Счастливые тоже плачут

Я думал, будет просто тебя забыть

Уйти и тихо дверь за собой закрыть

Но каждый раз под утро заново всё как будто

Где твоё сердце, где моё? Не отличить

Весь мир за тебя, за то, что я тебе нужен

Я думал, это любовь, но всё гораздо хуже

Я в тебе глубоко, а ты во мне ещё глубже

И это не ты, это я обезоружен

***

День развода слился в неделю беспробудного пьянства. Чонгук не выходил из своей квартиры, превратившейся в помойку из пустых бутылок и горьких воспоминаний. Он снова и снова прокручивал в голове ледяной взгляд Чимина, его слова: «Не сказал бы о тебе того же». Он пытался затопить эту боль в виски, но она лишь всплывала с новой силой. В одно утро его с похмельным бредом подняли с пола двое крепких мужчин в безупречных чёрных костюмах. — Собирайтесь, молодой господин. Отец вас ждёт, — их голоса не оставляли места для возражений. Ещё не до конца придя в себя, он почувствовал ледяную струю душа. Его буквально отмывали, как грязную посуду, одевали в чистую одежду и без лишних слов доставили в особняк отца. Тот завтракал на террасе с видом на идеальный сад. Рядом сидел его новый молодой муж, ослепительно красивый омега по имени Ари. Он с любопытством разглядывал Чонгука, и в его взгляде читалась смесь жалости и интереса. — Я вижу ты зря время не терял после развода, сын? — холодно поинтересовался отец, отодвигая тарелку и вытирая рот салфеткой. — Хватит заниматься ерундой, пора заканчивать с этим цирком. Ты опозорил нашу фамилию, женился на этом безродной омеге, который не дал тебе наследника. Но я даю тебе последний шанс это исправить. Ты вливаешься в бизнес и берёшь часть управления на себя. Позже я подберу тебе выгодную партию для брака, а пока приведи себя в порядок, мне нужна твоя ясная голова. Аргументов не было. Была лишь сокрушительная пустота и апатия. Чонгук молча кивнул, ведь где-то глубоко в сознании понимал, что пора выходить из этого состояния. Его отправили в элитную клинику, где за пару недель с помощью капельниц и терапий привели в человеческий вид. Он вышел оттуда свежим и подтянутым, но с той же мёртвой пустотой в глазах. Чонгук стал работать в компании отца. Сначала это были мелкие поручения, которые он выполнял с механической точностью. Он был тих, молчалив и невероятно эффективен. Отец, видя его усердие (которое тот принял за рвение, а не за отчаяние), стал доверять ему более серьёзные сделки. Они вместе посещали приёмы, где Чонгук вновь научился носить маску обаятельного и уверенного наследника. Маска лицемерия надёжно приросла к его лицу. Но по вечерам, возвращаясь в особняк отца, в котором альфа теперь жил, Чонгук снова чувствовал себя в ловушке. И главным, дразнящим искушением в этой ловушке стал молодой супруг его отца, Ари. Он был повсюду. И самое ужасное — он был похож. Слишком похож на Чимина. Такие же светлые волосы, та же хрупкая, почти миниатюрная фигура. Но на этом сходство заканчивалось. У Чимина были ясные, честные глаза, у Ари же взгляд был томным и расчётливым. Его пухлые губы, явно тронутые рукой косметолога, растягивались в улыбке, полной искусственного обаяния и скрытой насмешки. Это была карикатура, пародия на ту чистую красоту, что Чонгук когда-то держал в руках и так глупо потерял. Он появлялся у бассейна в откровенном бикини, заставляя Чонгука отводить взгляд не из стыда, а от щемящей боли, от этого искажённого подобия. За обедом его нога «нечаянно» касалась паха Чонгука под столом. Его запах, сладкий и приторный, спелого граната, казалось, специально становился гуще и навязчивее, когда они оставались одни, пытаясь заглушить призрачный аромат ванили, что навсегда застрял в памяти альфы. Ари ловил его взгляд и медленно облизывал губы, а в его глазах читался немой вопрос и вызов. «Мы с тобой одной крови, пленники в этой золотой клетке», — словно говорил его взгляд. Но Чонгук видел другое. Он видел ловушку внутри ловушки. Искушение осквернить последнее, что у него осталось от прошлого — его память. И самое страшное было в том, что его мёртвая душа понемногу начинала поддаваться. Однажды поздним вечером Чонгук зашёл в библиотеку за забытыми документами. Ари был там, развалившись в кресле его отца с бокалом вина. На нём был лишь короткий шёлковый халат, под которым угадывались контуры тела, и прозрачные кружевные трусики. Когда он встал, чтобы «пропустить» его к столу, халат распахнулся, открывая всё. — Ты всегда так серьёзен, — прошептал он, блокируя альфе путь к двери. — Тебе нужно расслабится, милый. Я знаю, как тебе тяжело нести это тяжкое бремя… Прежде, чем он успел отреагировать, его резко и уверенно схватили за пах через брюки. Чонгук замер, не отстраняясь, но и не сопротивляясь. В его глазах не было ни удивления, ни желания, лишь ледяное, изучающее безразличие. Этого было достаточно для Ари. Он опустился на колени, его пальцы ловко расстегнули ширинку и достали вялый член. Но спустя время он ожил в умелых руках и тёплой влажности рта. Чонгук стоял, опёршись о стол, глядя в потолок. Действия омеги не вызывали в нём ни страсти, ни отвращения. Это был просто процесс, физиологическая реакция. Ещё одно доказательство его собственной пустоты внутри. Когда Ари закончил, сыто облизывая сперму со своих губ, как блудливый кот, Чонгук застегнул ширинку и, не говоря ни слова, покинул библиотеку. Провокации продолжались, но Чонгук держался. Он стискивал зубы и уходил в себя. Но однажды вечером, во время званого ужина в их же особняке, он не выдержал. Отец был поглощён беседой с важным японским инвестором. Ари, проходя мимо, прошептал ему на ухо, обдав волной омежьего аромата: — Боишься, что папочка узнает, какой ты на самом деле?.. Это была последняя капля. Пятнадцать минут спустя он нашёл его в полумраке зимнего сада, стоявщего у огромного окна. — И чего ты добиваешься? — хрипло спросил он, подходя к нему вплотную. — Чего-то настоящего, — выдохнул он, прижимаясь к нему. — Хоть на пять минут. Чонгук не помнил деталей. Помнил лишь запах граната, хруст орхидеи под ногой и его, Ари, тихий, торжествующий смешок, когда он отчаянно и грубо, трахал того поставив раком на софе, загороженной от посторонних глаз тропическими растениями. Это был не секс. Это был ритуал осквернения. Он использовал его тело, чтобы оставить след своего презрения на всём, что его окружало: на доме отца, на его «идеальном» омеге, на собственной опустошённой душе. Кончив, он просто отступил, поправил одежду и ушёл, оставив его одного среди помятых орхидей и тяжёлого запаха секса. Никаких эмоций, никаких слов, просто ещё одна страница в книге его саморазрушения.

