Спорим?

       В общем-то, исходя из текущих обстоятельств, Натаниэль уже должен был смириться и привыкнуть, что каждый раз, когда он пытается успокоить себя самовнушением «ну теперь-то хуже уже точно не будет» — по его грезам наивности проезжается грузовик. А там всё — сразу насмерть, в прах, в дым, в пепел, в сплошное месиво, но должен же быть предел! И ладно бы он был пьян накануне! Так нет!        Натаниэль просыпается и с минуту таращится в чью-то черную футболку.        Сама по себе футболка — не проблема. Проблема в том, что футболка дышит. А значит, в ней кто-то есть. И в этого кого-то Натаниэль беззастенчиво упирается носом, на нем же лежит щекой и — о, господи, что? — обхватывает руками. И пока мозг не прочухал всю ситуацию целиком, похоже, его вполне все устраивало, а потом воспоминания вернулись — о, господи, лучше бы нет — и Натаниэль разом вспоминает и кто он, и где он, и что это за футболка, и кто в ней может дышать.        Андервуд отпрянул назад, но не смог отодвинуться больше, чем на пару сантиметров. Вместе с этим он понял, что мало того, что лежит со спящим Бартимеусом в обнимку, переплетаясь конечностями, как рухнувшая вешалка с грудой костей, так еще кто-то заботливо подкинул им подушку и накинул сверху плед — в этом-то пледе они замотались одной мумией. Края пледа начинались и заканчивались где-то под боком Александрийского, намертво зажав плечи Натаниэля вплотную. Чертыхнувшись, Натаниэль попытался выбраться незаметно самостоятельно. Не добился ровным счетом ничего. Зато очень отчетливо почувствовал нагретый жар от равномерно вздымающейся груди, свою ногу зажатую между чужих коленей, дыхание в макушку и — о, господи, ну совсем пиздец — свои ладони, предательски уютно устроившиеся на Бартимеусе. Твою мать, хоть бы еще никто не проснулся и этого не увидел…        Превозмогая заплывающее краской лицо, Натаниэль пихнул египтянина насколько смог в таком положении. Бартимеус не отреагировал.        — Эй!.. Да, черт, Бартимеус! — прошипел Андервуд. — Проснись!        Александрийский вяло завозился. Его рука, лежащая поперек бока Натаниэля, сместилась наверх, придавливая обратно к себе. Андервуд густо покраснел и выругался ему под шею.        Ладно, раз по-хорошему не получается…        От пинка в лодыжку Бартимеус дернулся. Открыв один глаз на миллиметр, он непонимающе замер, видимо, тоже не соображая, где находится.        Наконец, египтянин догадался опустить приоткрытый глаз вниз.        — Что ты делаешь в моей кровати?        — Я не в твоей кровати.        Бартимеус вскинул приоткрытый глаз над еле сдерживающим лицо Натаниэлем. Где-то за затылком что-то храпело — скорее всего Якоб. До египтянина медленно дошло что к чему. Андервуд на последний крохах терпения ждал, пока Александрийский уже зашевелится и вскочит, но…        — Сколько времени? — хрипло спросил он.        Натаниэль машинально развернул к себе запястье с часами над шеей египтянина.        — Полдевятого.        — Полдевятого?.. И херли ты меня тормошишь тогда?! — застонал Бартимеус. Он закрыл глаз и упал обратно головой на подушку, пробурчав: — Совсем ненормальный?        — Чт…        — Воскресенье, полдевятого… адекватный вообще, нет?.. Спи, блин, придурок.        Рука Бартимеуса ушатала сверху, заставив рухнуть головой обратно ему на другую руку. Натаниэль охренело захлопал глазами, опять упираясь носом в черную футболку.        Александрийского ниче больше не смущает? Нигде, нет?        — Бартимеус! — возмутился Натаниэль. Он как смог двинул кулаком по дернувшемуся египтянину, заставив того выругаться.        — Да чего тебе?!        — Выпусти меня! Ты нас замотал!        — Да чтоб тебя, — заворчал Бартимеус. Не открывая глаз, он нашарил край пледа у себя за спиной и приподнялся. Натаниэль мгновенно откатился назад. Египтянин же сердито развернулся на месте и свернулся калачиком спиной, закутавшись в плед по самые уши. Похоже, его в такую «рань» не волновало ничто абсолютно.        Сев, Андервуд потер лицо, мучительно пытаясь понять, как так вышло, что он позволил себе уснуть в компании, еще и в обнимку с Бартимеусом. Последнего данные вопросы явно не особо волновали. Замотанная в плед спина с торчащей пяткой снизу и копной волос сверху уже сопела.        «Мне бы такой похуизм», — подумал Натаниэль с завистью. Стыдливое изумление уж отошло на задний план, но еще присутствовало призрачным фантомом.        В комнате отдыха было всего одно зашторенное окно, поэтому помещение находилось в полумраке. Натаниэль осмотрелся. Они с Бартимеусом свалились где и сидели — у подножья диванчика. На самом диванчике калачиком сопело что-то еще. Судя по такой же смуглой пятке, что и снизу — Птолемей. Кресла, где сидели Квизл и Энн накануне пустовали, еще на одном, свесив руку на пол, мирно похрапывала Ребекка Пайпер. Так, ладно, Пайпер не проблема. Стенли и Фред, скорее всего, ушли еще вчера — они бы так рано не встали. Якоб свалился с пуфика и храпел прямо на полу.        «Отлично, значит никто ничего не видел».        Натаниэль облегченно выдохнул и развернулся.        И чуть не подпрыгнул.        — Доброе утро, — лениво водя расческой по волосам, хмыкнула Китти.        Блять.        — Ага, привет, — выдавил он.        — Как спалось? — невинно поинтересовалась девушка, и Натаниэль мысленно взвыл внутрь.        А может, всё-таки по затылку и в кому? Ну, пожалуйста.        — Есть какой-то шанс, что ты больше ничего не скажешь?        — Ни одного, — ответила Китти и, понизив голос, прошептала с приторной интонацией: — Вы так мило смотрелись.        На лице Натаниэля заиграли все оттенки чистого, неразбавленного страдания. Пиздец, он больше никогда от этого не отмоется.        Под веселящимся вниманием Джонс он принялся собирать вещи — сумка с ноутбуком, папка с бумагами, легкая куртка и телефон. Где его телефон? Натаниэль проверил все карманы и потом вспомнил, куда запропастился айфон. Да что ж...        С надеждой осмотрев пол вокруг кокона, Андервуд получил облом и, старательно игнорируя заинтересованный взгляд Китти, склонился и потряс египтянина за плечо.        Бартимеус выдал какую-то непереводимую ругань, разворачивая голову.        — Дак чего тебе опять?! Ты хоть один выходной дашь мне выспаться?!        — Отдай мой телефон! Он где-то под тобой.        Александрийский сердито завозился под пледом, нащупал в кармане джинс телефон и чуть ли не выкинул его через плечо. Натаниэль живо схватит тот, не глядя кинул в сумку и сразу вскочил на ноги. Наверное, это немного невежливо, но если он не будет ждать пока Китти закончит причесываться, то есть шанс сбежать и пережить скорбь по своему прежнему интеллигентному и приличному образу в одиночестве.        Маневр не прогорел. Как только Натаниэль закинул ремешок на плечо и выпрямился, девушка зевнула и тоже поднялась. Парень обреченно прикрыл веки.        Может, Китти смилостивится и пощадит его потрепанную нервную систему?        Наивный. Конечно же, нет.        Они трех метров не успели отойти от ворот универа и началось:        — Значит, ты не даешь Бартимеусу спать по выходным? Интересные заявления.        — Что?! — Натаниэль вспыхнул до кончиков ушей. — Ты прекрасно знаешь, мы делали эту долбанную презентацию! О чем ты там подумала?!        — Ни о чем. Просто поинтересовалась. А то ты вчера так рьяно выполнял все задания…        — Китти.        — Честно говоря, никто не думал, что ты это сделаешь. Особенно последнее.        — Китти, пожалуйста.        — Как тебе целоваться с парнем?        — Мы не целовались!        — А, ну да. Ты его поцеловал, точно. Хотя, я думаю, не перестань ты так быстро, он бы тебе ответил.        — Китти!!!        — Ой, какой ты красненький стал…               Парни его возраста уже должны бегать за девчонками. Ну, или хотя бы начинать это делать — у Натаниэля Андервуда последнее время всё через жопу, поэтому он бежит от девчонки. Двадцать минут резвого шага в одну сторону с Китти Джонс после ночевки в универе — сущий ад лютого стёба. В это утро Натаниэль как никогда хочет жить на другом конце города. Желательно, в противоположной части Лондона. И чтобы Джонс не была его соседкой через улицу, а он не перепирался все эти двадцать минут с ней, отбивая ничтожные крохи своего недобитого достоинства. Увы, это были несбыточные грезы — Китти отрывалась на полную без стыда и совести.        Зато дом встретил отсутствием машины мистера Андервуда — еще вчера тот уехал за город по своим делам и, видимо, до сих пор не вернулся, что очень устроило подошедшего к воротам Натаниэля. Неужели хоть что-то хорошее? Можно войти домой, как белый человек, а не как задержавший рапорт солдат, которого ждет допрос.        Натаниэль отпер калитку. Из открытого окна со стороны кухни громко играло радио на музыкальной волне: миссис Андервуд копошилась в саду — ее круглая фигурка затерялась среди кустов сирени с тяпкой и корзинкой, напевая себе под нос. Заметив женщину, Натаниэль проскользнул мимо как можно незаметнее и сразу взлетел наверх, к себе. Миссис Андервуд не поднималась в мансарду и не беспокоила приемного сына по выходным, если ей не требовалась какая-либо помощь по дому, а значит, есть счастливая вероятность, что никто не заметил, что Натаниэль не ночевал дома. Не то, чтобы ему запрещали, но если мистер Андервуд пронюхает про это или хотя бы про то, что Натаниэль «водится» с такими ребятами как Китти и ее приятели, то старику может взбрести в голову начать проверять успеваемость, параллельно читая нотации о «правильных компаниях». Так что парень прихватил с собой влажные от утренней мороси кроссовки и не стал оставлять куртку внизу.        Уже в комнате Натаниэль сбросил сумку с ноутбуком возле стола и привалился спиной к двери.        Закрыв лицо холодными ладонями, он с силой надавил на глазные яблоки.        «Что за дурдом…»        Минувший день издевательски всплывал фрагментами перед глазами. Сначала то ли ужасом, то ли торжеством, что они попали в завхозовскую каморку — ебануться, до сих пор сердце колотится от пережитого, как они не попались?        А потом — всё остальное. И… черт, почему всё, что касается Бартимеуса происходит вот так?        «Сиди в обнимку…», смуглые руки вокруг плеч. Нелепый кувырок с потолка и крепкая хватка поперек. Падение нос к носу. Взгляды, перебитые напряженным дыханием. «Поцелуй в губы человека, сидящего к тебе ближе всего»… удивленно-расширенные зрачки в карих глазах, звякнувшая сережка и короткое горячее прикосновение.        Нет. Нет, что?.. Зачем он об этом думает?        Стыд упал на макушку. Натаниэль издал жалкий звук и сполз на корточки, продолжая давить ладонями на горящее лицо. Если он сейчас от души долбанется головой о дверь, еще есть шансы на амнезию?       

