Сладкий яд

Вечер в Чхонджу опустился мягко, звёзды проступили на тёмном небе, отражаясь в окнах старого дома. Тэхён спал, прижавшись к Чонгуку, его дыхание было слабым, но ровным. Чонгук лежал рядом, обнимая его осторожно, чтобы не задеть переломы, и смотрел в потолок. Нежность их поцелуя всё ещё грела его, но тревога не уходила. Записи, которые Чимин и Юнги пустили в сеть, сделали своё дело — Кимы и Минхо тонули в скандале, полиция начала шевелиться, общество было на их стороне. Но Чонгук знал: Кимы не сдадутся так просто. Их ненависть к Тэхёну была слишком глубокой, слишком личной. Он сжал руку Тэхёна чуть сильнее, чувствуя, как его сердце сжимается от смеси нежности и ярости. Они хотели сломать его. Своего сына. Но почему? Этот вопрос не давал покоя. Чонгук закрыл глаза, пытаясь уснуть, но мысли кружились, как тени за окном. Тем временем в особняке Кимов в Сеуле ночь была далека от покоя. Скандал разгорался с каждым часом: записи избиения Тэхёна и угроз Минхо крутились по всем платформам, хэштеги #JusticeForTaehyung и #KimFamilyExposed набирали миллионы просмотров. Журналисты осаждали ворота, протестующие кричали под окнами, а полиция уже вызвала Кимов на допрос.  Мать Тэхёна стояла в кабинете, её лицо было белым от ярости, руки сжимали край стола так, что ногти царапали дерево. Отец сидел в кресле, глядя на экран ноутбука, где новости сменяли друг друга с заголовками вроде «Элита Сеула издевается над собственным сыном». Его пальцы стиснули подлокотники, побелев от напряжения. — Этот ублюдок, — мать выплюнула слово, её голос дрожал от ненависти, глаза горели безумным огнём. — Этот жалкий выродок! Он не просто сбежал — он выставил нас на посмешище! Разрушил всё, что мы строили! Я всегда знала, что он — ошибка, проклятие, а не сын! Отец поднял глаза, его тон был холодным, но ядовитым:  — Мы дали ему всё — имя, крышу над головой, шанс быть полезным. А он? Предал нас! Слил эти записи с каким-то псом и его дружками! Он разочаровал с первого дня своей жалкой жизни — слабый, бесполезный омега, который не стоит наших усилий. Мать шагнула к нему случайно опрокинув стул, её голос стал громче, полным злобы:  — Я никогда не хотела его! Он — не мой! Этот грязный кусок мяса, вынутый из чужой утробы, — позор на нашем имени! Мы должны были избавиться от него ещё тогда, задушить в колыбели, чтобы он не смел поднять на нас глаза! Он шлюха, которая осмелилась сбежать, унизить нас перед всеми! Отец кивнул, его взгляд стал ледяным:  — Мы держали его ради имиджа. Как доказательство нашей власти. Но теперь он — угроза. Эти записи… если он заговорит больше, если расскажет, как всё было на самом деле, нам конец. Он знает слишком много. Мать сжала кулаки, её губы скривились в злобной усмешке.  — Он не заговорит. Мы уберём его. Я хочу, чтобы он сдох — медленно, в муках, чтобы понял, что против нас не идут. Этот ублюдок — напоминание о твоем позоре и о той суке, которая его выносила. Я терпела его зря. Отец потёр подбородок, его голос стал деловым, но мрачным:  — Ты права. Поимка не сработала — полиция ищет в Инчхоне, но это ложный след. Они ускользнули. Нам нужен кто-то, кто найдёт их и закончит это. Чисто. Без шума. — Наёмник? — мать подняла бровь, её тон стал ядовитым. — Хорошо. У тебя же есть связи. Найми лучшего. Я хочу знать, что он мёртв. Пусть его кровь смоет этот позор с нашего имени. Отец кивнул, доставая телефон из кармана.  — У меня есть человек. Пак Джихён. Охотник. Работает тихо, не оставляет следов. Он найдёт Тэхёна и этого Чонгука. — Сделай это, — мать выпрямилась, её глаза блестели холодной решимостью. — Я хочу его труп. Пусть сгинет, как должен был давно. Мы ошиблись, оставив его жить. Отец набрал номер, его голос был ровным, как будто он заказывал ужин:  — Джихён, это Ким. Есть работа. Найди моего сына, Ким Тэхёна, и его альфу, Чон Чонгука. Убей их. Деньги не проблема — десять миллиардов вон. Половину сейчас, половину после. Сделай тихо. — Он отключился, глядя на жену. — Скоро его не станет. Мать отвернулась к окну, где крики протестующих становились громче. Её губы дрогнули в тонкой, злобной улыбке.  — Хорошо. Пусть этот выродок сдохнет. Как его мать. За окном шумел хаос, но Кимы уже не слышали его. Их мир сузился до одной цели — уничтожить Тэхёна любой ценой. В Чхонджу ночь была спокойной. Чонгук лежал рядом с Тэхёном, слушая его дыхание. Тэхён шевельнулся во сне, пробормотав что-то невнятное, и Чонгук погладил его по волосам, шепнув:  — Я тут, Тэ… спи… — Но его собственные глаза не закрывались. Он чувствовал, что опасность всё ещё где-то рядом, хотя пока не знал, что Кимы сделали свой следующий шаг. Телефон завибрировал на столе, и Чонгук осторожно потянулся к нему, чтобы не разбудить Тэхёна. Сообщение от Юнги: «Кимы на допросе, но давят на полицию. Будьте начеку. Что-то готовят». Чонгук стиснул зубы, его рука сжала телефон. Он ответил коротко: «Понял. Следи за ними». Он посмотрел на Тэхёна, чьё лицо было мягким во сне, и почувствовал, как решимость растёт. Они хотели его сломать. Но я не дам. Никогда. Утро в Чхонджу пришло с мягким светом, пробивающимся через старые занавески. Тэхён спал на кровати, его дыхание было ровнее, чем ночью, синяки на лице всё ещё проступали тёмными пятнами, но бледность немного отступила. Чонгук сидел рядом, прислонившись к спинке кровати, его рука лежала на здоровой руке Тэхёна. Он почти не спал — сообщение Юнги о том, что Кимы что-то готовят, держало его в напряжении. Но было ещё кое-что: слова матери Тэхёна, которые он видел в записи, крутились в голове. «Он — не мой! Этот грязный кусок мяса, вынутый из чужой утробы». Что она имела в виду? Почему они так ненавидели его с самого начала? Чонгук сжал кулаки, глядя на спящего Тэхёна. Он должен был знать. Не только ради их безопасности, но и ради Тэхёна — чтобы понять, что скрывается за этой ненавистью, за их жестокостью. Солнце поднялось выше, и Тэхён шевельнулся, открывая глаза. Его взгляд был мутным, но он слабо улыбнулся, увидев Чонгука. — Гук… уже утро? — голос Тэхёна был хриплым, слабым. — Да, — Чонгук наклонился ближе, поглаживая его руку. — Как дела? Тэхён поморщился, пытаясь сесть, но Чонгук мягко придержал его.  — Лучше… чем вчера… но… всё ещё болит… — Не двигайся много, — Чонгук подложил подушку ему под спину, помогая устроиться удобнее. — Я приготовлю кушать. Тебе нужно поесть, набираться сил. Тэхён кивнул, его взгляд скользнул по комнате.  — Спасибо… Гук… ты… всегда… заботишься… Чонгук улыбнулся, но внутри его мысли были далеко. Он встал, пошёл на кухню, где зажёг плиту и поставил вариться рис, но его рука замерла над кастрюлей. Он должен был копнуть глубже. Почему Кимы называли Тэхёна чужим? Что за история с его рождением? Чонгук достал телефон и написал Юнги: «Кимы что-то готовят, ты прав. Но мне нужно больше. Мать Тэ сказала “он не мой, вынутый из чужой утробы”. Что это значит? Можешь проверить их прошлое? Про его рождение?» Юнги ответил через минуту: «Слышал ту запись. Странно звучит. Я в деле. Достану старые архивы — клиники, документы Кимов. Держи Тэ подальше от этого пока». Чонгук убрал телефон, выдохнув. Он не хотел пугать Тэхёна, но правда могла защитить их. Он вернулся с миской риса и сел рядом, помогая Тэхёну есть. Тот глотал медленно, морщась от боли в челюсти, но ел больше, чем вчера. — Гук… ты… задумался, — Тэхён поднял глаза, его голос был тихим, но внимательным. Чонгук покачал головой, заставляя себя улыбнуться.  — Просто думаю… как сделать так, чтобы ты быстрее поправился. Тэхён слабо кивнул, принимая ложку из его рук.  — Ты… уже делаешь… больше… чем надо… Чонгук смотрел на него, чувствуя, как нежность смешивается с решимостью. Он должен узнать. Ради него. В Сеуле Юнги сидел в своей квартире, окружённый экранами. Он подключился к зашифрованному чату с Чонгуком, его пальцы бегали по клавиатуре, вытаскивая старые файлы. Через знакомого в подполье он достал доступ к базам данных — медицинским архивам, семейным документам Кимов. Его взгляд стал серьёзнее, когда он открыл первый файл. — Гук, — он написал в чат, — тут есть кое-что. Госпожа Ким… она не могла иметь детей. Есть записи её лечения в клинике за два года до рождения Тэхёна. Бесплодие. А потом вдруг — он. Чонгук ответил тихо, пока Тэхён дремал рядом: «Ты хочешь сказать… он не их?» — Не совсем, — Юнги открыл следующий документ. — За год до его рождения Кимы платили клинике за суррогатное материнство. Женщина по имени Пак Соён — она выносила Тэхёна. Но после его рождения её имя исчезает из всех записей. Как будто её стёрли. Чонгук нахмурился, его пальцы сжали телефон. «Стёрли? Как?» — Не знаю пока, — Юнги выдохнул, копаясь дальше. — Но есть слухи в старых форумах. Пак Соён была замужем, у неё был сын лет десяти. Через пять лет после рождения Тэхёна она пропала. Официально — её до сих пор не нашли. Но я нашёл закрытый отчёт полиции: пулевые ранения у Соён. Её убили, Гук. Чонгук почувствовал, как холод пробежал по спине. «Кимы?» — Скорее всего, — Юнги кивнул сам себе, открывая фото. — Вот Тэхён в три года на каком-то приёме. Он не похож на Кимов — ни на мать, ни на… Хотя нет, на отца всё же похож немного. А ещё Пак Соён… у неё были такие же глаза, судя по старому снимку из базы. Она могла привязаться к нему, пока вынашивала. Может, хотела забрать. И Кимы её убрали. Чонгук сжал кулак, его сердце заколотилось. «Тогда Тэхён… её сын? И они ненавидят его за это?» — Да, — Юнги подтвердил. — Он — сын Кима по крови, но выносила его Соён. Они могли держать его как трофей, доказательство их контроля. А ненавидят… потому что он — напоминание о чём то. Чонгук оглянулся на Тэхёна, который спал, не подозревая о разговоре. «Если это правда… они убили его настоящую мать». — Именно, — Юнги писал быстро. — И теперь хотят убрать его, чтобы замести следы. Я копну глубже — про Соён и её семью. Ты будь осторожен, Гук. Если они наняли кого-то, он скоро появится. Чонгук отключился, его взгляд упал на Тэхёна. Он сжал его руку, шепнув:  — Я узнаю всё, Тэ… чтобы защитить тебя… — Но внутри росло беспокойство. Кимы скрывали