не достаёт до глаз, но всё ещё греет кожу. Он сидел рядом с Каином, с равным. С собеседником. С тем, кто может вынести правду. Ладони сцеплены, крепко. Взгляд устремлён в пламя, будто бы в его языке — смысл. Но слова… слова были адресованы Каину: — Ты ведь тоже знаешь, — говорил он. — У одних язык, у других инстинкт. А в конце концов всё решает прыжок. Последний. Когда не думаешь. Когда просто… кидаешься. Даже если умираешь. Каин повернул голову. В его глазах была та безусловная мудрость, которую люди потеряли тысячелетия назад. Ни намёка на страх. Только тот хрупкий, голый покой, который уже невозможно купить словами. Только понимание. Саске вдруг встал. Резко, но не драматично. Просто — как будто тело больше не могло сидеть. Его рубашка всё ещё была распахнута и на груди — повязка, за которую даже не хочется держаться. Он посмотрел в сторону Наруто. Долго. Как смотрят на человека, который медленно тонет, но уже слишком далеко, чтобы прыгать. Наруто не шелохнулся. Он остался таким же камнем, только взгляд чуть дернулся. Незаметно. Как сломанная стрелка на циферблате. Шисуи поднёс стакан к губам — не чтобы пить, а чтобы спрятаться за ним. За гранью стекла было безопаснее. Как маска, как щит, как последнее «не сейчас». Итачи впервые заметил странное напряжение в воздухе. Тягучее. Как перед бурей. Или перед концом. — Что-то случилось? — спросил он, но голос его утонул в шуме прибоя. Наруто поднял глаза. Медленно. Взгляд скользнул по Саске. И снова ушёл в сторону, в никуда. Ни обвинения. Ни прощения. Ни даже «пошёл к чёрту». Только молчание. Тишина стала плотной. Её можно было пить. Ею можно было резать горло. Потом Саске заговорил. Голос — глухой, как будто выдран изнутри. Без интонаций. Без адреса. — Каин спас его. И меня. — Он выдохнул, будто это самое тяжёлое признание. — Прыгнул в тот момент, когда Наруто… Все замерли. В воздухе что-то оборвалось. Застыло. Кто-то выдохнул слишком громко. Кто-то не понял, но почувствовал. В животе. В спине. — Пуля ушла в сторону. Потому что Каин вцепился в стрелка. — Саске чуть склонил голову. — Он шёл за нами всю дорогу. Без звука. Без команды. Просто шёл. — Он замолчал. Потом добавил: — Вот и всё. Рин поднесла ладонь к губам. — Кто стрелял? — спросил Обито. — Неважно, — отрезал Саске. — Мы живы. И это всё, что имеет значение. Наруто закрыл глаза. Пальцы снова сжались на шерсти Каина. А море продолжало дышать.

***

Костёр треснул, вспыхнув чуть сильнее. И пламя осветило их всех — по очереди. Лица. Маски. Истории. Шисуи молчит. Он — стена без трещин. Тишина, у которой давно нет ушей. Он делает вид, будто верит. Будто проглатывает слова Саске, как правду. Как хлеб, от которого уже подташнивает. Что всё так, как говорит Саске. Он топит истину в алкоголе. Глотками. Что видел всё собственными глазами. Как Саске стоял перед Наруто. Как глаза у него были сухие, пустые, страшные — глаза человека, который хочет умереть, но не может сделать это сам. Как Саске дал ему пистолет. Как Наруто взял. Как на секунду дрогнула рука. Как он выбрал. Не Саске. Себя. Или любовь. Что, по сути, одно и то же. Шисуи кашляет, резко, как будто что-то отрывается внутри. Хватает пачку сигарет и бутылку мартини. Встает. Уходит из общего круга. Он не выносит огня, лиц, тепла. Потому что поступок Саске… И выбор Наруто… Он испугался. По-настоящему. До рвоты. До холода в зубах. До желания сбежать в ночь и стать солью в воде, исчезнуть. Саске смотрит ему вслед. Встает. И идёт за ним — молча, как всегда. Они идут вдоль песка. Около двадцати метров. Ни слова. Только шум прибоя и шелест гравия под ногами. Шисуи просто садится. Без позы, без защиты. Как выброшенное тело. Шлёп — и всё. На песок. Смотрит в воду. В густую, мрачную воду, которая молчит лучше людей. Его мысли — такие же неподвижные. Как страх, который не пускает дальше. Саске не говорит ни слова. Он садится рядом. Не смотрит. Не спрашивает. Просто… ложится. Головой — к нему на колени. Как в детстве, когда всё можно было починить молчанием. Смотрит в небо. На его черноту. На пустоту, которая не требует объяснений. Потом — медленно, почти не дыша — поднимает взгляд на брата. И в этих глазах — не покаяние. И не прощение. Там — голая, беззащитная просьба: Останься. Хоть ты. Шисуи закуривает. Глубоко, до жжения в лёгких. Табак горит в пальцах, тлеет. Дым уходит в небо, тяжёлый, вязкий, как сожаление. — Саске… — хрипло. — Я знаю, что, возможно, не твой любимый брат. Но… я дважды был свидетелем твоей почти-смерти. Если это какая-то личная неприязнь… Я… Саске тянет руку. Ладонь — холодная, белая. Кладёт её на губы Шисуи. Мягко, но без торга. — Шисуи. Ты для меня очень важен. Так же, как вся моя семья. Просто… Итачи… Я отравлен мыслями и кошмарами. Тем, что они могут повториться. Шисуи смотрит в сторону. Потом — вниз. — Значит, мне нужно быть на грани, чтобы ты и меня заметил? — Нет. Я никогда этого не хотел. — Ты убил Наруто уже тысячу раз, Саске. Я на очереди? — А ты думал, я изменюсь? — Нет… — Шисуи вздыхает. — Но хотел бы этого, — отмечает Саске. — Саске… — голос почти ломается. — Я не хочу, чтобы ты менялся. Я принимаю тебя. Всего. Но твои действия разбивают мне сердце. Я не могу потерять тебя. Или Итачи. Или кого-то ещё. Мы — всё, что у меня есть. Саске улыбается. Потому что его не хотят чинить. Не пытаются исправить, отполировать, выправить ему душу, как сломанный позвоночник. Когда его просто… принимают. Сломанного. Опасного. Неправильного. По-своему верного. Когда его любят — не вопреки, а именно такого. Он обнимает Шисуи за талию. Прижимается лицом к его животу. Глубоко, почти вросши. Шисуи улыбается в ответ. Слеза скатывается по щеке. Одна. Упрямая. — Ты и в детстве так делал… — шепчет он, гладя брата по голове. — Когда ты был совсем крохотным, а мир был слишком большим.