***

             — Бартимеус… Бартиме-еус! — мягко звало над ухом, тряся за плечо.        Бартимеус всерьёз решил удушить Натаниэля Андервуда подушкой или чем под руку попадет сию же секунду. Чего этому кретину не спится в выходной?! Ладно ему не спится — остальные нормальные люди тут при чем? Еще одеяло с него тянет — охуел совсем… Александрийский машинально вцепился в съезжающий плед, готовясь воевать за каждый сантиметр, но тот сдернули одним рывком.        — Бартимеус, просыпайся уже!        Мираж андервудского голоса сменился на голос Птолемея. Бартимеус распахнул глаза. Лицо близнеца нависло сверху, в щеку тыкал указательный палец.        — О, связь налажена, — обрадовался тот. — Пойдем, уже десять с лишним. Надо расставить всё по местам и отдать Квизл ключи.        Фаза «Кто я? Где я? Почему я?» сменилась удрученным «угу». Вымученно растерев лицо, Бартимеус с трудом преодолел горизонтальную гравитацию.        В комнате остались только они с Птолемеем, Якоб, Ребекка и вернувшаяся проверить их Энн. Девушки уже суетливо убирали остатки вчерашнего веселья — благо, намусорили они немного: бумажки от фантов да печенья и кружки с чайником. На опухшем лице тормозящего рядом на полу Гирнека читалась полная солидарность относительно осуждения тех, кто смотался раньше.        — Якоб, ну шевелись давай уже! — Энн пихнула ему в руки кружки. — Сходи помой-ка.        — Какая помойка? — не въехал Гирнек.        — Кружки сполосни, тупень! Помойка… в голове у тебя помойка с утра.        — Вот именно, что с утра, — проворчал парень, кряхтя, поднимаясь на ноги.        Птолемей сложил все пледы и поднял подушки. Бартимеус больше на автомате, чем осознанно, помог ему вернуть на место кресла и развернуть диванчик. И чего все такие бодрые, а? Аж тошно.        Спустя двадцать минут ничего не напоминало о том, что здесь кто-то ночевал.        — Ну, вроде как и было, — они оглядели комнату отдыха, забрав свои вещи. Доверие Квизл (и ректора) подрывать не хотелось. Потом себе дороже встанет. Им тут еще учиться и жить минимум пару лет.        Покинув комнату, все ребята, кроме Якоба, вернулись в общежитие, а Птолемей сразу ушел к Квизл возвращать ключи. Находящийся на автопилоте Бартимеус зевнул и поплелся в самое заветное место студента в его законный выходной.                             Вернувшись, младший близнец обнаружил брата лицом в подушке.        — Ты опять спишь?        — Вы с Андервудом сговорились? Я в вашу секту жаворонков не вступлю даже под страхом смерти, — пробурчала та.        Птолемей усмехнулся, скинув кеды.        — А за пару шоколадных круассанов?        Тело в кровати замерло. Потом извернулось, наблюдая у входящего брата в руках бумажный пакетик со свежей выпечкой. Когда успел?        — За круассаны может быть, — подумав, переобулся Бартимеус. — А кофе заваришь?        — Конечно.        — Я тебя обожаю, — искренне промурлыкал старший, всё еще растекаясь морской звездой по заправленной кровати.        С кухни щелкнул чайник. Шорох кофейных гранул заморосил о дно кружки. Запахло сладким — Птолемей вынул круассаны из пакета и по комнате рассеялся невероятный аромат горячего слоенного теста.        Лежа щекой на подушке, Бартимеус смотрел на брата, возящегося над столом. Выглянувшее после ночного дождя редкое для Лондона солнце запуталось в волосах близнеца и легло рыжими бликами на умиротворенное лицо. Бартимеус улыбнулся. В Египте их волосы выгорали к концу лета, становясь каштановыми, здесь же, в городе ливней и туманов, они оставались почти черными круглый год. Бартимеусу почему-то вспомнилось то лето, когда они только переехали: Птолемей с любопытством изучал город, непривычную для него архитектуру и спрашивал чуть ли не у прохожих про местные обычаи и традиции, а Бартимеус ворчал на холод, противный чай с бергамотом и кривился на чопорность англичан, умудрившихся протащить свое выводящее высокомерие сквозь века. В первые полгода в Лондоне они умудрялись подхватывать простуду чуть ли не каждый месяц. Это был какой-то нескончаемый кошмар. Но потом привыклось.        Наверное, если бы не Птолемей, Бартимеус не сменил презрение на милость к Лондону. Чай с бергамотом он пить так и не полюбил, зато выпечка тут была вполне ничего — особенно во французских пекаренках, втиснутых меж бутиков и антикварных магазинчиков. Птолемей быстро просек это и каждый раз, когда Бартимеус начинал гнать бочку на «этот треклятый город, который уже должен был потонуть от такого количества дождей!», тащил близнеца перекусить что-нибудь вкусненькое. Так что при аромате свежеиспечённого теста настроение поднималось автоматически — это стопроцентно был хитрый и тщательно продуманный план младшего брата, но старший не жаловался.        Даже в раздражающей угрюмости можно было найти что-то привлекательное — просто стоило присмотреться повнимательнее.        — Кофе готов.        — Уже иду.        Бартимеус с сожалением отлип от кровати. Быстро умывшись и переодевшись, он прошел в кухню и сразу подхватил свою кружку.        — Спасибо. Я приготовлю ужин, — мимолетно зарывшись брату в волосы, Александрийский-старший легонько растрепал их…        …и внезапно вспомнил другие темные волосы, не так давно щекотавшие подбородок. Локоть застыл.        — Птолемей, скажи… эм, а ты давно проснулся? Ну, там. В комнате отдыха.        Брат, уже надкусивший свой круассан, вскинул голову вверх.        — Не фнаю, чафов ф дефять. А фто?        — Нет, ничего. Все так тихо ушли, — произнес Бартимеус, подбирая свой круассан и отходя к кухонному гарнитуру. Зажевав выпечку, он приоткрыл холодильник, прикинуть что можно сварганить из имеющихся продуктов (череп, к счастью, уже вернулся в кабинет биологии) и как бы так деликатно спросить, но…        — А ребята еще вчера ушли остальные. Вы с Натаниэлем так крепко уснули, что не слышали, — прожевав кусочек, сказал Птолемей.        Бартимеус дернул плечом, подавившись кофе и ударившись о дверцу.        «Не приснилось, значит», — Александрийский-старший прикрыл веки и пользуясь тем, что его лица не видно, выматерился одними губами на кусок колбасы. Колбаса явно обиделась. Бартимеусу было не чувств мясных полу копченостей — ему бы со своими разобраться. Собрав волю в кулак, он захлопнул обруганную ни за что колбасу и повернулся к Птолемею, готовый к самому ужасному.        Птолемей, к его чести, сделал самый незаинтересованный вид скромного человека, который ничего не видел и ничего не слышал, но выходит у него хреново. Как никак, быть братьями — это не только знать, сколько ложек сахара у кого в кружке обычно и на что у него аллергия, а читать друг друга с полу вздоха. Мельчайшие жесты, незаметные привычки, короткие паузы, что для постороннего ничего не значат. Но это для постороннего. Сейчас, например, как Птолемей не скрывал, Бартимеус прекрасно видел, что того распирало от любопытства. По какому поводу, догадаться несложно.        Лучше б младший скривился и плюнул «фу» на вот это вот всё и сказал, что его брат больной на голову. От этой дурацкой неловкости, которую не спасали даже круассаны, хочется как Андервуд выпалить «мы не встречаемся!» и просто жить, как раньше, но поздно.        Они не встречаются, нет. Они просто сидят вместе, днем и ночью обмениваются высокоинтеллектуальными любезностями, а потом вываливаются красные и растрепанные на виду у всех из подсобки, и Натаниэль Андервуд целует его потому что гребанные фанты (Бартимеус до сих пор в ахуе), а потом смеет уснуть прямо на нем — и вот без уточнения подробных деталей со всеми причинно-следственными обстоятельствами, объясните, как, блять, это всё можно опровергнуть хотя бы чуточку во что-то адекватное?        Никак. Смиритесь, сэр. Потрачено.        А спалось, видимо, неплохо — Бартимеус затруднялся понять, почему не сильно удивился, увидев возле себя лицо Натаниэля спросонья. Хотя в такую рань способность удивляться отсутствовала. Но проблема в другом.        — Птолемей, у тебя лицо с субтитрами, — вздохнул старший близнец. — Говори.        — Нет-нет, ничего! — замотал головой младший, смутившись. — Просто очень рад за тебя… Ой, Бартимеус?!        Начать пить кофе в этот момент было ошибкой — Бартимеус закашлялся так сильно, что Птолемей соскочил с места и начал стучать ему меж лопаток.        Пиздец, его брат вступил в банду шипперов. Ощущается какой-то нож в спину.        И будто бы этого мало, Птолемей решает добить:        — Я пойду скину всем итоговую презентацию. Можно взять твой ноутбук? У моего тачпад стал плохо работать.        — Чего спрашиваешь? Бери когда хочешь.        — Ну, мало ли… — смутился брат, пошкрябывая скулу.        — А? Ты о чем? — Бартимеусу потребовалось секунд десять, чтобы понять, с чего близнец, с которым они всю жизнь таскали вещи друг друга, вдруг спрашивает разрешение взять ноутбук. А потом понял.        Глазик задергался. Он думает, они с Натаниэлем друг другу любовные полотна написывают?        «Ну, капец теперь...»        Пока Птолемей шуршал из комнаты, Бартимеус вымученно приложил кружку ко лбу. С каждым днем уровень абсурда становился все непоправимее.        Кстати, про переписки. Надо бы посмотреть, что они нарыли у завхоза. Андервуд наверняка больше не ложился — нужно спросить у него скинуть фотки ключей и бумаг.        Бартимеус запихал остатки круассана в рот, отряхнул пальцы и полез за телефоном.        «Лицо не распознано, введите пароль»        Александрийский-старший не понимал, почему телефон его не узнает и, потеряв терпение, ввел пароль, но…        «Неверный пароль» — высветилось на идеально ровном защитном стекле. Стоп. Это не его телефон.        Бартимеус медленно развернул тот задним корпусом. Черный чехол и айфоновская камера.        «Это же телефон Натаниэля».        Он спросонья сунул ему свой, что ли?        — Птолемей, можешь позвонить на мой номер?        — А? Зачем?        Через пару минут Бартимеус благополучно выяснил, что его телефон сел предположительно где-то у Андервуда дома.        «Блеск». И как скоро тот заметит?       

***

              Натаниэль не думал, что сможет уснуть в таком потоке мыслей, просто от перегруза свалившись на кровать на пару минут, но его вынесло аж на четыре часа. Разбудила миссис Андервуд:        — Натаниэль, милый, ты кушать еще не хочешь? Обед уже.        Подняв свинцовую и голову с отпечатком подушки, он посмотрел на свои наручные часы мутным взглядом. Два часа дня. Охренеть.        Следующие минуты Натаниэль окончательно пришел к выводу, что лучше недосып, чем пересып. Ощущения были отвратные. Как будто день толком не начался, а Натаниэль уже закончился. Голова противно гудела, набитая ватой, лицо казалось распухшим раза в три, а тело отказывалось подчиняться. Заболел, что ли? Шмыгнув носом, Натаниэль заставил себя подняться и доковылять до ванной. Отражение выглядело точно как и ощущения. Ужас какой. Наспех пригладив торчащие дыбом волосы мокрой ладонью, парень продрал глаза холодной водой и, зевая, спустился вниз.        Из кухни, совмещенной с гостиной, как и всегда вкусно пахло: свежей зеленью, чайными травами и чем-то сладким. Миссис Андервуд склонилась над духовкой, проверяя зубочисткой пропекся ли вишневый пирог. Желудок сразу жалобно напомнил, что вчерашний ужин из печенья и бутербродов был последней пищей за несколько часов.        — Свежий чай в белом чайнике, Натаниэль. Остальное в микроволновке.        — Угум, спасибо, — благодарно зевнул парень.        — Давненько ты так долго не спал, — заметила миссис Андервуд, надевая прихватки. — Ничего не случилось?        — Сериал до утра смотрел, — соврал Натаниэль, вяло жуя тост.        — Интересный, должно быть…        Ага, называется «Как за один вечер окончательно испортить себе жизнь». И нет, Натаниэль не хочет вспоминать это снова. Боже, как ему завтра идти на пары? Дороги до дома с Китти по уши хватило, а там еще парни со своими самосочиненными выводами достанут.        К сожалению, он уже понимал, что вряд ли теперь с этим всем можно что-то сделать. Любые его слова отныне будут использовать против него. Все как обычно. Ничего нового.        Видимо, эти удручённые мысли отразились на лице.        — У тебя всё хорошо, милый?        — Да, миссис Андервуд.        Женщина замерла с прихватками, ожидая чего-то еще, но Натаниэлю нечего было сказать и он спрятался за возней то ли с поздним завтраком, то ли с обедом.        Почему-то, чем старше он становился, тем меньше у него находилось поводов разговаривать с миссис Андервуд. Дежурные фразы, вежливые сдержанные ответы на ее вопросы, но без подробностей.        «Да, всё хорошо». «Нет, никаких трудностей, миссис Андервуд». «Друзья есть, всё в порядке». «Учебы много, извините, мне пора».        В детстве, особенно первое время, как Натаниэля привели в этот дом, женщина часто рассказывала ему всякое: сказки или какие-нибудь истории из своей жизни (их было не очень много, в основном про то, как она росла в пригороде столицы). Потом, когда Натаниэль успокоился и перестал постоянно плакать, она стала рассказывать про мир, про то, чем занимается мистер Андервуд и чаще всего про то, каким человеком она хочет, чтобы Натаниэль вырос, и Натаниэль начал учиться. Сам же мальчик в ответ рассказывал, как проходят его занятия с репетиторами (и частенько жаловался на них же), и довольно щурился, когда миссис Андервуд нахваливала его за успехи.        Но потом Натаниэль подрос и понял, что всё его мировоззрение, всё детство и представление того, кем он хочет стать, когда вырастет — навязанное и чужое. Не со зла, разумеется. Миссис Андервуд всегда повторяла, что желает для него самого лучшего, и что мистер Андервуд суров не потому, что недолюбливает Натаниэля, а потому что тоже хочет, чтобы Натаниэль вырос достойным и успешным человеком. И уютный мирок знаний стал напоминать изолятор. Золотую клетку, где его взрастили, как цыпленка в инкубаторе: лет в десять Натаниэль как-то вышел на детскую площадку и застал там целую компанию разношерстных подростков, играющих в захват цветной горки. Он долго смотрел на них, но так и не смог подойти. Его опутало смущение — что он другой, лишний, не к месту. Эти испачканные орущие дети выглядели глупыми, но счастливыми, а он чувствовал себя ровно наоборот.        До него дошло, что он упустил нечто важное. Словно у него отняли что-то ценное, но что — он и сам толком объяснить не мог.        Поэтому за все эти годы Натаниэль ни разу не смог назвать миссис Андервуд матерью, а мистера Андервуда отцом — язык не поворачивался, обжигаясь фальшью. Зато накатывала вина. Эта бесконечная, бездонная, противная вина — за то, что он вот такой. Неблагодарный, привередливый и непослушный ребенок, которого приютили, а он еще и чем-то недоволен.        Дверями Натаниэль не хлопал и, как подростки из сериалов, не орал, но протесты имелись. На этой почве отношения с мистером Андервудом нагнетались не самые приятные, а от миссис Андервуд Натаниэль и вовсе закрылся. Они не понимали. Они продолжали ему «желать самого лучшего» в их манере, а Натаниэль уже отчаялся донести хотя бы до миссис Андервуд, что он хочет совсем другого. Разъедающая совесть заставляла больше молчать и меньше говорить им правду: о том, что он смеет мечтать лишнего, хочет иметь друзей и хотя бы иногда заниматься тем, чем занимаются подростки в его возрасте — земными человеческими развлечениями. Но нет. Вместо этого он должен корпеть над книгами, полдетства посещать не сдавшиеся ему занятия по плаванию, архитектуре, иностранным языкам и музыке в таком объеме, в котором служебная собака откинется. Артура Андервуда кроме оценок приемного сына будто и вовсе больше ничего не интересовало.        По этой же причине до поступления в университет Натаниэль понятия не имел, как у всех вокруг так легко получается общаться, начинать знакомства и находить поводы для разговоров на пустом месте. И это был несколько травмирующий опыт в последствии, спасибо Китти Джонс, конечно, но Натаниэль подозревал, что нормальных друзей можно заводить не только получив в нос кулаком. И поэтому же никак не мог привыкнуть к шумным тесным компаниям. Где всем просто и беззаботно, никто не парится, как он будет выглядеть в глазах других, и где можно полностью расслабиться.        Погруженный в себя и свои мрачные мысли, парень забрал заботливо подогретую тарелку с пастой и тостами и сел за стол.        Миссис Андервуд успела вытащить ароматный пирог на деревянный противень и разрезать сочащуюся вишневым вареньем румяную корочку, а Натаниэль приговорить свой перезавтрак-недообед и налить чай, как от входной двери разнесся громкий звонок.        — Артур вернулся?.. Что-то он рановато, — женщина выпрямилась, отложив прихватки и посеменила ко входу.        Вот же невовремя. Хотелось попробовать пирог. Пока миссис Андервуд открывала, Натаниэль быстро сложил тарелку в посудомойку и подхватил кружку с чаем, чтобы залпом допить тот и свалить наверх, пока приемный отец не вошел в дом.        Дверной колокольчик коротко звякнул от скрипа петель.        — Добрый день, а Натаниэль дома?        Чай пошел носом, заставив поперхнуться. Бартимеус?!

