Счастливые тоже плачут

Я в глазах твоих видел снег в океане

Мы чужие с тобой, и другими не станем

Так пускай всё растает, течёт между пальцев

Я тебя отпускаю, и не возвращайся

***

Истерика Чимина на улице была настолько сильной, что Сокджину с трудом удалось завести его в квартиру. Сокджин метался по гостиной, его собственные руки дрожали. Он пытался прижать брата, гладить его по спине, шептать утешения, но Чимин не слышал, не чувствовал. Он был в другом измерении, запертый в клетке собственных флешбеков. Отчаяние подкатило к горлу Сокджина комом. Он был сильным, он всегда знал, что делать. Но сейчас он сам чувствовал себя беспомощным мальчишкой, который снова не смог уберечь самого дорогого человека от встречи с прошлым. Дрожащими пальцами он набрал номер Мин Юнги, единственного, кто сейчас мог понять глубину происходящего с его братом. —Юнги, это Сокджин… — его голос сорвался, звучал сипло и неестественно. — Чимин… он здесь, с ним плохо. Чонгук… он пришёл. Я не знаю, что делать… — он ненавидел эту слабость в своём голосе, но ничего поделать не мог, его знобило от нервов. — Скоро буду, — ответил на том конце спокойный глубокий голос. Ни единой ноты удивления или паники. Просто констатация. И в этом была такая мощная, незыблемая уверенность, что Сокджин смог наконец сделать полный вдох. Когда психолог вошёл в квартиру, Чимин уже не рыдал, а лежал на диване накрытый пледом, беззвучно плача и вздрагивая. Его ванильный запах был едким и испуганным, но в тоже время казалось, что альфа принёс с собой не просто холод ночного воздуха, а часть той стабильности, что исходила от него. В своём элегантном тёмном пальто и коричневом свитере он выглядел как якорь в бушующем море. Альфа сразу, не говоря ни слова, подошёл к дивану, где находился омега. Он не хватал Чимина, не тряс его. Он просто опустился на колени рядом, чтобы быть на одном уровне с ним. —Чимин, — его голос был тихим, но обладал странной силой проникать сквозь стену паники. — Ты в безопасности. Со мной, здесь Сокджин. Никто больше не причинит тебе боль. Он говорил медленно, повторяя простые, успокаивающие фразы. Его запах, чистый, древесный сандал, начал медленно, но верно вытеснять едкую ваниль страха. Он не давил, а обволакивал, как тёплое одеяло. Достав из кармана маленький флакон, он капнул успокоительное Чимину под язык. —Это поможет телу расслабиться. Ты в безопасности. Ни о чем не думай и поспи. Хорошо? Чимин не ответил… Прошло полчаса. Судороги постепенно стихли, дыхание выровнялось. Омега, обессиленный, погрузился в глубокий, исцеляющий сон. Его лицо, искажённое болью, наконец разгладилось. Сокджин, наблюдавший за этим, стоял прислонившись к косяку, и чувствовал, как его собственные колени подкашиваются от свалившегося напряжения. —Чаю? — прохрипел он, сжимая кулаки, чтобы скрыть дрожь. — Я… я могу приготовить ромашковый чай. Юнги поднял на него взгляд. Его глаза были тёплыми и понимающими. —Будет прекрасно, Сокджин. Я думаю, он нужен нам обоим. Пока чайник закипал, Сокджин молчал, собираясь с мыслями. Юнги сидел молча, из-под тишка разглядывая этого сильного и красивого омегу. Он терпеливо ждал, когда Сокджин заговорит. Но стоило им сесть за стол с двумя дымящимися чашками, как плотина прорвалась. Не рыданиями, а словами. Тихой, монотонной исповедью, обращённой в полумрак кухни. — Я должен был его защитить, — начал он, не глядя на Юнги. — С самого детства… когда родители погибли, я дал себе слово, что он никогда больше не будет плакать. Что я