***

Наруто впервые подаёт голос. Он тихий, почти как ритуальный шепот — не сказанный, а выдохнутый, рвётся из трещины где-то между рёбрами, из пустоты, в которой спит сердце. — Куда они ушли? Просто желание знать, где те, кто снова оставил его одного. Итачи хмыкает. Как человек, которому больше нечем удивляться. Его плечи спокойны, движение кисти, наливающее джин, точное. Он переворачивает мясо на гриле. Корка шипит. Аромат проникает в волосы, впитывается в одежду. — Лечить души друг друга, — бросает Итачи, не поднимая взгляда. — Я думал, этим занимаешься ты, — Мадара морщится, облокотившись на стул, подливая себе красного вина. Итачи не спорит. Только плещет в бокал ещё джина и смотрит в пламя. Глаза не отражают его, как будто в них нет больше света. — Шисуи и Саске гораздо ближе, чем может показаться, — говорит он, — Первый всегда прикрывал второго. Помню, как Саске пришёл домой весь в синяках и ссадинах. Ему тогда было лет десять. Он и в детстве был слишком резким на язык — нагрубил каким-то подросткам, местной шпане. Шисуи всю ночь его искал. Рыскал, выспрашивал, копал землю зубами. Нашёл. А потом — каждому из них объяснил, что значит дотронуться до его младшего брата. Руками. Ногами. Или просто словом. А нам сказал, что Саске просто упал. Поскользнулся. Песок был мокрый. Случайность. Несчастье. Так было всегда. Без условий. Без «если». Даже если Саске сам тянет курок — Шисуи будет держать его руку, чтобы отдача не сломала запястье. Даже когда я — нет. Молчание опускается на виллу, как тень от ветки, которую никто не трогал. Мадара вздыхает, опуская взгляд в вино, пытается в нём утопить прошлое. — Мне жаль, — говорит Мадара тихо. — Жаль, что я вернулся в семью так поздно. Если бы знал, с кем живёт моя сестра… если бы знал, что рядом с Микото — такой мусор, как Фугаку… — Братец, — Микото улыбается, нарезая овощи. — Ты жил и работал в другой стране. Это был твой путь. И у нас был свой. Фугаку… он сначала был человеком. А потом стал чем-то другим. Но никто из нас не винит тебя. Ты — вернулся. Это уже больше, чем многие могут. Наруто гладит шерсть Каина. Он смотрит на огонь, на лица, но будто сквозь них. Он не здесь. Он в месте, где все — zlye. Обида жрёт грудную клетку изнутри, скребётся, хочет наружу, хочет крика, хочет мести. Злость стучит под рёбрами, как новый пульс. Не его. Что-то дикое. Змееподобное. Горящее. Он чувствует себя ненужным. Проданным. И больно. Чертовски больно. Потому что он всё ещё любит. Итачи замечает. Он умеет. Он оставляет мясо на гриле, не глядя, еда больше не имеет значения, когда рядом трескается человек. Подходит ближе. Приближаются к зверю, которого боятся спугнуть, но который и сам опасен, ранен, дикий. Кладёт ладонь на запястье Наруто — туда, где цветут фиалки. Там, где вены пульсируют не кровью, а остатками чувства. Побеги боли. Тело ещё живёт. Сердце — уже нет. — Погуляем? — спрашивает он тихо. Наруто кивает. Он встаёт. Проводит ладонью по холке Каина, как по шероховатой памяти. Идёт с Итачи вдоль моря. Спиной ко всем. Спиной к ним. К нему. К Саске. В противоположную сторону, туда, где нет смеха, нет музыки, нет бокалов. Где нет их прикосновений, голосов, взглядов. Туда, где темно. Где пахнет солью, гниющими водорослями, где можно потеряться. — Болит? — спрашивает Итачи, глядя не в глаза, а в грудь, будто видит сердце сквозь кожу. — Кровоточит, — отвечает Наруто, почти беззвучно. Просто факт. Факт внутреннего истечения. Они идут молча ещё несколько минут. Слышно только, как в песке хрустят камешки и шелестит вода. Потом Итачи останавливается. — Ты хочешь уйти? Совсем? — тихо. Ветер поднимает крошки песка, они липнут к щекам Наруто. — Я не знаю, как остаться, если меня так легко… выкидывают. — Ты не мусор, Наруто. — Тогда почему я так себя чувствую? Наруто смотрит вдаль. Морская пена захлёбывается у берега, как он — у собственных чувств. Всё в нём дергается, дрожит. Хочет сдохнуть. Хочет, чтобы кто-то сказал: «Я за тебя умру». Итачи смотрит на него долго. Сквозь. Видит не тело — боль. — Потому что ты отдал слишком много, — говорит он. — Ты не просто любил. Ты вложил в него то, чего сам в себе не знал. А когда он оттолкнул — ты оттолкнул себя. И теперь ты не знаешь, что обратно в себя