убийство, и Тэхён был их живым укором. Что ещё они готовы сделать? День в Чхонджу угасал, свет за окном растворялся в серой дымке, оставляя поля в тишине. Тэхён лежал на кровати, его лицо было бледным, но спокойным во сне, синяки проступали на коже, как следы прошлого. Чонгук сидел рядом, сжимая его здоровую руку, и смотрел в пустоту. Юнги ещё не ответил, но его слова о Пак Соён и её смерти не давали покоя. Почему Кимы так ненавидели Тэхёна? Почему мать называла его «грязным ублюдком»? Чонгук чувствовал, что за этим скрывается что-то страшное, и это держало его в напряжении. Ночь пришла тихо, звёзды мигали за пыльными занавесками. Чонгук лёг рядом, обнимая Тэхёна осторожно, чтобы не задеть переломы, и закрыл глаза, проваливаясь в тревожный полусон. Но для Тэхёна ночь стала иной — боль и слабость утянули его в воспоминание, спрятанное глубоко в сердце. Тэхён сидел на ковре в гостиной особняка Кимов, его маленькие пальцы сжимали тряпичную куклу с вышитыми глазами. Ему было пять, волосы падали на лоб, а рядом стояла она — женщина с уставшим лицом и тёмными волосами, заплетёнными в косу. Пак Соён. Она пришла в дом Кимов ещё до его рождения — худенькая омега с тихим голосом, мыла полы, чистила серебро, носила подносы с чаем. Её руки всегда пахли мылом, а глаза были грустными, когда она не смотрела на Тэхёна. Всё изменилось, когда он родился. Соён была в доме той ночью, когда Ким-старший, пьяный и злой, ворвался в её маленькую комнату в подвале. Она кричала, но никто не пришёл, и через девять месяцев родился Тэхён — маленький, плачущий комочек, которого мать Ким вырвала у неё из рук. Соён не ушла — не смогла. Её оставили в доме, но теперь не служанкой, а няней. Мать Тэхёна настояла — не из жалости, а чтобы держать её под контролем, чтобы видеть, как Соён страдает, глядя на сына, которого не могла назвать своим. Соён любила его. Каждую ночь она приходила в его комнату, когда Кимы спали, и пела колыбельные — тихие, дрожащие, на языке, который он не понимал. Она тайно приносила ему печенье из кухни, прятала конфеты в карманах передника, гладила по голове, когда он плакал.  — ТэТэ, мой малыш, — шептала она, когда никто не слышал, и её голос был как тёплое одеяло. Тэхён звал её «мама Соён», и она улыбалась, хоть слёзы блестели в её глазах. — ТэТэ, собирайся, — она присела рядом в ту ночь, её голос дрожал, но был полон решимости. Она держала маленький узелок — старое одеяло с его вещами, завязанное узлом.  — Мы уходим… сегодня… ты и я… Тэхён моргнул, глядя на неё большими глазами.  — Уходим? Куда, мама Соён? Она сглотнула, её пальцы коснулись его щеки, тёплые, но дрожащие.  — Далеко… где никто не найдёт… ты мой… я не оставлю тебя с ними… Он кивнул, доверяя ей, и она подняла его с пола, прижимая к себе. Её сердце колотилось так громко, что он чувствовал его сквозь тонкую ткань её платья. Они дошли до двери в сад, ночь была тёмной, только луна светила через стекло. Но шаги — тяжёлые, быстрые — раздались за спиной, и Соён замерла. Её голос сорвался в крик:  — Нет… отпустите нас! Он мой сын! Тэхён обернулся и увидел её — она стояла у двери, узелок упал на пол, а перед ней был мужчина в чёрном, с пистолетом в руке. Соён шагнула вперёд, загораживая Тэхёна собой, её голос дрожал:  — Я не отдам его… он мой… мой малыш… мы уходим! Мужчина молчал, но из темноты вышла мать Тэхёна, её лицо было белым от ярости, глаза горели.  — Ты не заберёшь его, шлюха! — она крикнула, её голос резал воздух. — Он мой! Мой, он моя собственность! Соён повернулась, её глаза наполнились слезами:  — Он мой сын… ты не можешь… Выстрел прогремел, и Соён рухнула, её кровь хлынула на мрамор, тёмная, горячая. Тэхён закричал, кукла выпала из рук, он бросился к ней, протягивая ладошки:  — Мама! Мама Соён! — Но мать схватила его сзади, её ногти впились в его плечи. — Ты грязный ублюдок! — она крикнула, её голос дрожал от злобы. — Плод её утробы и его слабости! Ты — его позор, но ты останешься с нами… чтобы я могла смотреть на тебя каждый день! Тэхён задыхался, его маленькое тело тряслось, он смотрел на Соён, чья рука безвольно лежала в луже крови, и кричал:  — Мама… нет… — Но мать швырнула его на пол, её каблуки застучали прочь, и всё утонуло в темноте. Тэхён проснулся с криком, его голос разорвал тишину дома. Он задыхался, грудь ходила ходуном, здоровая рука вцепилась в одеяло, слёзы текли по щекам. Чонгук подскочил, обнимая его, его руки дрожали:  — Тэ! Тэ, что с тобой? Дыши, я тут! Тэхён дрожал, его глаза были дикими, полными ужаса.  — Она… умерла… Гук… я видел… её убили… Соён… мою маму… Чонгук сжал его крепче, гладя по спине:  — Тэ, это сон… ты в безопасности… — Нет… — Тэхён вцепился в его рубашку, слёзы душили его. — Это… было… я помню… она… была служанкой… потом стала моей няней… хотела сбежать… со мной… а потом… выстрел… она кричала… что я её сын… мать… она сказала… что я… ублюдок… из-за отца… он… с ней… Чонгук замер, его сердце заколотилось.  — Соён? Тэ, дыши… расскажи… Тэхён сглотнул, его голос срывался:  — Она… жила в доме… давно… мыла полы… потом… была моей няней… пела мне… давала конфеты… любила меня… собрала наши вещи… хотела уйти… со мной… а потом… кровь… мать… кричала… что я… позор… из-за отца… он… сделал с ней… что-то… Гук… я видел… её убили… Чонгук притянул его к груди, чувствуя, как слёзы Тэхёна жгут кожу сквозь ткань. Это был не сон — слишком живой, слишком точный. Соён хотела сбежать с ним? И была убита за это? И слова матери… Он вспомнил записи Юнги, но это было страшнее. — Тэ, я тут, — Чонгук шептал, гладя его волосы, пока Тэхён задыхался от рыданий. — Ты не один… я разберусь… Тэхён кивнул, уткнувшись в него:  — Она… умерла… из-за меня… Гук… я… видел… — Не из-за тебя, — Чонгук говорил твёрдо, его голос стал опорой. — Это они во всём виноваты… я найду правду, Тэ. Обещаю. Тэхён затих, его дыхание стало чуть ровнее, но он всё ещё дрожал. Чонгук держал его, пока он не уснул снова, но сам не спал до утра. На рассвете он написал Юнги: «Тэ видел сон. Соён — служанка Кимов, потом няня Тэ, хотела сбежать с ним в пять лет, убита у него на глазах. Мать назвала его ублюдком, сказала, что отец “сделал с ней что-то”. Копай её прошлое». Юнги ответил через час: «Чёрт… побег? Я нашёл кое-что. Соён работала у Кимов с двадцати лет — служанка, тихая омега. Потом — няня Тэхёна с его рождения. Есть старый отчёт их охраны: её изнасиловал Ким-старший, она забеременела. Жена знала, но не выгнала его — она одержима им, прощает всё. Забрала Тэхёна себе, а Соён оставила няней, чтобы держать на виду. Побег сорвался — их поймали, и Соён убили. Это правда, Гук. Держись». Чонгук убрал телефон, глядя на спящего Тэхёна. Юнги всё сложил: Соён была служанкой, изнасилованной