***

              Бартимеус честно ждал полдня, пока Натаниэль соизволит заметить подмену телефона и примчится за своим заблокированным сокровищем. Но Андервуд как ушел — так сквозь землю провалился. Насовсем. Натаниэль какой-то не такой с обычными подростковыми зависимостями. Вот Бартимеус жить без телефона спокойно не мог — это же и фоточки, и новости, и инстаграм, и дурацкие видео, и сообщения… Ну, ладно, не сразу заметить, но за четыре часа-то можно было хоть раз проверить хотя бы время на телефоне-то! А вот, оказывается, нельзя. Что за человек?        «Так и до понедельника не заметит еще».        А ведь они вчера добыли то, что скорее стоит рассмотреть и обсудить. Неужели Натаниэлю самому не интересно? Чем он там так занят-то, что убежал ни свет, ни заря, и пропал без вести?        Короче, как-то так Бартимеус и постучал в дом Андервудов.        Не то, чтобы он особо рвался сюда когда-либо, но любопытство присутствовало.        Еще после эпопеи с отработкой, растворившийся в ночи силуэт в пальто почему-то не давал египтянину покоя. Что именно было не так, Бартимеус не мог объяснить и сам себе. Он даже не мог объяснить, почему он начал это замечать и об этом думать, но то, что в семейке Андервудов не всё в порядке — как пить дать. Может, Александрийский-старший не шарит за приемные семьи, но в его представлении при раскладе, когда тебе дают всё, странно называть приемных родителей с приставками «мистер» и «миссис» и нервничать, что тебе звонят не так уж поздно вечером... Потому что Натаниэль всегда выглядел, как заявка на будущего министра: опрятный, аккуратный, пунктуальный, дотошно сообразительный, и телефон у него дорогой, и вещи не затасканные, и речь слишком начитанная — никаких признаков семейного неблагополучия. Вроде бы. Внешне.        Но что-то явно там не так.        Мысли напрашивались не самые радостные. Не бьет же Натаниэля дома его приемный отец? Глупости. Он бы тогда был зажатым и дерганным, а не самоуверенным и дерзким. Однако то, что Натаниэль домой идти не хотел, Бартимеус разглядел явно. Даже это типичное «захлопнись» не убрало до конца неосознанную тревогу. Но, в самом деле: ну, не держат же Натаниэля в заложниках, отбирая телефон по часам отбоя и выдавая строго по звону будильника!        Порыв был абсурдно дурацкий, Бартимеус не отрицает. Андервуд меньше всего катил на жертву домашнего насилия со своим нравом. С другой стороны — Бартимеус пять лет учился с ним и понятия не имел, что тот приемный… Кто знает, что происходит за фасадами красивого дома?        В любом случае, ему нужен его телефон. Этого достаточно для оправдания собраться и направиться в жилые кварталы.        Однако, Бартимеус не рассчитывал, что зайдет в дом. Вернее, что его впустят.        — Добрый. Да, дома, — немного растеряно ответила открывшая ему женщина, оглядывая гостя. — А вы, молодой человек?..        Бартимеус собрал всё свое обаяние и улыбнулся, притворяясь типичным безобидным студентом.        — Я одноклассник Натаниэля. Прошу прощения, что без спросу — мы делаем общее задание, и я забыл передать ему конспекты. Проходил мимо, решил занести. Так вы сказали, он дома?        Миссис Андервуд сразу же сменила удивленную настороженность на улыбку:        — Ох, что же я! Да-да, дома. Сейчас позову. Заходи пока.        — А можно? — удивился египтянин.        «Нет!», — завопил внутрь себя Натаниэля, до сих пор стоящий истуканом с острова Пасхи в другом конце помещения и прекрасно всё слыша. «Не приглашайте эту нечисть в дом, миссис Андервуд!».        К сожалению, его ментальные вопли никто не услышал. Женщина уже приглашающе распахнула дверь.        — Да-да, конечно.        — Ну, если не возражаете…        Натаниэль возражал. Всем своим видом, взглядом и нагнетающей аурой неприветливости.        — Ох, нет-нет! Наоборот, я так рада! Натаниэль совсем никогда друзей к нам не приглашает. Я как раз заварила чай и пирог испекся, — сообщила она. Будь миссис Андервуд чуть внимательнее, она бы обратила внимание с каким видом ее приемный сын уперся в гостя зрачками.        Бартимеус с любопытством вошел в дом.        Приемная мать Андервуда — добродушная тетушка, буквально ангел в женском обличии, дом — чистый, аккуратный, просторный, внутри приятно пахнет. Ничего подозрительного или отталкивающего.        Кроме самого Натаниэля, разумеется.        — Натаниэль, ты еще тут, как хорошо! К тебе гость.        — Я вижу, — всё еще стоя у раковины с кружкой в руке, произнес тот.        Египтянин расплылся в улыбочке, невинно вскинув ладонь — ни дать, ни взять образец добропорядочности и вежливости.        — Привет! — на всякий случай сказал Бартимеус, будто они не утром виделись.        — Привет, — процедил Натаниэль сквозь зубы, взглядом излучая такую «гостеприимность», что под окнами точно завяло пару кустов.        Весь этот спектакль происходит чисто из-за присутствия третьего человека, и они оба это знают. Пока миссис Андервуд продолжала хлопотать между ними, не замечая напряженной атмосферы, Бартимеус пытался на скорый глаз оценить обстановку.        Во-первых, и внутренний двор и сам дом — типичное английское гнездышко семьи с нормальным достатком. Никаких следов неблагополучия. Во-вторых, похоже, миссис Андервуд действительно искренне обрадовалась незваному гостю и впустила сразу без «подожди тут пять минут, ладно?» — значит, скрывать им нечего. В-третьих, реакция Натаниэля: плечи опущены, руки расслаблены — он не нервничал от того, что Бартимеус вошел в дом. Следовательно, можно не беспокоиться — ничего криминального Андервуды не скрывают и Натаниэля на цепи не держат. Перебранки в универе ладно, но Бартимеус не хотел, чтобы из-за его поступка у Натаниэля начались какие-то проблемы в семье.        Впрочем, видимо, он зря маялся прежде чем постучать. Андервуд таращился на него, как хозяин особняка, к которому без разрешения ворвался надоедливый слуга.        — Поставь чайник, дорогой, он уже остыл, — прощебетала женщина, всё еще не замечая их гляделки. — А молодой человек… как зовут?        — Птолемей, — не разрывая зрительного контакта, отозвался Бартимеус.        — Какое необычное имя в наше время.        — Ага, все так говорят.        — Давай, присаживайся, милый.        Можно было бы сказать «нет-нет, что вы, не нужно!» и уйти, как того требовал весь вид младшего Андервуда. Бартимеус не собирался ни заходить сюда, ни тем более задерживаться дольше, чем того требовало дело, но…        Хмурая туча с кружкой в руках — вид Натаниэля в футболке и штанах (и то, и то черное — ему стоит рассказать, что бывают вещи других оттенков, кроме похоронных?) с растрепанными волосами настолько непривычный, что Бартимеус пропустил мимо его уничтожающий взгляд. Что именно цепляет — египтянин объяснить не может, но взгляд скользит по бледным запястьям, коротким рукавам футболки и теряется где-то на ключицах. Натаниэль такой взъершенный и домашний, что хочется потыкать его пальцем, проверяя — точно ли этот тот же самый парень, сидящий рядом за партой с идеальной осанкой и в галстуке? Фигурально выражаясь, конечно. Пальцы Бартимеусу еще нужны.        Возможность заглянуть в повседневную жизнь Андервуда кажется слишком заманчивой — хотя бы из принципа на его предупреждающий взгляд. Да и в конце концов — Бартимеус потратил целый час, чтобы выяснить адрес и добраться сюда. Тем более, что перед носом опустился сочный кусок домашнего пирога.        — Благодарю вас. Ого, это вы сами испекли? — напрочь проигнорировав свирепые намеки сокурсника без звука, проворковал египтянин.        Натаниэль на это скрипнул зубами. Не будь тут миссис Андервуд, он бы за шкирку Александрийского схватил и выставил вон еще на пороге.        Какого черта этот демон тут забыл?        — Натаниэль, ты поставил чай?        Первичный шок прошел, потому Натаниэль вынужденно протянул руку за чайником, чтобы долить воды из фильтра. Краем глаза он продолжал следить за Бартимеусом. Тот вел себя до вымораживающе учтиво и скромно. Нет, ведь и серьгу из уха вынул, притворщик! Чисто: парень-задрот из дурацкого двенадцатисерийного аниме, просто посмотрите на него.        «Еще поклон бы отвесил, придурок».        Пока Бартимеус приторно нахваливал пирог миссис Андервуд, отчего та поплыла, Натаниэль испытывал единственное желание — это вылить кипяток гостю на голову за такие выходки без предупреждения. И ежу понятно, что Бартимеусу что-то нужно. Но если это так срочно, почему просто не позвонить? Раньше Александрийского ничто не останавливало написывать днем и ночью. Или это какая-то новая форма издевательства? За вчера решил отыграться?        С надрывом опустив кружку с чаем громче, чем оно требовалось, Натаниэль сел за стол напротив. Через медовую вежливость на смуглом лице на секунду просочилась короткая ухмылка. Египтянин точно знал, в каком беззвучном негодовании сейчас Натаниэль и веселился, пользуясь прикрытием миссис Андервуд.        К радости, изображать дружеские посиделки долго не пришлось.        — Ладно, мальчики, я вас оставлю. Соседка позвала на ланч, я уже опаздываю, — засобиралась миссис Андервуд. — Приятно было познакомиться, Птолемей.        — Взаимно, миссис Андервуд, — солнечно засияв, улыбнулся Бартимеус.        Натаниэля сейчас стошнит.        Минут пять они слушали, как женщина надевает пальто и проверяет сумочку. Затем входная дверь наконец хлопнула, оставляя их наедине.        Эхо прокатилось по гостиной и рассеялось о кухонные шкафчики. Из открытого окна были слышны удаляющиеся звуки шагов.        — Миленько тут у тебя.        — Что ты здесь делаешь? — перебил Андервуд без тени приветливости.        — Какой ты недружелюбный, — притворно надул щеки Бартимеус, будто ни в чем не бывало примеривая вилкой к пирогу. — Я тебя, значит, у себя вежливо встречал, а ты…        — Как ты узнал мой адрес?        — Спросил у старосты, — пожал плечами Александрийский. О, знакомый тик глаз подъехал. Этот парень не перестает веселить, так что Бартимеус рискнул ковырнуть кусочек пирога и закинуть в рот, пока Андервуд чего-нибудь в него не кинул: — Хотя, признаю, ждал чего-то другого. Думал, ты живешь в какой-нибудь серой современной квартирке, как новомодные британцы… Ого, а вкусно!        — Бартимеус… — начал закипать Натаниэль. — Что. Ты. Здесь. Делаешь?        — Ты давно телефон свой в руках держал?        — Без понятия. Если ты что-то писал, я спал.        — А, ну понятно… стоп. Ты и спал в обед? Время три часа уже! — ужаснулся Бартимеус. — Ты что, заболел?        — Завались, а? Из-за тебя же нихрена не выспался.        — Да ну? А мне показалось, ты очень даже комфортнечко сопел на мне полвечера.        Натаниэль вспыхнул, вскинув глаза.        — То есть… — медленно произнес он. — Ты видел, что я уснул, и решил замотать нас и лечь рядом, чтобы окончательно мне жизнь испортить?!        — Без «и», делать мне больше нечего, — сморщился Бартимеус, прикусив вилку зубами и подперев голову рукой. — Я тоже уснул. И к пледу не имею никакого отношения.        Повисла долгая пауза. Игра в гляделки после упоминания вчерашнего выходит какой-то… неловкой.        Натаниэль недоверчиво смотрел на Бартимеуса, Бартимеус рассматривал Натаниэля.        И всё же Андервуд в домашней одежде кажется совсем другим. Хотелось сказать банальное «как рыцарь без доспехов», но на рыцаря Натаниэль совершенно не катит, а уж в доспехах его — и не представить. А самое смешное — похоже, Бартимеус еще и оказался прав: тот понятия не имел, где его телефон, потому что и не трогал его.        — Так, что, раз уж я здесь, посмотрим на документы завхоза и что еще мы там наснимали?        — Ты серьезно только из-за этого сюда приперся?        — Ну, да… я без твоего присутствия, к сожалению, посмотреть их не могу.        С этими словами Бартимеус вытащил из кармана ветровки айфон Натаниэля, с весельем наблюдая, как вытягивается лицо последнего.        — Откуда?..        — Слушай, ладно я спал, но мне просто интересно — как можно вообще не почувствовать, что взял чужой телефон? Ты ни время не проверяешь, ни музыку по дороге домой не слушаешь, что ли?        — Я… ушел домой с Китти, не до телефона было… — Андервуд запнулся, будто вспомнил что-то и отвел глаза. Его уши заметно покраснели.        Внутри неприятно обожгло. Бартимеус прищурился. Мышцы напряглись, сжав чужой айфон.        — А что Китти?        — Неважно, — буркнул Натаниэль и его уши стали еще краснее. — Отдай телефон.        Он протянул руку, но египтянин синхронным движением отодвинулся.        — Сначала мой верни. Так и что там с Китти-то? — упрямо повторил вопрос Бартимеус. — Что случилось?        — Ничего, блин! Я в жизни так не хотел куда-нибудь провалиться, чтоб ты знал! — вдруг выпалил Андервуд. — Из-за твоих приколов я двадцать минут выслушивал по поводу вчерашнего и пытался спорить, что мы с тобой не встречаемся! Господи, еще остальные завтра добавят!.. — он схватился за голову и начал ругаться в голос.        Александрийский осмыслил сказанное. А потом прыснул вслух, испытывая странное облегчение. Легкие защекотало смехом.        — Нет, вот чего ты ржешь? — зашипел Натаниэль через стол, пытаясь вновь выхватить свой айфон. Бартимеус больше не возражал и спокойно отдал телефон владельцу, не прекращая смеяться до клик в животе. — Чего тебе всё время смешно?! Я не понимаю, какого хрена все так легко в это верят?!        — Дай-ка подумать… Ты вчера без пререканий подошел ко мне обниматься, потом мы провели семь минут в подсобке — и хорошо, конечно, что никто не догадывается, чем мы там на самом деле занимались, но выглядело это красноречиво… Ах, да, и еще ты меня поцеловал, — демонстративно начал загибать пальцы египтянин.        Последнее выбило из себя и самого Бартимеуса, но глядя на то, как лицо Андервуда заходится потрясающе алым оттенком, будто опущенная в горячую кастрюлю — уже был не в силах остановиться его дразнить.        — Это было дурацкое задание, — процедил Натаниэль сквозь зубы.        — А тебя легко подбить на такие задания, получается? — шире заулыбался Бартимеус. Ох, как Натаниэль вскипел! Сейчас пар повалит!        — А тебе-то чего так весело-то, я не пойму? Или тебе это понравилось? — неожиданно оскалился в ответ Натаниэль.        Ого, кто-то умеет парировать двусмысленными фразочками!        Захотелось ответить что-нибудь эдакое, и с губ вдруг слетело:        — Не знаю. Я не понял.        О том, что он брякнул вслух, Бартимеус сообразил не сразу.        …а как сообразил, замолк вслед за Андервудом.        Пока недоверчивое бешенство на лице собеседника обещает ему, что поцелуй он сейчас повторит, но кипятком из кружки, Бартимеус озадаченно понял, что сказал правду. Он действительно не испытал никакого отвращения в тот момент. Удивление — да. Но желания оттолкнуть или вскочить сходить помыть губы с мылом от того, что их коснулся Натаниэль — нет.        Взгляд опустился на губы напротив. Без какого-либо подтекста или еще какой шутки — глаза просто подчинились странной мысли. Натаниэль заметил это и побагровел от злости.        Кажется, Бартимеусу в лицо всё-таки полетит заварник.        Андервуд вскочил на ноги и двинулся на гостя. Его лицо резко изменилось.        — Эй, успокойся!.. — успел выпалить Александрийский, соскакивая тоже и врезаясь поясницей в кухонный гарнитур, но уже следя за руками Натаниэля, чтобы предугадать удар.        Но вместо нападения, Андервуд бросил «замолчи» и пролетел мимо и не взглянув. Опершись о столешницу, он приотодвинул край белой ажурной занавески на окне позади Бартимеуса.        — Блять, этого только не хватало…        Натаниэль повернулся и вдруг схватил за ветровку.        — Иди наверх. Быстро.        — А?        — Поднимайся на самый верх, там одна дверь в мою комнату. Давай, бегом!        — Заче…        — Потише, блять! Вали наверх, говорю!        Натаниэль буквально вытолкал гостя в спину в сторону лестницы. Его голос переменился, зрачки испуганно метнулись к окну.        Кто-то подъехал к дому. Бартимеус успел услышать шорох шин, а Андервуд вдруг выругался и метнулся обратно вниз, схватив его кроссовки.        — Чего ты стоишь?!        Ничего не понимая, Бартимеус автоматически подчинился. Они взбежали на третий этаж, минуя несколько одинаковых дверей, и оказались в мансарде. Втолкнув гостя в комнату, Натаниэль запинал под стол обувь.        — Ай, еще кружки же!.. — выматерился под нос он. — Сиди тут тихо. Ничего не трогай.        И с этими словами Андервуд исчез.        Бартимеус физически ощутил в голове прогрузку синего экрана смерти на своем лбу и заторможено осмотрелся. Это комната Натаниэля? Скорее всего, но… нет, какая муха его укусила? Что случилось?        Александрийский успел заметить аккуратно заправленную кровать, оливковые стены и письменный стол, как снизу донеслись голоса. Мужские. В этот же миг Натаниэль вихрем влетел обратно в комнату.        — Ты объяснишь, что проис?..        — Натаниэль, ты дома? — прокричали снизу.        Натаниэль впечатал ладонь в губы Бартимеуса и толкнул его за дверь. Они врезались в стену, в самый угол между углом и висящими на крючках за дверью вещами. Египтянин инстинктивно попытался вырваться, но Натаниэль с неожиданной силой навалился вплотную и вдавил пальцы в его подбородок, глазами крича не шевелиться и не издавать никаких звуков. По лестнице начали подниматься тяжелые шаги.        Бартимеус сдался и затих. Что за херня творится? Зачем они прячутся от мистера Андервуда?        «Это же он пришел? Или нет?», — судорожно размышлял египтянин. Чужое волнение заразительно задержало дыхание.        Кто бы там ни был, он поднимался выше.        Натаниэль чуть повернул голову в сторону щели от приоткрытой двери. Бартимеус вынужденно рассматривал его профиль, ощущая сухие горячие пальцы на губах, хватку на предплечье и то, как бьется чужое сердце под прижавшейся к груди футболке. В спешке Натаниэль прижал его всем телом, и Александрийский ощутил какое-то дежавю. Почему они вечно оказываются в каких-то нереально двусмысленных положениях?        Шаги почти достигли мансарды. Бледный кадык перед глазами плавно дернулся — Натаниэль от напряжения сглотнул и закусил губу. Эта дурацкая привычка с такого расстояния вынесла все мысли. По шее пробежались мурашки.        — Натаниэль?        Дверь распахнулась, прижав их, как бутерброд под висящей одеждой.        Чудом не крякнув вслух, Натаниэль едва не клюнул носом в Бартимеуса. Шею обожгло беззвучное дыхание. Между ног чувствительно уперлось колено.        Если этот некто сейчас вздумает заглянуть за дверь — у Алекснандрийского при всем желании не хватит таланта придумать, что они делают.        К счастью, неизвестный бросил взгляд на пустую комнату, проворчал что-то про «опять этот мальчишка пропадает где-то» и пошел обратно вниз.        Они же так и стояли, тесно прижатые друг к другу.        Пока шаги не пропали с этажа мансарды никто из них не издал ни звука и не пошевелился. Натаниэль, походу, даже не дышал. А вот Бартимеус чувствовал, что ему кислород перекрыли собственные мысли — пугающе ебанутые, потому что ему вдруг захотелось раскрыть свои губы и коснуться кончиком языка пальцев Натаниэля. Нахуя (кроме как затем, чтоб Андервуд заорал с матьками и отпрянул) — непонятно. Нагревшиеся от дыхания под носом и зажимающие линию подбородка большим пальцем, они доставляли куда меньший дискомфорт, чем ситуация ниже — потому что колено Натаниэля всё еще прижималось там слишком тесно.        Таинственный мужчина, как назло, спускался не спеша.        Натаниэль медленно-медленно отстранился — совсем немного, чтобы не задеть спиной дверь. Свет от окна попал ему на лицо, задев радужку.        И Бартимеус изумленно замер.        На таком расстоянии египтянин с удивлением понял, что глаза у Натаниэля не темные. Скорее — темно-серые, как волчья шкура или старое серебро. Или туман в сумерках лондонских улиц. Вот же… Бартимеус никогда не замечал этого. Как и то, что родинок у Натаниэля на лице нет. Совсем ни одной, даже маленькой. Зато губы искусаны и потресканы — что за вредная привычка, вынуждающая прямо сейчас неуместно думать о том, как часто по этим трещинкам скользит кончик языка?        Неизвестный почти дошел до первого этажа, судя по скрипу половиц, и все лимиты приличия на такое тесное взаимодействие истекли — как-то наверное надо уже прийти в себя и самому отпихнуть Андервуда. Ну, или хотя бы перестать на него пялиться.        Мысли и действия сильно расходятся: Бартимеус и пальцем не пошевелил, пока Натаниэль его не отпустил, осторожно отняв ладонь от лица.        Ощущение примятого бутерброда пропало. По груди и ногам прошелся холодок.        Натаниэль тихонько прикрыл дверь, чтоб она не скрипнула, и выдохнул, упершись ладонями в колени.        — Пиздец, что за день…        — А теперь ты объяснишь, что это было? — изогнул бровь Александрийский. Собственный голос показался хрипловатым. На подбородке всё еще ощущались тонкие пальцы.        — Объясню. Сначала обуйся.        — Здесь?        — Да, здесь, — Андервуд выпрямился, обогнул кровать и распахнул окно.        — У тебя со счета списывают за каждое лишнее слово? — нагнулся за своими кроссовками египтянин.        — Нас могут услышать. Вылазь в окно.        — Прости?..        Бартимеус думал, что расслышал не так, но Натаниэль выжидающе застыл около открытого окна.        — Это у тебя так принято гостей выпроваживать или ты рассчитываешь списать меня, как несчастный случай?        — Вероятность смерти с такой высоты слишком мала, чтобы я рассматривал этот способ избавиться от тебя, — негромко фыркнул Андервуд. — Там слева водосточная труба — сообразишь. И не высовывайся из-под яблони, пока я не спущусь.        — Интрига на интриге…        Что ж, ладно.        С трудом унимая тысячи роящихся в голове вопросов, Александрийский надел кроссовки, пролез через подоконник и с опаской ступил на черепичный карниз.        — Не наебнись только.        — Не переживай, солнышко.        — Переживаю. Там внизу гортензии миссис Андервуд.        — Какой ты заботливый...        Водосточная труба нашлась на расстоянии вытянутой руки. Прочно ухватившись за нее, египтянин заметил протертые края на креплениях. Да кое-кто так частенько ползает!..        Бартимеус перекинул ногу, зацепляясь за трубу. Затем, осторожно переступив по кирпичным чешуйкам, соскользнул по водостоку на газон в углу дома. Убедившись, что гость благополучно приземлился куда надо и без инцидентов, торчащая над подоконником голова Натаниэля исчезла в комнате. Прошло около минуты, как, переодевшись в уличные брюки, темно-джинсовую курточку и кроссовки, Андервуд тоже высунулся с ногами в окно. Наблюдая, насколько уверенно тот прошел по карнизу и залез на трубу, Бартимеус понял, что предположения не обманули. Способ свинтить из дома незаметно был выдуман не только что. Вот тебе и воспитанный интеллигентный одноклассник с идеальной успеваемостью и выглаженной школьной формой, однако.        Спрыгнув рядом, Натаниэль вытянул из нагрудного кармана покоцанный телефон. А Бартимеус уже и забыл, зачем приходил.        — И часто ты так в окно выходишь?        — Чаще, чем хотелось бы, — странно ответил Натаниэль и жестом кивнул следовать за ним.        Пригнувшись, они прокрались под кухонными окнами. Андервуд указал на крохотную дверцу за стеной зеленой изгороди плюща на заднем дворе. К еще большему охреневанию Бартимеуса, дверца не предполагала открываться — Натаниэль, оттолкнувшись кроссовками от переплетений кованной лозы, взлетел на нее и перемахнул на другую сторону.        — Ты точно Натаниэль Андервуд? — пробормотал себе под нос Бартимеус, подтягиваясь следом. Он вообще знал этого парня несколько лет?        Спрыгнув в тени пустой улицы, египтянин отряхнул колени. Натаниэль стоял рядом с самым флегматичным лицом. Не успел Бартимеус задать какой-либо вопрос, одноклассник коротким кивком подбородка указал в строну парковки возле гаража дома Андервудов. Там, на обочине у тротуара, стояло три машины.        — Это что… тачка Лавлейса? — не поверил глазам Бартимеус.        — Угум.        Охуеть, а сегодня будут какие-то лимиты на потрясения?        — А какого хрена Лавлейс делает у тебя дома?..        Натаниэль устало вздохнул. Вид у него стал несчастный.        — Это долгая история.        — Да я смотрю, ты домой пока и не торопишься, — покосился на него Бартимеус.       