всегда буду между ним и всем плохим в этом мире, — он сжал свою чашку так, что пальцы побелели. — А сегодня… сегодня я видел, как он разбивается на куски прямо у меня на глазах, и я ничего не мог сделать. Я его старший брат. А чувствую себя беспомощным ребёнком. Он не жаловался. Он просто… Хотел выговориться кому-то, сбросить невидимый груз, который нёс на плечах годами. И Юнги слушал. Не перебивая, не давая советов. Просто слушал, и его присутствие, его спокойный запах сандала были тем необходимым, что давало понять омеге, что не нужно постоянно быть скалой, иногда можно и нужно быть простым омегой и показывать свои слабости. Они проговорили несколько часов. О Чимине, о страхах Сокджина, о долге и любви. Сокджин и не заметил, как ночь за окном стала густой и непроглядной. Он посмотрел на часы и ахнул. — Боже, уже три! Я задержал вас до утра… — Сокджин с сожалением провёл рукой по волосам, внезапно осознав, что до утра осталось совсем ничего, а завтра, точнее уже сегодня, им обоим на работу… Юнги мягко улыбнулся, поднимаясь. Ведь он тоже, слушая Сокджина, потерял счёт времени. Его тёплый, сандаловый запах смешался с лёгкой ноткой вечерней усталости и морским бризом. — Иногда самые важные сеансы бывают не в кабинете, — сказал он, и его взгляд был не профессиональным, а по-человечески тёплым и понимающим. — И, Сокджин… Думаю, мы можем перейти на «ты». И если что, звони. В любое время. Днём или ночью, — он сделал небольшую паузу, глядя в карие глаза омеги. — Не только из-за Чимина. Если тебе самому будет тяжело, или просто захочется поговорить. Он произнёс это просто и искренне, без намёка на формальность. Это было предложение не врача, а человека, который увидел за сильным фасадом уставшую душу и протянул руку без раздумий. Сокджин почувствовал, как в груди что-то сжалось, не больно, а наоборот, как будто с него сняли ещё один невидимый камень. Он кивнул, словно заключив молчаливое соглашение. — Спасибо… Юнги. Дверь закрылась и в квартире воцарилась тишина. Сокджин устало пошёл на кухню, чтобы помыть чашки. Его взгляд автоматически скользнул в сторону комнаты брата, и сердце сжалось от привычной, острой вины. «Он там один, сломленный, а ты тут…» Он взял со стола кружку, из которой пил Юнги, чтобы отнести к раковине, и вдруг замер. В кухне витал хорошо уловимый, но стойкий шлейф альфы смешанный с его собственным. Этот неожиданный, странно гармоничный аромат на мгновение вырвал его из петли самобичевания. Он напомнил о только что пережитом моменте понимания, о тихой поддержке, о том, что он, Сокджин, тоже может быть не только скалой, но и человеком, которому нужна опора. Но тут же волна стыда накатила с новой силой. Разве он имеет право чувствовать это мимолётное утешение, эту искру чего-то нового, когда его брат спит в соседней комнате, разбитый и беспомощный? Улыбка, готовая была тронуть его губы, замерла и погасла. Вместо неё он сжал кружку так, что костяшки пальцев побелели. Он резко, почти швырнув, поставил её в раковину. Звякнув, она ударилась о металл. Нет. Сейчас не время. Не для этого. Он глубоко вздохнул, снова собрав вокруг себя привычные, как доспехи, заботу и ответственность. Повернулся и твёрдыми шагами направился к комнате Чимина. Его место было там. Всё остальное, каким бы заманчивым оно ни казалось, должно было подождать. Но даже когда он уже сидел рядом со спящим братом и поправлял одеяло, тот странный, смешанный запах всё ещё стоял в воздухе, как тихий, навязчивый намёк на возможность другой жизни.