запихивать. Наруто сглатывает. Пальцы дрожат. — Я не справляюсь, Итачи. Я не вывожу эту… жизнь. — Тогда давай не жизнь. — Голос у Итачи ровный. — Не сразу. Не целиком. Только вечер. Только ночь. Только разговор. — А потом? — Потом решим. Вместе. Слово «вместе» падает в грудную клетку, как таблетка с опиатом. Горькое, но обещающее. Наруто впервые смотрит на него. Сквозь слёзы, которых нет. Сквозь страх, который давно стал привычным. Как хлам под кроватью — вроде не мешает, но жить с ним невозможно. Он кивает. Не потому что верит. А потому что устал не верить. Итачи не говорит ничего напоследок. Он просто сжимает пальцы Наруто — легко, по-человечески, как делают это перед тем, как отпустить, и уходит. Плавно. Растворяется в темноте, будто её часть. Наруто остаётся. Один. Он стоит на берегу ещё какое-то время, будто не знает, можно ли сидеть. Будто любое движение — выбор, а он слишком изранен, чтобы его принять. Потом ложится. Спина касается тёплого песка. Сначала он вздрагивает — будто боится прикосновения мира. А потом замирает. Над ним — звёзды. Холодные, далёкие, бесконечно чужие. Но всё же светят. Море шумит. Сердце тоже. Нетактично. Он не думает — сначала. Он просто слушает. Шелест волн. Песок, просыпающийся под телом. Свист ветра. Как Каин, наверное, где-то скучает. Как у костра, может, кто-то смеётся. Как Саске — всё ещё не рядом. А потом приходит боль. Наруто закрывает глаза. Он чувствует, как внутри что-то лопается. Думает. Долго. Мучительно. Если уйти — он исчезнет. Сотрётся из всех. В первую очередь из себя. Но если остаться… Что останется? Любовь, из которой сделали оружие. Верность, которую вывернули наружу. Память, которая жжёт. Наруто поворачивает голову. В лицо — ветер. Море шепчет. То ли зовёт, то ли жалеет. Он шепчет: — Я жив. И мне больно. Пальцы сжимаются в песке. Он чувствует тепло земли. Своё дыхание. Себя. Слишком долго он принадлежал другим. Наруто смотрит в небо — там бездна, раскинулась над головой, задушила весь свет, спрятала звёзды, заперла небо. Он видит не красоту — а пустоту и в этой пустоте — себя самого, разбитого на тысячу осколков. Саске подходит тихо. Он умеет ходить так, что не оставляет следов на ветре. Наруто моргает — и замечает его, но не поворачивается. Он сжимается в клубок, пытается спрятаться в собственном теле, тонуть в песке, становиться прозрачным. Саске садится рядом, чуть колеблется. Потом протягивает руку — притягивает к себе это хрупкое нечто. Обнимает, как можно крепче — спасая. — Я не хочу тебя видеть, — шепчет Наруто, — Не хочу касаться, не хочу быть рядом. Но почему не могу уйти? Почему не могу вырваться? Скинуть твои руки — и при этом, упираясь в твою грудь, ощущать, что становится легче? От одного только твоего присутствия. Саске нежно гладит его по длинным, разбросанным волосам, которые так нравятся. — Потому что ты любишь. А это страшнее любой чумы. — И что теперь? Саске прижимает Наруто сильнее, стараясь передать через плоть: я здесь, я не отпущу. Он помнит момент — когда Наруто направил пистолет на себя, как Каин прыгнул из кустов, толкая Наруто на песок, как пуля вроде бы отскочила, передумав, но словно снова зашла в его сердце, весь мир обрушился, замер, исчез. Он не ожидал, что тот выберет именно это. Что жизнь для Наруто — пустая карта, что он готов пожертвовать собой, чтобы освободить обоих. Этот момент остался в памяти Саске как острый осколок, больнее любой раны, чем та дыра в его груди от пули. Мгновение, когда смерть могла наступить — был страшнее всего. Он целует Наруто в макушку — нежно, прощаясь и обещая одновременно. — Жить. Наруто зарывается лицом в грудь Саске, чтобы почувствовать: сердце ещё бьётся. Оно бьётся. Оно есть. — Как можно одновременно любить и ненавидеть? — Легко. Если это я. — Ты даже не пытаешься извиниться. — И не буду. Я действительно этого хотел. — Умереть? — Нет. Победить болезнь. Выздороветь. Очиститься. В груди у Наруто сжимается сердце. Воздуха становится мало. Он вдруг осознаёт — он не пил таблетки с тех пор, как уехал из Энмы. Он совсем безоружен. — Я не дам тебе кислородную маску, — холодно говорит Саске. — Со мной не будет хорошо. Никогда. Особенно тебе. — Так мне и надо, — отвечает Наруто почти шёпотом, как будто принимает заключение.