***

Ари не унимался. Каждый раз, когда отец Чонгука был занят в своём кабинете или уезжал, омега находил способ приблизиться. То поймает в баре у стойки, то в тени коридора коснётся его руки, его настойчивый рот, его шёпот: «Я знаю, что ты хочешь меня…» Это стало назойливым ритуалом, таким же пустым и механическим, как подписание документов. Вскоре излишнее внимание от омеги начало раздражать. Однажды, когда Ари попытался прижать его к стене и поцеловать, Чонгук грубо оттолкнул его. — С меня хватит. Отвали от меня, — его голос был ровным и холодным, как сталь. — Или я всё расскажу отцу. Ари лишь рассмеялся, его гранатовый запах стал едким и ядовитым. — Ему? И ты думаешь, он поверит своему непутёвому сыну, который только недавно вылез из запойной ямы, твоё слово против меня? Успокойся, милый, — он снисходительно провёл пальцем по лацкану пиджака Чонгука, — он тебя презирает, детка. А я его идеал. — Хочешь проверить? — тихо спросил Чонгук, и в его глазах полыхала ярость. Испытание наступило тем же вечером за семейным ужином. Под столом бархатная туфля Ари принялась настойчиво тереться о его лодыжку, затем поднялась выше, к паху. Чонгук сидел не двигаясь, сжимая нож так, что костяшки пальцев побелели. Он смотрел прямо на отца, который что-то рассказывал о слиянии компаний. — Отец, — вдруг резко прервал его Чонгук. Его голос прозвучал громко в тишине столовой. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Важное. Отец поднял на него взгляд, на мгновение удивлённый, затем его лицо вновь стало непроницаемым. — Как кстати. У меня к тебе тоже есть серьёзный разговор. Они поднялись в кабинет. Чонгук уже готовился выложить всё, но отец опередил его. — Я нашёл для тебя выгодную партию. Ты женишься на Феликсе, сыне моего компаньона. Это укрепит наши позиции на рынке и откроет новые горизонты. Чонгук почувствовал, как пол уходит из-под ног. Новая клетка. Большая, более красивая, но всё та же клетка. — Но я… я даже не знаю его. Я не хочу… — Ты сделаешь это, — голос отца не оставлял пространства для дискуссий. Он подошёл к столу и взял сигару. — Ты будешь примерным мужем и наследником. И перестанешь, наконец, позорить меня своими… похождениями, — он сделал паузу, выпуская дым. — Да, я знаю. Про тебя и Ари. Не думай, что в этом доме что-то может остаться незамеченным. Холодок пробежал по спине Чонгука. Отец знал и ему было всё равно. Единственное, что его волновало: репутация и бизнес. — Так что оставь свои жалкие попытки шантажа, — холодно заключил отец. — Ты будешь делать то, что я скажу. Как всегда. На следующее утро за завтраком Ари сидел с идеальной укладкой и в тёмных очках «от мигрени», маскируя синяк на скуле. Но когда он наклонялся, чтобы поднять салфетку, из-под манжеты его пижамы виднелся отчётливый след от верёвки на запястье. Он не смотрел на Чонгука, но в его позе читалось молчаливое, озлобленное торжество. Наказание уже последовало. И Чонгук понял, он не просто пешка. Он пленник, которого лишили даже права на бунт.