***

На следующее утро, убедившись, что Чимин спит, Сокджин вышел на балкон. Холодный воздух обжёг лёгкие. Он достал телефон и набрал номер, который не набирал годами. —Привет, Тэян. Мне нужна помощь, — и его голос был низким и стальным. — Один человек, его зовут Чон Чонгук… В общем, ему нужно… твёрдо объяснить, что значит слово «нет». Чтобы запомнил надолго. Чтобы боялся даже смотреть в сторону моего брата. Он выслушал короткое «понял» и положил трубку. В его душе не было места сомнениям. Только холодная, праведная ярость защитника. Если Чонгук не понимает слова, значит придется действовать другим способом.

***

Спустя несколько дней после того злополучного вечера, Чонгук шёл домой затемнёнными переулками. Деловая встреча закончилась ничем, его репутация трещала по швам, партнёры отворачивались, будто зная о том, что он совершил. Он не заметил, как из тени вышли трое. Они двигались молча и профессионально. Первый удар пришёлся по почкам, сбив с ног и вышибив воздух. Он не успел даже крикнуть. Ему грубо заломили руки за спину, прижав лицом к холодной кирпичной стене. — Слушай сюда, мажор, — сиплый голос прозвучал прямо у уха. — Передаём тебе послание один раз и навсегда, поэтому слушай внимательно. Держись подальше от Пак Чимина. Не смотри в его сторону, не дыши в его сторону. Ты понял? Чонгук попытался вырваться, но получил жёсткий удар кулаком под ребро. Боль пронзила всё тело, стало трудно дышать. —Я… — он попытался что-то сказать, но его снова прижали к стене. — Молчи. Ты уже достаточно наговорил. Запомни этот урок, ублюдок. Удары посыпались градом по рёбрам, по спине, по лицу. Быстро, безжалостно, без лишнего озверения, но так, чтобы потом в туалет ходил кровью. Чистая работа. Когда они его отпустили, он рухнул на асфальт, хватая ртом воздух. Никто не подошёл помочь. Он дополз до своей квартиры, как раненое животное, не став вызывать ни скорую, ни полицию. Стыд и ярость жгли изнутри больнее синяков. Он зализывал раны в одиночестве, глуша боль и унижение дешёвым виски, которое жгло разбитую губу.

***

Тем временем Чимин погрузился в пучину апатии. Казалось, все слёзы были выплаканы, все эмоции сожжены в том кошмаре у подъезда. Он перестал бегать. Перестал выходить на улицу. Он лежал в своей комнате, уставившись в потолок, и дни сливались в один серый, безразличный комок. Его ваниль стала прозрачной и безжизненной, как пыль. Он ходил к Юнги, но говорил мало, отвечая односложно. Казалось стены, которые они с таким трудом начали разбирать, снова выросли став выше и неприступнее. Но даже самая тёмная ночь кончается рассветом. Однажды утро было на удивление солнечным. Яркий, почти наглый луч пробился сквозь шторы и упал Чимину прямо на лицо. Он зажмурился, пытаясь отвернуться, но луч преследовал его. И в этой настойчивости было что-то… вызывающее. Он лежал и смотрел, как в луче света танцуют пылинки. Вспомнил лицо Чонгука в тот вечер, но не с любовью, а с отвращением. И вдруг, с кристальной ясностью, в его голове щёлкнуло.

«С меня хватит!»

Такие простые слова. А на деле, как удар молота. Хватит. Хватит позволять этому человеку, этому… Мудаку, решать, буду ли я жить, буду ли я дышать. Пошёл он в задницу. Со своей «любовью» и своим жалким раскаянием. Он резко сел на кровати. Сердце забилось, но не от страха, а от чего-то нового… от гнева? Нет, от решимости. Он вышел в гостиную. Сокджин был там с кружкой кофе в руках, смотрел на него с тревогой. — Мини… Всё в порядке? — осторожно спросил он. Чимин посмотрел на него прямым, ясным взглядом, которого не было в нём неделями. —Нет. Но будет. Мы с тобой идём в салон. Я кардинально меняю цвет волос. А потом в спа. На массаж, на маски, на всё. Я заслужил быть счастливым и красивым. Скоро развод, и я буду свободен. Пора начинать новую жизнь. Сокджин не мог поверить своим ушам. Он видел не измождённое страданием лицо брата, а твёрдый, дерзкий огонь в его глазах. Это не могло не радовать. И, конечно, дела подождут, пока братья омеги будут наводить красоту.