***

Саске и Наруто возвращаются в круг света. Они идут рядом — нога в ногу, синхронизированы болью, но рука в руке. Каин встаёт первым, принюхивается, медленно машет хвостом. Обито поднимает бровь, Итачи внимательно смотрит, не вмешиваясь. Шисуи отводит взгляд, боится сломать хрупкое равновесие. Они садятся у костра, рядом. Наруто вжавшись плечом в Саске — и в этом нет позы, он держится за него, чтобы не соскользнуть обратно в бездну. Песок тёплый, искры вспыхивают в темноте, кто-то жарит маршмеллоу, кто-то подливает алкоголь, но вечер замирает — как перед чем-то важным. Наруто замечает, что у костра лежит гитара. Он слабо улыбается, полагая, что Шисуи притащил её ради лирической пьянки. Но затем происходит то, чего он не ожидал. Саске тянется к гитаре. Берёт её уверенно, без бравады. Словно делает это не в первый раз. Пальцы ложатся на гриф, давно помнят струны. Он смотрит на Наруто. Долго. В этом взгляде — всё, что он не говорил, всё, что так и не смог сломать в себе. Он ударяет по струнам, звук расплетается в тишине дрожащий, хрупкий, но уверенный. Щёлк — настройка. Щёлк — вдох. Наруто почувствовал, как напрягся каждый нерв. Он не верил, что Саске будет петь. Но Саске посмотрел прямо на него — взглядом, от которого оттаивает даже мёртвое. И начал. Первые аккорды — тёплые, хриплые. Голос — ниже, чем обычно. Сдержанней. Как будто он выдыхал боль, пропитанную солью моря. — I saw you standing there, Sandy blonde hair, the way it came tumbling down, Just like a waterfall. And if you need a light, I'll be the match to your candle My darling, I'm ready, to burst into flames for you. Наруто закусил губу. Песок под ногтями, дрожь в грудной клетке, что-то сжалось и не отпускало. Саске не отводил глаз. Ни на миг. Он пел не в круг — он пел в одну точку. В Наруто. — I was just coasting till we met, You remind me just how good it can get. Пальцы Саске переходят к припеву, он чуть замирает. Каждое слово — как шаг в пропасть, в признание, в то, чего он не умеет произносить напрямую. Но сейчас — может. — Well I've been on fire, dreaming of you, Tell me you don't — it feels like you do, Looking like that, you'll open some wounds. How does it start? And when does it end? Only been here for a moment, but I know I want you, But is it too soon? To know that I'm with you… There's nothing I can do. На словах «I’m with you» у Наруто перехватило дыхание. Каждая строчка — как поцелуй, от которого режет. Как взгляд на старую рану, которую сам же и оставил. Итачи замирает. Шисуи прячет глаза в сторону. А Микото будто бы вытирает дым с лица, хотя на самом деле — слёзы. А Саске… просто продолжал играть. Пока Наруто не зажмурился — и не заплакал, не прячась. Наруто слушал, как звучит голос Саске, нечто, от чего разламываются кости в груди и становится невозможно дышать. Он пел красиво. Даже не просто красиво — опасно красиво. Чисто. Так, будто всё, что он не сказал словами, — он выплёвывал аккордами. И в каждом вибрато, в каждой нотке на струнной грани была вся его вина, вся боль, вся невозможность быть ближе, чем они могли себе позволить. Словно из него вырывали шрамы и строили из них музыку. Когда песня закончилась, повисла тишина. Оскорбительно плотная. Микото хлопает в ладони: — Сын… ты давно не играл. В её голосе — не упрёк, а тоска. Радость. Печаль. Обито, сидящий рядом, улыбается и кивает: — А ты не растерял… чёрт. Даже лучше, чем в прошлый раз. Саске не отвечает. Просто чуть склоняет голову — как будто принимает аплодисменты. Пальцы снова ложатся на гриф. Щелчок. И ещё. Он играет дальше. Что-то новое, чуть светлее, но не менее острое. Без слов. Только гитара. Только ветер, костёр и треск сосновых иголок в пламени. А Наруто сидит рядом и чувствует, как внутри него что-то… оттаивает. Пока Саске играет, он снова влюбляется. Не в лицо. Не в голос. А в человека. В разрушенного, сложного, бессовестного, но своего. Словно впервые. Словно снова. Словно единственный и не последний раз.