***

Больше не ищи меня Больше не зови меня Я тебе не лучший друг, мы — разные берега Я тебе оставлю свои воспоминания. Навсегда…

Спустя два года после развода Чимин жил в своей собственной, светлой квартире, которую обставил именно так, как хотел. Каждая вещь здесь была его выбором, его воспоминанием, его частичкой. Он любил навещать Сокджина и Юнги, которые на его глазах построили такое тёплое и прочное гнёздышко. Недавно он узнал, что скоро станет дядей — его всегда такой сильный и независимый брат был на третьем месяце беременности. Юнги, счастливый и серьёзный, уже сделал предложение, но Сокджин лишь отмахивался, говоря, что штамп в паспорте ничего не меняет. Чимин видел, как Юнги тихо вздыхал, но не настаивал, и в этом была вся их мудрая, взрослая любовь. Карьера Чимина тоже сложилась. Он стал известным иллюстратором детских книг, и его милые, добрые зайчата и медвежата радовали тысячи малышей. Иногда он проводил небольшие выставки своих более «взрослых», меланхоличных картин в местной галерее, куда всегда приглашал близких. Он был состоявшимся, узнаваемым, успешным. И он был один. Он ходил на свидания. Милые, умные, симпатичные альфы и беты. Но после пары встреч он вежливо извинялся и отступал. Ему было хорошо с самим собой. До сегодняшнего дня. Стоял тёплый майский день. Солнце ласкало кожу, воздух был напоен ароматом цветущих каштанов. Чимин пришёл в парк, чтобы рисовать. Он устроился на скамейке и принялся зарисовывать прохожих. Мимо проходили влюблённые пары, переплетясь пальцами. Молодая семья катила коляску, и загорелый альфа-отец что-то смешно рассказывал, глядя на своего омегу, который сиял в ответ. Другой омега, явно беременный, нежно гладил свой округлившийся живот, а его альфа бережно поддерживал его под локоть. И вдруг эта идиллическая картина, которую он сам и создавал на листе бумаги, обрушилась на него всей своей тяжестью. Острая физическая тоска сжала горло. Он смотрел на эти семьи, на этих детей, и его собственное сердце, такое лёгкое и свободное, вдруг наполнилось леденящей пустотой. У него не было никого. Не было того, кто бы смотрел на него с такой же нежностью. Не было маленькой ручки, которая бы доверчиво сжимала его палец. Не было будущего, которое можно было бы планировать втроём или вчетвером. Он опустил скетчбук на колени. Его пальцы дрожали. А потом он почувствовал, как по щекам скатывались тёплые, солёные капли. Он сидел на солнечной скамейке, в самом центре городского парка полном жизни, и тихо плакал. Он глотал слёзы, пытаясь сдержаться, но они текли сами — не от прошлой боли, а от тихой, беззвучной печали о том будущем, которое когда-то рисовал в своих мечтах и которое навсегда украли у него. Он оплакивал не Чонгука. Он оплакивал того малыша, которого потерял. Он оплакивал семью, которой у него не было. Слёзы капнули на скетч, размывая рисунок. Он резко закрыл альбом, но было поздно — боль уже накрыла с головой. Вдруг что-то мягко ткнулось в его ботинок. Чимин поднял голову: перед ним лежал детский мячик, а чуть дальше стоял мальчуган лет пяти с взъерошенными чёрными волосами и большими, любопытными глазами. — Это мой мячик, — заявил малыш, но, увидев мокрые щёки Чимина, нахмурился. — Дядя, ты почему плачешь? Тебе больно? Чимин быстро вытер лицо, пытаясь улыбнуться: — Всё хорошо, солнышко. Просто… ветер в глаза… Мальчик недоверчиво склонил голову, затем решительно забрался на лавочку рядом: — Мой папа тоже так говорит, когда грустит. Но я всегда его жалею и ему сразу становится лучше! Хочешь, я тебя тоже пожалею? Чимин, тронутый до глубины души, не успел ответить, как из-за спины раздался встревоженный, но твёрдый голос: — Даниэль! Я же просил не отходить далеко! Чимин поднял взгляд. Над ними стоял высокий альфа в простой, но стильной футболке и джинсах. Его лицо, помимо тревоги за сына, отражало усталость, знакомую каждому родителю-одиночке. Их взгляды встретились. Сначала в глазах альфы мелькнуло простое намерение извиниться за ребёнка. Но потом его взгляд задержался на лице Чимина дольше. Недоумение сменилось медленным, растущим узнаванием. Глаза альфы расширились. — Чимин? — его голос дрогнул от неожиданности. — Пак Чимин? Это… ты? Чимин смотрел на него, пытаясь совместить черты этого взрослого, уставшего, но уверенного в себе мужчины, с образом того самого весёлого одноклассника в больших, сползающих на нос очках, который вечно что-то писал у себя в блокноте. Тот Намджун казался таким беззащитным и юным, а этот был совсем другой… У него был цепкий, уверенный взгляд, а сквозь ткань футболки угадывался рельеф мышц, говорящий о регулярных тренировках. Это был мужчина, который точно знал, чего хочет от жизни, и умел этого добиваться. — Намджун? — наконец выдохнул он. Даниэль, забыв о своей миссии «пожалеть дядю», радостно дёрнул отца за штанину. —Папа, ты его знаешь? Он грустил, а я его утешал! Не злись, пожалуйста. Намджун не сводил с Чимина взгляда, в котором смешались шок, радость и какая-то глубокая, затаённая грусть. — Всё хорошо, милый, ты всё правильно сделал и ты прав, я его знаю. Очень давно знаю, — он снова посмотрел на Чимина, на его заплаканные глаза, на крепко сжатый в руках скетчбук. — Похоже, вы с сыном уже познакомились. — Можно и так сказать, — грустно улыбнулся Чимин, шмыгнув носом. — У тебя что-то случилось? Ты плакал? — мягко спросил Намджун. — Всё в порядке, правда, — Чимин достал из сумки салфетку и зеркальце, и начал приводить себя в порядок, давая понять, что пока не хочет говорить на эту тему. Намджун сел на скамейку рядом, не сводя с него изумлённого взгляда. — Не могу поверить… Прошло столько лет. Ты совсем не изменился, — он тут же поправился, увидев новую, взрослую твердость в чертах Чимина. — То есть, изменился, но… в лучшую сторону. Чимин смахнул остатки слёз и слабо улыбнулся. — Враньё. Но спасибо. Ты… ты тоже сильно поменялся. Теперь ты отец семейства. — Это точно, — Намджун с нежностью посмотрел на Даниэля, который уже гонял свой мячик по траве. — Не думал, что моя жизнь так круто повернётся. А ты? Чем занимаешься? В школе ты всегда рисовал лучше всех. — Так и остался при своём, — Чимин открыл скетчбук, показывая несколько своих работ. — Стал иллюстратором. В основном это детские книжки. — Боже, это же твои зайчата! Как я сразу не догадался, что это именно ты их рисуешь! — лицо Намджуна озарилось искренним восторгом. — Дани обожает твою серию про космического зайку! Мы её наизусть знаем! Эта простая фраза согрела Чимина изнутри. Его творчество было в доме у Намджуна. Его рисунки были частью жизни этого маленького мальчика. — Правда? — он смущённо опустил глаза. — Это… очень приятно слышать. А ты? — спросил Чимин, кивая в сторону Намджуна. — Кем стал мальчик, который писал тексты песен для нашей школьной группы? Намджун рассмеялся. — Я арт-директор в рекламном агентстве. В общем, руковожу тем, как будет выглядеть реклама: от баннера до упаковки. Иногда даже сам пишу слоганы. Они помолчали, наблюдая, как Даниэль пытается загнать мяч на горку. Комфортная тишина старых друзей, которым есть, что вспомнить. — У тебя замечательный сын, такой добрый и отзывчивый мальчик, и имя не типичное для Кореи, — Чимин осторожно кивнул в сторону мальчика. — Его мама… на работе? Лицо Намджуна на мгновение омрачилось. Он вздохнул. — Его мама… француженка, Мишель… Она была