***

Я чёрный маникюр сменю на красный цвет И потеряюсь в стробоскопах бессовестно А у меня к тебе вопросов больше нет Но о тебе мне, милый, много есть что сказать

Я поднимаю тост за своего бывшего! Какие обиды? Мы же взрослые люди Хочу пожелать всего наилучшего Но лучше меня в твоей жизни не будет.

Настал такой долгожданный день развода. Встреча была назначена в просторном, стильном кабинете адвокатской конторы с панорамными окнами, откуда открывался прекрасный вид на небоскрёбы Сеула. Солнце заливало комнату светом, контрастируя с мрачной целью визита. Хотя, если честно, не для всех она была такой уж и мрачной. Дверь открылась и вошёл Чимин. И Сокджин, сидевший рядом с адвокатом, на секунду замер. Это был не тот сломленный юноша из больницы. Это был молодой привлекательный омега, с приятным ароматом. На нём был изящный тёмно-красный костюм, который идеально сидел на его похудевшей, но подтянутой фигуре. Некогда светлые волосы теперь были насыщенного тёмно-рубинового цвета, и уложены в дерзкую прическу с асимметричной чёлкой, которая открывала высокий лоб и подчёркивала скулы. Тёмные очки скрывали его глаза, но не могли скрыть безупречное, ледяное спокойствие, застывшее на его лице. Он был похож на голливудскую звезду, приехавшую подписать контракт, а не на жертву, пришедшую на плаху. Чонгук вошёл следом через некоторое время и контраст был разительным. Он был в мятом пиджаке, его лицо покрывали жёлто-синие синяки, и он тоже был в солнцезащитных очках. Он шаркал ногами, пока шёл к креслу, и выглядел как побитая, затравленная собака. Его запах, некогда такой яркий и доминирующий, теперь был непривлекательным для омег, отдавая затхлостью старого виски и несбывшихся надежд. Поздоровавшись со всеми, он сел рядом со своим адвокатом и робко взглянул на Чимина. И замер. Он не мог налюбоваться омегой, что сидел напротив. Это был не его Чимин. Это было видение в тёмно-красном костюме, с новым цветом волос и выражением холодного превосходства. Боль, зависть и тоска сдавили ему горло. Он не смог сдержаться, слова вырвались сами, тихие и надтреснутые: — Ты… ты прекрасно выглядишь, Чимин. Чимин медленно повернул голову в его сторону. Тёмные стёкла очков скрывали его глаза, но не могли скрыть лёгкого, презрительного изгиба губ. Его взгляд скользнул по Чонгуку с помятого пиджака до синяков, скрывавшихся за очками, абсолютно безразличный, будто он разглядывал пятно на стене. — Спасибо, — его голос был ровным и безразличным. — Не сказал бы о тебе того же. Он тут же отвернулся, как будто только что отмахнулся от назойливой мухи, и продолжил беседовать со своим адвокатом и братом в одном лице, полностью вычеркнув Чонгука из своего пространства и, похоже, из жизни тоже. Удар пришёлся точно в цель. Чонгук почувствовал, как его собственное лицо горит под маской синяков и очков. В этом коротком, безразличном ответе было больше презрения, чем во всех криках и упрёках прошлого. Он сжал кулаки под столом, понимая, что потерял его окончательно. Навсегда. И самое ужасное было в том, что тот, кого он потерял, стал в тысячу раз ярче и сильнее, чем был с ним. Процедура развода и раздела имущества была быстрой и заранее обговорена. Адвокаты обменялись бумагами. Условия были жёсткими: Чимину отходила половина стоимости их некогда общей квартиры и солидная компенсация за моральный ущерб. Сумму озвучили, и она прозвучала как приговор. Но главным пунктом, висящим в воздухе тяжелее любого финансового обязательства, был запрет на приближение. Сокджин чётко и недвусмысленно озвучил условия: Чонгуку запрещалось приближаться к Чимину ближе, чем на пятьсот метров, пытаться выходить на контакт по телефону, через социальные сети или через третьих лиц. Любое нарушение грозило немедленным уголовным преследованием. От этого пункта Чонгук не отмахнулся безучастным кивком. Он сильнее вжался в кресло, его плечи сгорбились ещё больше, будто от этого невидимого, но прочного барьера, который только что воздвигли между ним и человеком, который когда-то был его мужем. Это была не просто формальность. Это был официальный, легальный конец. Лишь после этого, когда адвокат спросил, понимает ли он все условия, Чонгук молча и безучастно кивнул. Всё время, пока шла процедура, он не сводил с Чимина умоляющего взгляда. Он пытался поймать его глаза, вложить в свой взгляд всё своё отчаяние, всю свою, как ему казалось, неизменную любовь. Но тёмные стёкла очков были неприступной стеной. Когда настал момент подписать последний документ, Чимин снял очки. Его глаза были чистыми, сухими и абсолютно спокойными. Он посмотрел прямо на Чонгука, и в его взгляде не было ни ненависти, ни триумфа. Было лишь одно холодное безразличие. Он взял ручку и своим твёрдым, уверенным почерком вывел на бумаге своё имя. Пак Чимин. Больше не Чон Чимин. Чонгук, увидев этот взгляд, понял всё. Всё было кончено. Навсегда. Его плечи ссутулились ещё больше. Он подписал свои бумаги дрожащей рукой, ставя точку в их общей истории. Чимин встал, снова надел очки, повернулся и вышел из кабинета, не оглянувшись ни разу. Он не видел, как Чонгук закрыл лицо руками беззвучно рыдая. На улице он сделал глубокий вдох. Воздух больше не был отравлен страхом и болью. Он был свежим и полным возможностей. Свобода пахла дорогим кожаным салоном его новой машины, новыми красками и… запахом сандала, который он теперь иногда ловил от Сокджина, когда тот по вечерам приходил со свиданий с Юнги. Его жизнь началась с чистого листа. И он был готов стать её главным художником.