***

                   Скажите кто-нибудь Александрийскому-старшему, что в свой выходной в конце семестра, будучи абсолютно свободным, он будет гулять с Натаниэлем Андервудом и просто разговаривать — покрутил бы пальцем у виска.        С расцветающих деревьев звонко сыпались капли. Ветер ронял их на сияющие небом лужи, стирая отражения облаков рябью. Натаниэль, без своего излюбленного пальто и до сих пор немного взъерошенный, шел рядом, засунув руки в карманы, и угрюмо пинал попадающие под ноги камушки.        Они отдалились от дома, перейдя на соседнюю улицу, и попали в парк, ведущий к набережной Темзы.        — Ты нарочно нагнетаешь драматические паузы?        — Я… короче, ладно, — Натаниэль еще раз вздохнул и, почесав щеку, выдал: — Я однажды разбил Лавлейсу машину.        Бартимеус чуть не споткнулся.        — Ты… сделал что?        — Не за рулем, разумеется. Мне было восемь.       — Как ты умудрился разбить чью-то машину в восемь лет?!        Шок-контент от Андервуда, похоже, останется неиссякаемым.        Натаниэль посмотрел на идущего рядом, раздумывая, насколько он готов делиться подобным эксклюзивом. А потом, видимо, сдался и махнул рукой.        — Они с мистером Андервудом давно знакомы — по работе. Ну, с Лавлейсом, — начал он. Бартимеус превратился в сплошное ухо (разбить машину преподу, это же надо!!!). — У Лавлейса есть какой-то джентльменский клуб — не знаю подробностей, не спрашивай. Гольф, вино, сигары, покер — он и его приятели собираются каждый месяц у кого-нибудь дома. Это типа что-то вроде встречи выпускников, которые стремятся похвастаться перед остальными о своем очередном успешном успехе, — Натаниэль презрительно скривился. — Кучка зализанных снобов, пытающихся изображать светское общество…        «Кого-то напоминает на четвертом курсе», — подумал Бартимеус, но вслух ничего не сказал. Услышать историю контров младшего Андервуда и декана экономического хотелось со всеми подробностями.        — Мистер Андервуд тогда еще работал в полицейском департаменте, и тоже затесался с ними на одном мероприятии. В один день они приперлись к нам...        Натаниэль рассказал, что много учился у репетиторов в детстве, и мистер Андервуд, видимо, решил похвастать приемным сыном и позвал его спуститься в гостиную к гостям, блеснуть знаниями. Мол, мальчику еще не скоро поступать, а он уже столько всего выучил.        Затем Натаниэль замолчал. Похоже, он подошел к самой неприятной части.               Крик чайки пронесся в тишине между идущими — тени деревьев расступились, запахло болотной тиной. Они вышли к набережной, где в выходной день шум торговцев и туристов перекрывал потоки сигналящих машин и рев экскурсионных катеров. Морской ветер тут же пробрался под кофты и взметнул волосы. Не сговариваясь, они свернули в сторону и побрели вдоль кованной ограды.        — Я уже хотел уйти, но тут Лавлейс зачем-то вздумал поддеть мистера Андервуда и докопался до него через меня. Я ответил на все его вопросы, даже больше — все гости были в восторге. Конечно же, Лавлейсу это не понравилось… Он обозвал меня зазнавшимся мальчишкой, который радуется тому, что выучил банальные простые вещи. Чтоб ты представлял — он спрашивал у меня вещи на уровне теоремы Больцмана…        Бартимеус понятия не имел что это за теорема. Кажется, что-то по физике.        — …и я перед тем, как уйти, вздумал сказать ему в лицо, что он просто не умеет проигрывать.        — Да ладно? — то ли с восхищением, то ли с предчувствием какого-то треша дальше, присвистнул египтянин. — Ты какой храброй воды дерябнул тогда?        — Не знаю. Он меня выбесил пиздец.        Натаниэль сделал паузу. Теперь он шел, низко склонив голову, словно весь ушел в свои воспоминания.        — И что потом? — спросил Бартимеус, не выдержав.        — Потом меня не особо вежливо выпроводили вон, но... я услышал, как Лавлейс громко сказал при всех: «Вам стоило повнимательнее выбирать себе питомца, Андервуд. Не удивительно, что от такого зазнавшегося щенка отказались».        Бартимеус ошарашенно притормозил. Что?        Серьезно?        Как мог взрослый человек сказать такое маленькому ребенку, оставшемуся без семьи? Это же полный пиздец.        Перед глазами так и предстал образ мальчишки, кусающего губу от обиды за дверью, где разговаривают взрослые.        — Нет, я знал, что Лавлейс тот еще козел, но что он конкретный долбаеб до такой степени… — вырвалось у Бартимеуса. Натаниэль повел плечами, будто стряхивая нечто неприятное. Захотелось что-то сказать или как-то ободрить, но он не знал что. Что, блять, тут вообще можно сказать?.. — И после этого ты вышел на улицу, и кинул в машину Лавлейса камень?        Они остановились недалеко от моста ведущего к Вестминстерскому аббатству, прислонившись спинами к парапету.        — Не совсем, — Натаниэль перевел взгляд на блики Темзы, скрестив руки на груди. — Я вылез через окно на улицу и продырявил ему шины.        — Ты же сказал, что разбил машину.        — Ну, возможно, потом я еще поцарапал капот… — Бартимеус резко обернулся к кашлянувшему в кулак Натаниэлю. — …и выкрутил провода у фар… и сделал так, что когда Лавлейс откроет дверь, ему на лобовое грохнется кирпич.        Безличные нотки покинули голос Натаниэля, сменившись плещущими в зрачках бесенятами.        Бартимеус расхохотался, запрокинув голову к небу.        — Боже, а я-то думал ты ему курсач паленый сдал или пальцы нечаянно дверью прищемил, а ты!.. Ой, не могу, ну ты даешь, Нат, — живот аж сводило о приступов. Александрийский обхватил себя руками, сползая спиной по ограждению на корточки. Натаниэль улыбнулся в сторону, довольный произведенным эффектом. — Расхерачить тачку преподу… до такого даже я не дошел. Как он тебя не сожрал на месте в тот же день?        Андервуд хмыкнул.        — У него не было доказательств. Когда они меня выгнали, мистер Андервуд приказал мне уйти в комнату, а на улицу нельзя выйти, не пройдя мимо гостиной. Я просто вылез в окно и залез также, спрятав мокрые ботинки. Когда Лавлейс ворвался в комнату, я сделал вид, что давно сплю.        Бартимеус уже хрюкал, уткнувшись лбом в колени. Проходящая мимо леди с собачкой покосилась на него неодобрительно.        — «Я знаю, но не могу доказать» — я сейчас умру от смеха…        — Ага. Бесился он занятно, — сказал Натаниэль, а потом улыбка сползла с его лица. — Вот я тоже долго веселился. Пока я не поступил в универ и на третьем курсе не узнал, что этот говнюк будет преподавать у меня экономику.        Андервуд запрокинул лицо вверх, яростно запустив пальцы в темные волосы.        — Как вспомню его рожу, когда он меня узнал… сука, всю кровь мне выпил за три года!.. Ненавижу.        Еле как выдохнув последние смешинки из легких, Бартимеус поглядел на одноклассника. Да уж. За побитую тачку Лавлейс отрывался по полной. И тем не менее это было низко. У профессора заведомо была позиция, в которой Натаниэль ничего не мог ему противопоставить, и он пользовался этим в самой ублюдской форме.        — Жалеешь теперь? Если бы знал, что он будет деканом…        — Да щас. Знал бы — все стекла бы ему еще перебил! — зло выплюнул Натаниэль. Бартимеуса снова унесло.        До этого дня Александрийский не подозревал, что в этом омуте такие вечеринки бывают. Египтянин так насмеялся, что даже утер выступившие капельки в уголках глаз. Значит, вот почему Натаниэль не просто согласился, а готов был поставить на кон всю свою репутацию за возможность отомстить. Обида не просто личная — старая, гнойная рана, которую вечно ковыряли, напоминая о бессильном унижении. Слова поддержки тут бессмысленны, да и Натаниэлю это давно уже не надо, но…        Бартимеус без понятия, что его дернуло:        — Хочешь — я ему все сервера снесу под чистую? Даже личные.        