Кимом, родила Тэхёна, и его мать, любя мужа до безумия, забрала ребёнка себе. Она не винила его — он был её светом, её всем, даже после всей этой грязи. Но Тэхёна она ненавидела — он был живым напоминанием, что её муж трогал другую. Соён осталась няней, баловала сына тайно, любила его всей душой, и решилась сбежать, когда поняла, что Кимы сломают его. Они убили её за это. Чонгук сжал кулак, его взгляд стал твёрдым. Они забрали у него мать. Но я не дам им забрать его. Утро в Чхонджу пришло с бледным светом, что сочился сквозь пыльные занавески, ложась полосами на деревянный пол. Тэхён спал на кровати, его грудь слабо поднималась, лицо было белым, с тёмными пятнами синяков, но во сне он казался почти умиротворённым. Чонгук сидел рядом, прислонившись к спинке, его пальцы сжимали телефон так, что костяшки побелели. Ночь после крика Тэхёна выжала его досуха — он держал его, пока слёзы и дрожь не стихли, но сам не сомкнул глаз. Воспоминание Тэхёна о Соён, её побеге и смерти било в виски, как молот. Юнги подтвердил: это было. Но Чонгук чувствовал, что правда ещё глубже. Телефон коротко завибрировал, и он открыл сообщение от Юнги: «Гук, нашёл кое-что. Письма Соён. Она писала их сестре, но не отправляла — прятала в подвале у Кимов, в жестяной коробке под досками. Мой человек выкупил их у старьёвщика, что чистил дом после переезда охраны. Читай». За текстом шёл файл — сканы пожелтевших листов, исписанных мелким, неровным почерком. Чонгук открыл первый лист, и слова Соён хлынули в него, как холодная вода: «Хёджин, моя родная, Не знаю, прочтёшь ли ты это когда-нибудь. Пишу в темноте, пока все спят, пальцы дрожат от холода подвала. Здесь тихо, только слышно, как он дышит за стеной — мой Тэхён, мой малыш. Ему три года, Хёджин. Почти четыре года прошло с той ночи, когда Ким ворвался ко мне. Он был пьян, глаза мутные, от него воняло виски и злостью. Я кричала, билась, но он был сильнее. Потом родился Тэхён, и она забрала его — вырвала из моих рук, сказала, что он её сын. Но он мой, Хёджин. Я вижу это в его глазах, когда он смотрит на меня. Я осталась в их доме ради него. Не могу уйти». Чонгук сглотнул ком в горле, его пальцы дрогнули, но он открыл следующее письмо: «Хёджин, Тэхёну четыре. Я больше не мою полы — теперь я его няня. Она сама велела, чтобы я была рядом, чтобы видеть, как я тоскую. Но я не тоскую, когда он улыбается. Я приношу ему конфеты, прячу в переднике, пою старые песни, что мама пела нам, пока она не слышит. Он зовёт меня “мама Соён” — тихо, шепотом, и это разрывает мне сердце. Я глажу его по голове, когда он плачет, а он прячет лицо у меня в юбке. Она ненавидит его, Хёджин. Смотрит, как на грязь, но не отпускает. Говорит, что он её. Я боюсь за него. Они сломают его, если я не заберу его. Скоро, сестра. Скоро я решусь». Последнее письмо было коротким, чернила расплылись от слёз: «Хёджин, Сегодня ночью я беру его и бегу. У меня готов узелок — его одеяло, пара рубашек, конфета, что осталась. Он спит сейчас, не знает. Я не могу больше смотреть, как она кричит на него, как он дрожит под её взглядом. Он мой сын, Хёджин, мой свет. Если я не уведу его, они убьют в нём всё доброе. Прости, что не писала раньше. Если не прочтёшь — знай, я любила его больше жизни». Чонгук выдохнул, его рука сжала телефон до хруста. Письма Соён были как нож — каждое слово