***

В глубине души каждый мужчина очень верный, но проблема в том, что душа глубоко, а член снаружи

Звонок отца прозвучал как последний гвоздь в крышку его ментального гроба. —Поздравляю с разводом, сын. Наконец-то ты образумился и отделался от этого никчемного омеги. Ты же понимаешь, что он был тебе не парой, даже наследника родить не смог. Хах… Теперь наконец займёшься семейным бизнесом. Жду тебя завтра у себя в офисе. Чонгук не ответил. Он бросил телефон на диван и вышел из квартиры, где всё напоминало о Чимине. Ему нужно было забыться. Стереть всё: презрительные слова отца, безразличный взгляд бывшего теперь мужа в том злосчастном кабинете, собственное отражение в витринах — избитое и опустошённое. Он просто хотел напиться где-нибудь в людном баре, но только бы не быть в одиночестве.

***

Бар был погружён в густой табачный дым и гул чужих разговоров. Чонгук сидел за стойкой, уставившись в стакан с золотистым виски. Он уже изрядно напился, но желание забыться только росло. Голоса вокруг сливались в сплошной шум, и он уже почти отключился, когда до его сознания донёсся знакомый, сладковатый запах омеги. Он не придал ему значения. Показалось. Но вот рядом возникла тень. Кто-то подошёл вплотную. —Ого, кого я вижу. — голос прозвучал прямо у его уха, сладкий и ядовитый. — Чонгук, ты ли это? Альфа медленно поднял голову. Перед ним стоял Тэхён. В вызывающе растегнутой рубашке, с массой блестящих цепочек на шее и в откровенно облегающих коротких шортах. Он был пьян, его глаза блестели неестественным блеском. Он наклонился, пытаясь заглянуть в лицо Чонгуку. — Привет, — хрипло буркнул Чонгук, отворачиваясь к своему бокалу. — Чего тебе? —Давно не виделись. Я вот с друзьями отдыхаю, — Тэхён мотнул головой в сторону шумной компании в углу. — А ты один? Где… — он запнулся, — где Чимин? Вы вместе? — Он прикусил губу, и в его глазах вспыхнула хищная надежда. Чонгук резко развернулся на барном стуле всем корпусом. Свет теперь падал прямо на его лицо, и Тэхён не мог не заметить жёлто-синие синяки и разбитую бровь. — Мы с Чимином развелись сегодня. Догадываешься почему? — его голос был низким и полным яда. Он пристально смотрел на Тэхёна. — Потому что я однажды совершил ошибку и переспал с тобой. Доволен? Тэхён на секунду замер, но тут же его губы растянулись в двусмысленной улыбке. Он сделал шаг вперёд, нарушая личное простраство альфы. —Чонгук, мне правда жаль, что вы развелись… — он начал, но его тон стал тише, интимнее. — Но знаешь, всё, что ни делается… — его рука с маникюром легла на бедро Чонгука. Взгляд скользнул с глаз альфы на его губы. Тэхён медленно облизал свои. — …всё к лучшему. Тебе нужен другой омега. Знаешь, ты мне давно нравишься, и я… Мог бы стать для тебя кем-то близким. Лучше него. Тебе ведь понравилось… Тогда… — и это был не вопрос, а утверждение от омеги, рука которого продолжала скользить по бедру альфы, всё ближе подбираясь к паху. — Тэхён, куда ты пропал? — окликнул его один из друзей. — Начинайте без меня! Я скоро! — Тэхён бросил это через плечо, даже не оборачиваясь. Его пальцы слегка сжали бедро Чонгука, влажно и настойчиво. Его взгляд был прямым вызовом, полным обещания забвения. Чонгук смотрел на него. На этого омегу, который стал началом его конца. Он видел в его глазах не раскаяние, а возможность. Возможность снова почувствовать себя сильным. Возможность