Андервуд удивленно повернулся.        — Ты и такое можешь?        — Я много чего могу, — Бартимеус поднялся на ноги, пожав плечами.        — У нас и без этого мало времени будет, — помолчав, сказал Натаниэль. — Непонятно, сколько у Уайтвелл еще провозимся.        Александрийский напрягся. Он ждал, что сейчас за свои откровения Андервуд спросит про Уайтвелл. Но Натаниэль лишь обратно засунул руки в карманы.        — Но если успеешь, то можно, — добавил он.        И всё — никаких больше вопросов. Удивление сквозит странным чувством — когда приготовился опять лгать с три короба, а не нужно. Или Натаниэлю просто без разницы?        Пауза затянулась.        — Пойдем, — заметив вдалеке уличную кафешку, быстро переключил внимание египтянин, чтобы сменить тему.        — Куда?        — Пить хочу, насмеялся.        Натаниэль закатил глаза, но пошел следом. Уже у прилавка с меню он досадливо похлопал по карманам и покачал головой.        — Я не буду. Кошелек в пальто оставил.        Бартимеус отошел сделать заказ. Через пару минут он вернулся с двумя стаканчиками.        — Мне? — растеряно спросил Натаниэль.        — Видишь кого-то еще?        Взгляд Андервуда стал подозрительным. Бартимеус прицокнул.        — Вряд ли я бы даже при большом желании успел сговориться с бариста подсыпать тебе отраву. Бери уже. Капучино с ложкой сахара.        — Как ты узнал? — Натаниэль осторожно забрал стаканчик и они на мгновение соприкоснулись пальцами.        Бартимеус отвел глаза в сторону. Невесомые иголочки закололи скулы.        — Запомнил. Ты тогда его брал.        — Эм, спасибо…        — Ага, не за что.        Что за идиотские паузы появились между ними?        Натаниэль смотрел куда-то сквозь стаканчик, но никуда не уходил, и Бартимеус тоже ощущал это беспричинное желание остаться. Хотя повода вроде бы и не было. Да и говорить им не о чем. Разве что...        — Эм, это… — египтянин неловко постучал носком кроссовка по мощенной дорожке. — ...не хочешь глянуть, что мы там сфоткали?        Это очень напоминало день, когда Натаниэль пришел к нему в комнату первый раз делать проект, и они открыли способность спокойно разговаривать друг с другом. Без подъебок, ругани и вечных перепалок. Казалось, это немыслимо: час назад Натаниэль почти рычал, готовый выпнуть его из дома, а теперь они устроились на лавочке, склонившись над одним телефоном и тесно касаясь плечами, и им было нормально.        — Вон, смотри. Это подпись Уайтвелл. Она приходит чуть ли не раньше всех.        Одна рука у них обоих была занята горячими напитками, второй — Натаниэль перевернул разблокированный айфон, открыв фотогалерею, а Бартимеус коснулся экрана, приближая изображение.        — И уходит тоже рано. Если ее ловить, то утром, значит. Иначе наши пары позже заканчиваются.        — Перелистни назад.        Бартимеус махнул подушечкой пальца.        — Зато Лавлейс как попало. Вчера в восемь, позавчера в десять. Еще, блин, лучше… — выругался египтянин.        — Должна быть какая-то закономерность. Надо посмотреть расписания других классов. Он у младших ведь еще не преподает.        — Да-а, первоклашки не ведают, что их ждет. Счастливые дети.        Натаниэль задумчиво прикусил щеку, отвлекшись на жирную чайку, подкрадывающуюся к клюющему кусок хлеба голубю.        — Надо на неделе уже узнать про ключи. И где в городе можно это купить.        — Я видел за Пикадилли мастерскую замков как-то раз, — сказал Бартимеус, еще раз просматривая расписание. — Думаю, поддельные ключи меньшая проблема. Я теперь больше думаю над другими ключами…        Они переглянулись. Комната отдыха и вентиляция.        — У Квизл появятся вопросы, не стоит, — покачал головой Андервуд. — Я тоже думал над этим. Но раз комната отдыха на первом этаже — это проще.        — Предлагаешь влезть в окно?        — Ну да. Тогда никаких лишних лиц в этой цепочке не будет.        — Разумно. И, кстати, про цепочки, — многозначительно акцентировал египтянин.        — Верну в понедельник, — возвел веки вверх Натаниэль, вспомнив про анк в роли отвертки. — Меня другое волнует. Как уйти, чтобы никто ничего не понял? Если еще и в полчаса не уложимся... пожарная сигнализация слишком шумно. Мне не нравится.        — Это на совсем край. Над этим надо поразмыслить, — задумчиво согласился Бартимеус.        Через хмурые тучи игриво прорывалось солнце, а деревья все еще шелестели влагой.        — Я тут надолго, — вдруг сказал куда-то в сторону Натаниэль, не поворачивая головы. — Они до ночи обычно сидят.        — Это ты так намекаешь, чтобы я свалил? Я тебе мешаю?        — Да нет.        Натаниэль с удивлением понял, что не солгал. Он смутился, сделав вид, что допивает капучино.        Молчание вновь затянулось, но загадочным образом больше не напрягало.        — И часто ты как из дома сбегаешь?        Александрийский повернулся, и кончики его волос ссыпались с плеча, закачавшись на ветру.        — Сейчас не особо.        — Сейчас, значит?        — В десять лет как-то не сильно переживаешь, что водосток однажды оторвется вместе с тобой.        — Есть такое, — усмехнулся египтянин. А потом прищурился: — Ах, ты скотина — ты меня поэтому первым заставил спускаться?!        — Надо было убедиться, что за полгода все осталось надежным, — бессовестно ответил тот.        — Знаешь что, ты…        — Вы теперь совсем друг без друга жить не можете?        Они подпрыгнули со стаканчиками в руках и синхронно повернулись.        Натаниэль свято уверен: друзья — это люди, которые существуют исключительно для того, чтобы вылазить отовсюду в неподходящем месте в неподходящий момент и делать неправильные выводы.        Зажав локтем бумажный пакет с продуктами перед ними остановилась Китти. Лицо девушки, скрытое тенью кепки, многозначительно улыбалось.        — Условно виделись, конечно, но привет. Какие совпадения, а? Так вы реально встречаться начали?        Натаниэль со стоном уронил голову в ладонь. Да блять, сколько можно-то?!        — Я же сказал десять раз: нет!!! Бартимеус, заткнись!        — Я итак молчал.        — Вот и молчи, будь добр.        — Теперь принципиально не буду.        — Ты издеваешься?        — Ты поверишь, если я скажу «нет»?        Китти засмеялась в торчащий из пакета салат.        — Я уже не могу с вас… ой, не мешаю, нет? Если не вовремя — могу уйти.        — Китти! — возмутился Натаниэль. — Да хватит уже!        — Ну, а вдруг?.. Кстати, Бартимеус. Этот ладно. А ты так и не ответил на вопрос, — нагло проговорила Джонс, игнорируя кипящего друга.        Бартимеус искоса посмотрел на Андервуда, одним видом говорящего «только слово — и ты труп», затем на блестящие зрачки девушки. Хмыкнув, откинулся спиной на скамейку и провокационно серьезно задумался над каверзным вопросом. Джонс не Гирнек, и всё-таки надо держать эту веселую нотку зацикленного идиотизма, верно?        — А что мне за это будет?        — Хм… — Китти заглянула в свой пакет. — У меня есть шоколадка. С орешками.        — Да, встречаемся. Давай.        — Бартимеус!!!        — Что? С орешками, между прочим.        Китти прыснула и подошла к ним. Но вместо того, чтобы вклиниться между, села с краю от Натаниэля и с размаху сдвинула его бедром, заставив проехаться по лавочке вплотную к Бартимеусу. Ну, пиздец, приехали. Теперь, зажатый между ними, Натаниэль обреченно глядел, как мимо лица происходит сделка очередного фаталити его имиджа за шоколадку с орешками.        — Ненавижу вас всех… — пробормотал он, чувствуя тепло сбоку.