***

Музыка стихла, тишина расползлась по кругу, но ненадолго — кто-то, кажется, щёлкнул колонкой и заиграла какая-то старая летняя мелодия. Из тех, под которые на секунду забываешь, что ты разбит. Саске отложил гитару, в ту же секунду Яхико оказался у него на коленях нахальный, доверчивый, без стыда. Без паузы, без запроса, как котёнок, которому всё дозволено.Он влез в него взглядом, бесстыжим, пронзительно нежным, как будто Саске был не человеком, а солнцем и Яхико готов был сгореть, лишь бы не отвести глаз. Саске подцепил со сковородки кусок мяса и сунул Яхико прямо в рот, не задумываясь. Яхико засмеялся, жуя, потом ткнул пальцем на овощи и Саске, не успев среагировать, уже кормил его ими. — Тебе в следующий раз кого-то постарше выдадут, — тихо буркнул Шисуи, проходя мимо, — А то у нас тут уже педсовет начнёт шептаться. — Заткнись, — бросил Саске, но угол его рта дрогнул. Шисуи не остановился, наоборот — подкинул в воздух банку с пивом и поймал на лету. — Ну что, Учихи, у нас вечеринка или поминки? В ответ — общий смех, кто-то зааплодировал. Кто-то — кажется, Обито — включил трек погромче. На заднем фоне вдруг что-то шлёпнуло. Секунда — и в Итачи влетела струя холодной морской воды. Он моргнул. Затем резко обернулся — и уже со смехом врезал в Обито из детского водяного пистолета. — Тебе конец. — Я женат! У меня ребёнок! — крикнул Обито, отпрыгивая. Итачи погнался за ним по песку, просто парень, которому снова семнадцать и который смеётся, будто внутри него впервые за долгое время открылся воздух. Рин, сняв сандалии, пустилась в пляс, босиком, поднимая подол лёгкого платья — ткань шуршала и играла с воздухом. Её движения были беззаботны, она искала спасение в каждом обороте, в каждом взмахе руки. — Микото, ты со мной или ты уже старая? — Я не старая, я пьяная! — хохотнула Микото и выпив ещё вина, присоединилась. Её смех раскатился мягко и, опрокинув рюмку, она подчинилась ритму, присоединилась к танцу, забыв про всё, кроме этого момента. Каин в это время незаметно — почти по-кошачьи — крался к общему столу. Он с филигранной ловкостью тянул язык к тарелке с курицей, затем — к миске с рисом, словно каждый кусочек был добычей в охоте, каждый миг — маленькой победой. Наруто наблюдал за этим тихим набегом и не мешал — Каин заслужил эту победу без вопросов. Рядом стоял Мадара — его фигура казалась тяжёлой, как сама тьма, в которую он погружён. Наруто подошёл, ещё чувствуя вкус песни, который эхом отдавался где-то глубоко внутри, заставляя грудь болеть и трепетать одновременно. — Красиво было, — сказал Мадара, не глядя. — Он умеет любить молча. — Он умеет разрушать так же, — тихо ответил Наруто. — Ты не выглядишь слабым, — сказал Мадара. — Но всё время падаешь в тех, кто не подхватит. Почему? Наруто пожал плечами, вес его ответов был слишком велик для слов. — Наверное, потому что если они вдруг подхватят — это значит всё. Мадара кивнул. — Мы все горим по-разному. Главное — не стать тем, кто тушит чужие огни. Наруто сел, затянулся дымом сигареты — тяжёлым, как мгновение, что застряло между прошлым и настоящим. Его взгляд скользил по людям, живым и пульсирующим, смех их рвался и лился, как искры в ночи, звеня и переливаясь — пели, танцевали, как будто пытаясь согреться от собственных холодов. Шисуи рассказывал какую-то нелепую историю, голос его игриво ломался и круг взорвался хохотом — горьким, сладким и настоящим. Саске смотрел на него — не жёстко, не с болью, а просто — взглядом, который держит на плаву, не даёт утонуть в шторме. И Наруто вдруг понял, что до утра ещё нескончаемые часы и в этих часах будет ещё музыка. Еда, украденная Каином, плеск воды, который разбивает тишину на мириады капель и смех — тот самый смех, что не стирает боль, а делает её чуть легче, чуть терпимее. А рядом — ветер, костёр, морская соль на губах. И жизнь. Такая, какая она есть: хрупкая, глупая, живая.

***

Они вернулись с виллы три дня назад. И всё это время: смех, алкоголь, дым мяса, уставшие голоса, которые наконец звучали свободно. Кожа пахла солнцем. А теперь — шоссе. Весна. Всё цветёт, разгорается красками, словно природа решила кричать о жизни вопреки всему. Саске за рулём Tautara, солнечный свет ложится на его скулы, скользит по зеркалам. Покой на его лице не выглядит неестественным — как будто он снял с себя весь прежний металл, оставив только сердце, обёрнутое в кожу. Он ничего не говорит. Просто едет. Наруто рядом, с Каином, который улёгся между сиденьями и храпит себе под нос. Он смотрит в окно, где мир мчится мимо, переливаясь домами и шуршащей зеленью. Слишком хорошо знает: если Саске молчит, значит — что-то задумал. Мимо проносятся дома. Потом — холмы. Наруто напрягается. Поворачивает голову. — …Ты везёшь меня в дом семьи? Саске поворачивает голову. И медленно, с ленцой и искрой под кожей губ, отвечает: — Может быть. Машина едет дальше. Проезжают дом Учих, с чёткими линиями и воспоминаниями, от которых хочется рвать с мякотью. Саске не сбавляет ход — но через пару сотен метров резко тормозит. Выключает двигатель. Поворачивается. — Сюрприз. У Наруто всё внутри превращается в камень. Он сжимается до состояния точки, сжав плечи и кулаки, будто тело хочет исчезнуть, стать менее заметным. Потому что сюрпризы от Саске никогда не бывают простыми. Потому что мозг уже фиксирует холодную уверенность — что в этом повороте скрыта смерть или что-то, что обязательно разорвёт на части. Саске достаёт из бардачка широкую, алую ленту — словно снятую с подарка, который никто не решался раскрыть. Он смотрит на Наруто и этот взгляд — тихий вызов, обещание неизведанного — затем приближается, завязывает ленту на его глазах. Плотно, чтобы преградить путь всему, кроме того, что должно быть видимым в душе. Слышится щелчок открывающейся водительской двери, затем пассажирской. Наруто вытягивает руку, ища пальцы. Находит. Хватает. Кожа Саске — тёплая, уверенная. Они идут вместе. Шаги — глухие, прерывистые. Камни под ногами, потом гравий. Потом — что-то деревянное, мягкое, скрипящее. Каин шмыгает рядом, носом улавливая незримое. Звук открывающейся двери. Звук ботинок — по дереву. Потом — эхо. — Почти, — говорит Саске. Они идут дальше. Потом — остановка. Наруто чувствует, как Саске подходит ближе. Пальцы касаются затылка. — Готов? — …не знаю. Саске развязывает ленту. Она падает в его руки. И Наруто видит. Дом. Пустой, но большой. Светлый. Не новодел, но с историей, будто он просто ждал, когда сюда войдут те самые. — …что это? — Наруто шепчет. Саске встаёт напротив. — Нашим чудищам нужна берлога. Своя. Пауза. — Эта — наша. Можешь делать тут всё, что хочешь. Даже разрушить всё к ёбаной матери. Я не против. Наруто стоит, мешкая, будто ему снова восемь и он зашёл не в тот подъезд. Он не привык. Он не умеет принимать. — Саске… — дыхание застревает. Саске подходит и его рука, тёплая и спокойная, берёт Наруто за кисть, притягивая к себе, к центру вселенной. Из кармана брюк выпадает маленькая коробочка. Цвет её — как глаза Наруто. Холодный, глубокий синий с оттенком фиалетового. Наруто не двигается. Сердце вылетает в небо. Руки дрожат. Колени сдаются. Саске открывает коробочку. Там — два кольца. Белое и чёрное. Как равновесие. Он достаёт белое. Без слов. Надевает его на палец левой руки Наруто, где вьются узоры фиалки до самого плеча, где шрамы, татуировка, смерть и любовь. На кольце — выгравировано: Tenshi. Саске берёт второе кольцо — чёрное. На нём подпись — Enma. Он поднимает глаза. И в голосе — не пафос, а тишина, в которой всё ясно: — Может это… — Обменяемся душами? — завершает Саске. Наруто бросается в него. Не обнимает — врастает. Целует лицо, шею, губы, вжимается в грудь. Хочет войти под кожу, стать частью, слиться. У них теперь есть дом. Для чудищ. Тенши — значит ангел. А Энма — дьявол.