причинить боль в ответ. Возможность забыться в знакомой, грязной страсти. Его собственный запах, терпкий и спиртной, смешался со сладким, вызывающим ароматом Тэхёна. Внезапно Чонгук рванулся вперёд. Грубо, без единого намёка на нежность, он схватил Тэхёна за затылок и вцепился в его губы жадным поцелуем. Это был не поцелуй, а акт агрессии, попытка передать через него всю свою ненависть к себе, и к миру, к этому омеге. Тэхён на мгновение застыл от шока, но затем ответил с таким же пылом, впиваясь в губы альфы, царапая ногтями его шею. Чонгук грубо оторвался, его дыхание было тяжёлым. Он смотрел на Тэхёна — разгорячённого, с помутневшими глазами, с разбитой от его зубов губой. — Хочешь повторить? — просипел Чонгук, не уточняя что. Ответом было лишь жадное движение Тэхёна вперёд. Он схватил его за запястье и потащил в туалет. Дверь кабинки захлопнулась. Здесь не было прелюдий. Чонгук был груб, почти жесток, поворачивая Тэхёна и прижимая к стене. Он не искал удовольствия. Он искал забвения. Он хотел почувствовать, как кому-то ещё будет больно, хотел поделиться своей болью, чтобы страдал не один он. — У меня нет… презерватива, — задыхаясь, пробормотал Тэхён, освобождая себя от одежды. — Я чистый, если ты об этом, — пробормотал Чонгук, пристраивая головку ко входу омеги. «Идеально. Пусть будет грязно. Пусть будет мерзко. Как я», — пронеслось в голове у Чонгука. Он вошёл в него резко, и Тэхён вскрикнул, но не от боли, в его голосе была странная экзальтация. Ему нравилась эта грубость, эта вседозволенность, это ощущение, что желанный и любимый альфа теряет над собой контроль именно с ним. Чонгук двигался быстро и жёстко, глядя в затылок Тэхёна, но видя перед собой призраки: холодные глаза Чимина, улыбку отца. Пытаясь их отогнать, он вновь впился в приоткрытый рот омеги, грубо того целуя. Он кончил в Тэхена с низким рыком, больше похожим на стон агонии. Отдышавшись, он отстранился, поправляя одежду, но не глядя на Тэхёна, который тяжело дышал, прислонившись к стене. — Чтобы ты понимал… Я никогда не выберу тебя, — тихо, но отчётливо сказал Чонгук, застёгивая ширинку. Его голос был пустым. — Ты никогда не займёшь его место. Ты просто дыра в стене туалета. Запомни это. Он вышел не оглянувшись, оставив Тэхёна одного в вонючей кабинке, с разбитой губой, стекающей по ногам спермой и сокрушительной правдой, вонзившейся в сердце. Тэхён медленно сполз по стене на пол. Унижение жгло сильнее, чем боль в теле. Он остался ни с чем. Слова Чонгука эхом отдавались в его пустой голове. «Просто дыра…» Именно в тот вечер, сидя на грязном полу, он впервые задумался о том, чтобы попробовать нечто сильнее, чем алкоголь. Что-то, что сможет стереть не только боль, но и само воспоминание об этом вечере. Что-то, что подарит иллюзию ценности. А через некоторое время, когда тест покажет две полоски, Тэхён уже будет употреблять наркотики. В начале лёгкие, а потом более тяжёлые. Забвение на время станет единственной реальностью и целью. Его тело, измождённое наркотиками, не сможет полноценно выносить плод и случится выкидыш, став последней каплей в его короткой, трагичной жизни. А через год его найдут мёртвым в подворотне, с пустыми глазами и шприцем в вене. Но всё это будет потом. А пока Чонгук выходил из бара, и первый снег падал ему на плечи, холодный и чистый, будто пытаясь, и уже не в силах, омыть его грязную душу.