актрисой. Мы встретились на съёмках. У нас закрутился бурный роман. Я думал, сойду с ума. Она забеременела почти сразу, я был на седьмом небе от счастья, женился не раздумывая… — он провёл рукой по лицу. — А через три месяца после рождения Дани она заявила, что не выдерживает постоянных истерик ребёнка и не готова сидеть дома сутками. Она ушла. Сначала к режиссёру, потом, наверное, к кому-то ещё… Появляется раз в полгода с дорогими подарками, которые Дани даже не открывает. Чимин слушал и его собственное горе вдруг отозвалось новой нотой, не жгучей обидой, а глубоким пониманием. Намджун помолчал и его лицо немного смягчилось. — Если бы не моя мама, я бы, наверное, не справился. Она живёт недалеко, забирает Дани из садика, помогает, когда я задерживаюсь на работе. Она его просто обожает. Спасибо ей за всё. — Мне жаль, что так получилось — тихо сказал он. — Но как хорошо, что у вас есть такая поддержка. — Всё хорошо... мы справляемся. Он — моё всё. А ты... замужем? — Намджун посмотрел на него прямо. Чимин покачал головой, глядя на свои руки. — Был… Но… это долгая и не очень приятная история закончилась два года назад, — натянуто улыбнулся он. В его голосе не было жалости к себе, лишь констатация факта. И в этом Намджун узнал того самого сильного Чимина, которого помнил со школы. Вскоре Даниэль, набегавшись, вернулся к скамейке и стал теребить отца за руку. — Пап, можно мороженое? И дядя Чимин тоже хочет! Чимин невольно рассмеялся. Мальчик уже вовсю называл его «дядей», как старого друга. — А откуда ты знаешь, что я хочу? — подыграл он. — Потому что все хотят мороженое! — с непоколебимой уверенностью заявил Даниэль. Они пошли к киоску, купили по порции, а потом Даниэль уговорил их прокатиться на весёлом паровозике, который объезжал парк. Сидя в вагончике, Чимин с Намджуном смеялись, как дети, а Даниэль кричал от восторга, требуя ехать быстрее. В этот момент Чимин почувствовал странную, забытую лёгкость. Он не был сторонним наблюдателем. Он был частью этой маленькой, шумной и такой живой компании. Но всему приходит конец. Солнце начало клониться к закату, и пора было расходиться. — Ну что, команда, — Намджун взял за руку притихшего и уставшего Даниэля, — пора домой. Они дошли до выхода из парка и замедлили шаг. Повисла неловкая пауза. — Слушай, Чимин… — начал Намджун, немного нервно проводя рукой по затылку. — Мне… нам с Дани… сегодня было очень здорово. Может, повторим как-нибудь? Может, в субботу сходим в зоопарк? Чимин собирался ответить что-то вежливое, но в этот момент Даниэль вырвал свою руку из отцовской, подбежал к нему и крепко, по-детски, обнял его за ноги. — Приходи ещё, дядя Чимин! — сказал он, запрокинув голову, и его большие глаза светились искренней привязанностью. Этот простой, детский жест доброты и принятия тронул Чимина до глубины души. В его глазах снова блеснули слёзы, но на этот раз от переполнявшей его теплоты. Он присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с мальчиком, и мягко обнял его в ответ. — Обязательно приду, — тихо пообещал он, глядя прямо в сияющие глаза Даниэля. — Ураааа! — громко крикнул малец и чмокнул Чимина в щёку. Потом он поднял взгляд на Намджуна, который смотрел на эту сцену с такой нежностью и надеждой, что у Чимина ёкнуло сердце. — В субботу… да, — улыбнулся Чимин, и на этот раз улыбка была лёгкой и по-настоящему счастливой. — В зоопарк. Это будет здорово. Они попрощались и Чимин смотрел им вслед, пока отец и сын не скрылись за поворотом. Щека, которую поцеловал Даниэль, всё ещё горела. А в груди вместо привычной пустоты поселилось новое, незнакомое, но очень приятное чувство — предвкушение новых эмоций и встреч.