***

В доме — пусто. Пахнет ожиданием. Каин зевает и куда-то уходит, растворяясь в воздухе, будто всё понимает. Наруто стоит с кольцом на пальце. Пальцы чуть дрожат. Губы приоткрыты. Он не может смотреть на Саске — только чувствует, как воздух между ними гудит. Саске смотрит на него спокойно. Как человек, который уже давно принял всё — и огонь, и боль и эти глаза, полные тревоги и желания умереть, но не одному. Он делает шаг ближе. Касается щеки — кончиками пальцев. Так нежно, как будто эта щека — последний лепесток в мире. Наруто не выдерживает. Поддаётся. Их губы встречаются — тихо, почти невинно. Обычный поцелуй, который просто «я здесь». Но во второй уже нет терпения. Только нужда. Он тлеет. Изнутри — с каждым касанием, с каждой гравировкой на кольце, с каждым миллиметром пальцев, что блуждают по его коже. Пламя не обжигает, но выжигает. Сердце бьётся так громко, что кажется — Саске его слышит. Саске знает, как надо. Он гладит — там, где слишком остро, придавливает — там, где нужно остановить бег мыслей. Пальцы — на шее, на пояснице, в волосах. Понимающий нажим. Грубость. Наруто роняет его имя шёпотом. — Саске… Его спина касается пола. Дерево под ними холодное, но это только подогревает. Саске не торопится. Он исследует. Пальцы скользят по рёбрам, оставляя следы. Губы касаются ключицы, зубы слегка зажимают кожу — не кусают, просто отмечают. Наруто дышит прерывисто, губы приоткрыты, глаза полузакрыты. Он не сопротивляется. Не пытается ускорить. Просто принимает — каждое прикосновение, каждый вздох, каждый взгляд Саске, который прожигает его насквозь. Никаких реплик. Только дыхание, хрип, звуки кожи о кожу, мира, который на мгновение исчез. Это не про секс. Это про слияние. Про то, как границы между телами стираются, как Саске входит не только в его плоть, но и в саму кровь, в кости, в душу. И всё по-чудовищному. Наруто хватает его за плечи, пальцы впиваются в кожу. Губы на шее. Язык в ухе. Зубы на соске. Наруто стонет, выгибается, но Саске не даёт ему уйти. Он держит. И Наруто любит это. Любит, не за тишину после, а за сам рёв ветра, за удары волн, за то, как земля уходит из-под ног. Саске это знает. И потому — не щадит. Саске медленно снимает футболку с Наруто, разворачивает последний подарок на земле. Ткань скользит по коже с шелестом, обнажая тело. Язык скользит по груди — горячий, влажный след. Поцелуй на скуле — лёгкий, почти невесомый, но от него по спине бегут мурашки. Ладонь в волосах — тянет, заплетает пряди между пальцев и Наруто зажмуривается. — Если бы меня спросили… — произносит Саске, — …хотел бы я отмотать время, вернуться и никогда с тобой не встречаться… — …я бы всё равно сделал это снова и снова. Наруто смеётся. — Заболел бы? Саске не отвечает сразу. Вместо этого он целует его губы, лижет, пробуя на вкус, ловя каждый прерывистый вздох. — …и заразил бы тебя. Наруто тянется к нему, пальцы скользят по пуговицам рубашки, расстёгивают одну за другой. Кожа Саске под ладонью горячая, с шероховатостями старых шрамов. Он проводит по ране, намеренно надавливает и Саске вздрагивает, шипит сквозь зубы — но не отталкивает. Наруто наклоняется, целует шов, слизывает каплю крови. — Я тебя бесконечно ненавижу. Его губы перемещаются на шею, зубы слегка впиваются в кожу. — …но очень сильно люблю. Саске тянет его вниз и Наруто падает на него всем весом — их тела сталкиваются с глухим стуком, кожа к коже, пот к поту. Все его нервы горят там, где касается Наруто. Он лежит распластанный, позволяя Наруто исследовать каждый сантиметр. Губы Наруто скользят по его груди, оставляя мокрый след, который тут же охлаждается на воздухе. Язык обводит сосок, заставляет его затвердеть, а зубы слегка зажимают — Саске вздрагивает, его пальцы впиваются в волосы Наруто, но не отталкивают, а прижимают ближе. Наруто движется ниже, его язык рисует линию по напряженному прессу, останавливается в углублении пупка, заставляет мышцы Саске дрожать от напряжения. Он расстегивает ширинку неторопливо, пальцы слегка дрожат — не от неуверенности, а от предвкушения. Когда он целует лобок, Саске резко вдыхает. Его член уже твердый, выгибается к животу, на головке блестит капля влаги. Наруто сплевывает на ладонь, смазывает его, наблюдая, как веки Саске дрожат, как его челюсть напрягается, когда он проводит языком по самой чувствительной части. Саске не издает звуков, но его дыхание стало прерывистым, живот поднимается и опускается быстро-быстро. Он смотрит вниз сквозь полуприкрытые ресницы и в его взгляде столько голода, что Наруто чувствует, как