Ты живёшь будто не будет завтра,

Но запомни — в жизни есть одна правда

Всё по кругу возвращается картой

Каждого иуду настигнет своя карма...

***

Воздух в элегантном ресторане с панорамными окнами был наполнен лёгким звоном бокалов и приглушённой музыкой. За столиком в углу сидели трое: Чимин, Сокджин и Юнги. — За новое начало, — Сокджин поднял бокал с шампанским, его глаза сияли гордостью и облегчением. — За моего сильного и свободного брата. — За свободу! — счастливо улыбаясь подхватил Чимин. — За исцеление, — мягко добавил Юнги, чей бокал с соком столкнулся с их бокалами. Его сандаловый запах смешивался с лёгким, цветочным ароматом вина и был таким же тёплым и успокаивающим. Чимин улыбался. Настоящей, невымученной улыбкой, которая заставляла его глаза щуриться. В своём новом костюме он выглядел не просто красиво — он выглядел собой. Правильным и цельным. — Знаете, такое странное состояние… — сказал он, отставляя бокал. — Я не чувствую ничего. Ни злости, ни боли. Только… лёгкость. Как будто я годами нёс на плечах тяжёлый рюкзак с камнями, а сегодня просто снял его и оставил на обочине. — Это и есть самое главное исцеление, — заметил Юнги. — Когда боль просто перестаёт быть твоим спутником. Чимин согласно кивнул и принялся за угощение, затем его взгляд случайно скользнул через стол. Он увидел, как Юнги что-то тихо говорит Сокджину, наклонившись к его уху, а его брат в ответ опускает глаза, пытаясь скрыть зарождающуюся улыбку, которая всё равно освещает всё его лицо. И Чимин на секунду почувствовал себя неловко. В воздухе витало не просто веселье по поводу его развода. Витало нечто другое — ощущение новой, здоровой связи. Между его всегда таким серьёзным и надёжным братом и этим невероятно спокойным и мудрым альфой. Это было что-то чистое и многообещающее, и, наблюдая за ними, Чимин впервые за долгие месяцы почувствовал не просто лёгкость, а настоящую, тёплую надежду на будущее — не только для себя, но и для человека, который был его опорой все эти годы. В этот осенний вечер они праздновали не только конец брака. Они праздновали рождение нового Чимина. И пока в грязном туалете Чонгук терял последние остатки себя, пытаясь заткнуть свою боль чужим телом, Чимин сидел в светлом ресторане, окружённый любящими его людьми, и по-настоящему начинал жить.