от этого взгляда по его спине бегут мурашки. — Я твоё ничто, — шепчет Наруто, облизывая головку снова, наслаждаясь тем, как Саске наконец теряет контроль, как его пальцы сжимаются в его волосах, как его бедра слегка приподнимаются в немом требовании. Но Наруто не торопится. Он хочет растянуть этот момент, когда Саске почти его, но еще не совсем, в обсидиановых глазах напротив проглядывает что-то дикое, ненасытное, что-то, что принадлежит только ему. Наруто отстраняется и сбрасывает с себя последние остатки одежды — штаны и трусы падают на пол, отлетая куда-то в темный угол. Он возвращается к Саске, его тело теперь полностью обнажено, кожа покрыта легкой испариной, мышцы напряжены от желания. Он встает параллельно Саске, их животы почти соприкасаются, а между ними — твердый, пульсирующий член Саске, горячий и влажный от слюны Наруто. Рука Саске — в жилах вен, в чернилах шифров, в шрамах — скользит по его бедру, медленно, запоминая каждый изгиб. Пальцы сжимают плоть ягодицы, оценивающе, почти грубо, а затем — резкий шлепок. Наруто вздрагивает, кожа под ладонью Саске вспыхивает алым, жар растекается волной. Саске подносит пальцы к своим губам, сплевывает на них — слюна блестит в тусклом свете, тянется нитями. — Моё, — подтверждает Саске. Его пальцы находят анус Наруто, кружат, надавливают — сначала легко, потом глубже, внутрь. Наруто стонет, но звук приглушенный — потому что его рот заполнен членом Саске, глубоко, до самого горла. Он давится, слюна стекает по подбородку, но не отстраняется. Его тело принимает — и пальцы, и член, и эту жгучую, невыносимую близость. Саске двигает пальцами, растягивает, готовит, каждый толчок резкий, попадающий в то место, от которого Наруто выгибается, сжимает веки, хватается за бедра Саске. — Ты очень красивый, — делает комплимент Саске. Наруто не может ответить — он подавлен, переполнен, он где-то там. Наруто берет в рот до упора, подавляя рвотный рефлекс, чувствуя, как член Саске упирается в самое горло. Его глаза слезятся, но он не отступает — только глубже, еще глубже, пока ноздри не касаются лобка, пока все его существо не заполняется этим мускусным запахом, этим вкусом соли и кожи. Когда он наконец отстраняется, с громким влажным звуком, по его подбородку стекает слюна. Губы горят, язык онемел, но в груди — лихорадочное возбуждение. Он подается вперед, его спина выгибается дугой, а ягодицы напряженно приподнимаются — вызов, мольба и предложение в одном жесте. Кожа на его пояснице покрывается ознобом, когда холодный воздух касается влажного от слюны и пота тела. Саске встает во весь рост. Брюки падают на пол, освобождая напряженную плоть, уже готовую к вторжению. Он подходит вплотную, ступни касаются ног Наруто, передавая дрожь по цепочке: пол — тело — душа. Его рука впивается в золотые волосы, наматывает пряди на кулак и дергает — не сильно, но достаточно, чтобы шея Наруто обнажилась, мышцы натянулись. Губы Саске прижимаются к пульсирующей жиле, зубы скользят по коже. Когда он разворачивает голову Наруто, их рты сталкиваются как враги на поле боя. Поцелуй лишен всякой нежности — это стык зубов, железа крови, борьба за воздух. Наруто отвечает с яростью, кусает губу Саске до онемения, пока вкус меди не заполняет рот. Саске отрывается первым. Ниточка слюны тянется между ними, блестит на свету. Губы Наруто распухли, искусаны, красные как гранатовая мякоть. Ладонь Саске прижимает его к полу, заставляя прогнуться еще сильнее. Правую ягодицу он сжимает в грубом захвате, кожа белеет между пальцами, затем розовеет, когда кровь приливает обратно. Плевок падает прямо между ног, теплый и липкий, стекает по промежности. Саске проводит головкой члена по этому месту, смешивая жидкости, затем — Входит. На всю длину. Наруто вскрикивает, ногти впиваются в пол, но тело уже принимает, раскрывается, обволакивает, будто всегда знало эту форму. Саске не дает передышки. Его бедра бьют в ответ. Глухой звук кожи о кожу смешивается с хриплым дыханием, прерывистыми стонами, скрипом половиц. Он наклоняется вперед, грудь прижимается к спине Наруто, зубы впиваются в плечо. Саске не отпускает. Даже когда Наруто выгибается под ним, когда пальцы сжимаются в узел, когда голос срывается на дыхание, на беспомощные «ещё». Кольца блестят на пальцах. Белое и чёрное. Свет и тьма. Солнце и луна. — Не сбежишь теперь, — говорит Саске, лбом прижимаясь к виску Наруто. Наруто улыбается, блаженно и радостно. — Как и ты. Мир за стенами может рухнуть. А здесь — останется. Дом. Тело. Душа. А всё, что между — зовётся любовью.

***

Наруто выходит на улицу босиком. В футболке — чужой, чуть растянутой на вороте, пахнущей Саске. Солнце режет глаза, ещё не злое — щекочущее, почти весёлое. Воздух пульсирует запахами: набухшими почками, мокрой пылью, зелёными стеблями, что тянутся из земли так же жадно, как он — к жизни. Он идёт вдоль невысокого забора. Гравий под ступнями тёплый, шероховатый. Каин появляется из ниоткуда — как всегда — и не глядя, прижимается боком к ноге. Ветер колышет траву на холмах, шумит ею. Внезапно из-за склонов выныривает чёрная громада ангара. Гараж. Настоящий, с душой. Наруто замирает. Сначала — от дикой нежданности. Потом — от узнавания. Он делает шаг вперёд, сердце бьётся неравномерно. Над входом висит простая вывеска. ENMA. Как? Он даже не успевает сформулировать это «как», потому что дверь ангара со скрипом и грохотом распахивается — и в лицо летят конфетти, шарики, хлопушки. Воздух хлопает радостью. — Да здравствует муж и муж, — орёт Шисуи, стоя на капоте Shelby. — Живите долго, отвратительно и вместе. Наруто стоит, весь в бумажках, ошеломлённый. На ресницах — блёстки. В груди — что-то горячее, пугающее, родное. Он хлопает глазами. Запахи обжигают: бензин, пыль, старое железо, карамельная пропитка тортов и — всё это вперемешку, как чужие судьбы, сцепленные в одно место. Пол наэлектризован шагами, воздух дрожит. А в гараже уже — все. Микото — в алом платье, слишком ярком для ангела. Она машет, сжимая фужер так, будто в нём не шампанское, а огонь. Подмигивает — дерзко. Итачи — рядом, с бутылкой шампанского в руке и кажется, что пальцы у него хрупкие, но способные удержать целый мир. Он молчит. Но глаза — нет. Они светятся, блестят. Яхико уже успел разрисовать бок машины фломастером. Одно слово. Пять букв. «Семья». Буквы кривые, неровные, но живые, как его смех, как его зубы в шоколаде, как его счастье, которое он ещё не разучился чувствовать. Обито и Рин стоят, обнявшись. Они не говорят. Просто держатся друг за друга так, как будто любовь — это простое, очевидное действие: взять. прижать. не отпускать. В их взгляде — наивная вера, что боль можно пережить, если дышать в такт. Мадара — в чёрной рубашке, будто собирался на похороны, но пришёл на рождение. Его бокал чуть дрожит. Он поднимает его медленно, будто тост — это оружие. — Пусть будет дом. И пусть будет крепкий. Хотя бы на пару землетрясений. Всё внутри щёлкает. На место встал позвоночник, воздух наполнился смыслом, в груди стало тесно, потому что туда впихнули слишком много света. Потому что они — здесь. Потому что теперь это — навсегда. Даже если всё сгорит. Даже если завтра всё рухнет. Сегодня — дом. Сегодня — любовь. Сегодня — можно жить. На Shelby натянут огромный бант. Его спутница. Старая краска облезла, как шелуха с ненужных слов. Царапины — не дефекты, а история. Торчащие провода похожи на вены, вывернутые наружу — проводники боли, разрыва, силы. Это не просто металл. Это — плоть. Это — душа. Это — он. Железо, которое почти умерло, но всё ещё дышит. Машина, которую можно воскресить, как он когда-то хотел воскресить себя. И, конечно, Саске — он заходит последним. Просто становится рядом. Ничего не говорит. Только смотрит. Как будто спрашивает: понял или нет? Наруто не может пошевелиться. Глотает воздух. Он даже не понимает, дрожит ли он от счастья или от ужаса, что сейчас всё исчезнет. — Эй, — говорит Шисуи, подпрыгивая. — Здесь будет ремонт. Мы всё вместе сделаем. — Даже я, — говорит Итачи. — Я умею держать гаечный ключ. Иногда. — Я сварщик по призванию, — добавляет Обито и подмигивает. Шампанское уже летит в потолок. С глухим хлопком. Пена стекает по бутылке, по пальцам. Кто-то включает музыку — резкую, весёлую, неправильную, как всё, что было до этого. Яхико тащит Каина на импровизированный танцпол — собака не возражает, лапы стучат по полу, будто отбивают ритм новой жизни. Рин хлопает в ладоши в такт, с какой-то почти священной нежностью. Как будто благословляет этот момент. Шарики лопаются с хрустом, как выдох. Пластиковые бокалы звенят на капоте Shelby и Наруто не говорит «осторожно», не думает «что вы делаете». Он просто стоит — и вдыхает. Смеётся. Громко, легко, срываясь. И вливается. В круг. В огонь. В хаос. В эту реальность, где всё всё ещё пахнет мечтой, но она уже не иллюзия. А Саске — рядом. Тень. Суть. Он не говорит: «Ты мой.» Он не говорит: «Я сделал это ради тебя.» Он просто знает. Наруто дышит. А значит — всё получилось.