резало, оставляя за собой боль и ясность. Она любила Тэхёна не просто как мать, а как единственное, что держало её в этом аду. Она осталась ради него, баловала тайком, жила его улыбкой — и решилась сбежать, когда поняла, что Кимы уничтожат его. Он написал Юнги: «Это всё? Она хотела сбежать с ним?» Юнги ответил быстро: «Да. Последнее письмо — за день до её смерти. Их поймали у сада, Гук. Она не дошла до ворот. Кимы убили её, чтобы Тэхён остался с ними». Чонгук убрал телефон, его взгляд упал на Тэхёна. Тот шевельнулся во сне, пробормотав что-то невнятное, и Чонгук коснулся его волос, осторожно, как будто это что-то хрупкое.  — Ты не знаешь, Тэ… как она любила тебя… — шепнул он, чувствуя, как ярость к Кимам растёт. Они не просто забрали её жизнь — они украли у Тэхёна мать, которая сражалась за него. Тем временем в Сеуле, в тёмной квартире на окраине города, Пак Джихён сидел за столом, крутя в руках нож. Ему было тридцать пять, лицо острое, глаза холодные, как сталь, а на запястье — старый шрам, память о прошлом. Телефон перед ним мигнул, слова Кима-старшего до сих пор стояли в ушах: «Найди Ким Тэхёна и Чон Чонгука. Убей их. Десять миллиардов вон. Половину сейчас, половину после. Чисто». Джихён усмехнулся, но в его глазах не было тепла. Он знал Тэхёна — не лично, а по старым фото, что хранила его мать, Пак Соён. Она родила его, Джихёна, от первого мужа, давно пропавшего в какой-то драке, а потом попала к Кимам. Тэхён был её вторым сыном — младшим братом, которого Джихён никогда не видел. Мать писала о нём сестре, Хёджин, пока могла, а потом пропала. Джихён был подростком, когда узнал: её убили Кимы. Он копал, искал, но нашёл только могилу — безымянную, на краю кладбища. Он вырос один, с ножом вместо семьи, стал охотником, которого боялись даже в подполье. Но Кимы были его тенью — теми, кто забрал мать, кто сломал всё. А теперь они наняли его убить Тэхёна — его брата, последнего, что осталось от неё. Джихён встал, засунул нож в ножны на поясе и взял куртку.  — Прости, мама, — пробормотал он, глядя на старое фото Соён в бумажнике. — Но это работа. Он не знал, что будет, когда найдёт Тэхёна. Убить его? Или Кимов? Пока он знал одно: пора ехать в Чхонджу. В Чхонджу Тэхён открыл глаза, свет утра резанул по ним, и он поморщился. Чонгук сидел рядом, его лицо было усталым, но мягким.  — Гук… ты… не спал? — голос Тэхёна был хриплым. — Чуть-чуть поспал, золотце, — Чонгук соврал, поправляя одеяло. — Как дела? Тэхён сглотнул, его взгляд был мутным.  — Лучше… но… снилась она… Соён… Чонгук сжал его руку, скрывая тревогу.  — Она любила тебя, Тэ. Больше всего. Тэхён кивнул, его глаза заблестели.  — Я… помню… её голос… Чонгук улыбнулся слабо, но внутри всё сжималось. Джихён уже ехал, а правда о Соён лежала между ними, как открытая рана. Он не знал, что их ждёт, но знал одно: он не отдаст Тэхёна никому. Закат в Чхонджу горел рваными полосами над полями, окрашивая старый дом в багровый. Внутри было тихо, только скрип половиц под ногами Чонгука нарушал покой. Он стоял у окна, глядя, как тени вытягиваются, а в груди стучало предчувствие. Тэхён лежал на диване, свернувшись под тонким одеялом — он настоял перебраться сюда, чтобы видеть небо, и Чонгук не стал спорить. Его лицо, всё в синяках, ловило последние лучи, а глаза, глубокие и усталые, следили за Чонгуком. — Гук… ты… как огонь… — Тэхён шепнул, его голос дрожал от слабости, но был тёплым. — Когда стоишь там… весь в закате… Чонгук обернулся, его губы дрогнули в улыбке, и он шагнул к дивану, опускаясь на колени рядом.  — А ты… как звезда, Тэ, — ответил он тихо, касаясь его щеки кончиками пальцев, обходя тёмные следы побоев. — Светишь… даже сквозь это всё… Тэхён прикрыл глаза, прижимаясь к его руке, его пальцы нашли запястье Чонгука и сжали его.  — Гук… ты… моё тепло… — Он замолчал, но взгляд был красноречивее слов — в нём смешались благодарность и что-то глубже, почти хрупкое. — Без тебя… я бы… угас… Чонгук наклонился, его лоб коснулся лба Тэхёна, дыхание стало общим.  — Ты мой, Тэ, — шепнул он, голос дрогнул от нежности. — Я с тобой… всегда буду рядом… — Он поцеловал его — медленно, мягко, чувствуя, как Тэхён отвечает. Губы были солёными от слёз, но тёплыми, и Чонгук отстранился, только чтобы вдохнуть, гладя его волосы.  — Ты моё сердце, — добавил он, глядя в его глаза. Тэхён слабо улыбнулся, прижимаясь ближе.  — И ты… моё… Гук… — Их тишина стала убежищем, но внутри Чонгук был натянут, как струна. Юнги писал: «Кимы наняли кого-то. Он близко. Готовьтесь». Опасность подбиралась, и он знал: надо быть начеку. На трассе в двадцати километрах от Чхонджу чёрный внедорожник замер у обочины, пыль осела на стёклах. Пак Джихён сидел за рулём, его руки в перчатках сжимали баранку. Он был тенью — охотником, что убивал и исчезал. Но так было не всегда. До смерти матери он был другим. Соён растила его одна, пела колыбельные, шила ему рубашки из старых тряпок. Ему было двадцать, когда она пропала — Кимы сказали, что она уволилась, но он нашёл правду позже: её тело в безымянной могиле, пуля в груди. Тогда он сломался. Мир стал холодным, и Джихён ушёл в подполье — дрался, учился убивать, стал наёмником. Жестокость выросла из боли, но в глубине осталась цель: найти тех, кто забрал её, и отомстить. О Тэхёне он узнал недавно. Несколько недель назад новости взорвались: записи избиения Ким Тэхёна, скандал с Кимами, хэштеги #JusticeForTaehyung. Джихён смотрел видео в баре, где выполнял заказ, и замер. Парень на экране — худой, с большими глазами, избитый до полусмерти — был копией матери. Её скулы, её взгляд. А потом он вспомнил её слова, сказанные за год до смерти:  — У меня есть ещё один сын, Джихён… Тэхён… он там, у них… маленький, мой малыш… я не могу его забрать… — Она плакала, а он, дурак, не особо вслушивался в её слова и думал, что она бредит от усталости. Новости резали сердце. Тэхён, его младший брат, на десять лет младше его самого, страдал в логове тех же зверей, что убили их мать. Джихён копал дальше — нашёл письма Соён к тёте Хёджин, где она писала о побеге с Тэхёном, о том, как Кимы сломали её, но потом зачем-то их купили за приличную сумму. А теперь Кимы наняли его убить брата — последнего, кого она любила так же сильно, как его. Он сжал руль, его дыхание стало резким.  — Я не трону его, мама, — пробормотал он, голос хрипел от злости и пыли. — Он твой сын… он мой брат… он – наша кровь… я вытащу его… обязательно. — Тэхён был её светом, а теперь и его — единственным родным, кого он видел только на экране, избитым, но живым. Убить его? Нет. Джихён ехал в Чхонджу не за заказом — он ехал за братом, чтобы вырвать его из лап Кимов, чего бы это ни стоило. Он завёл двигатель, бросив взгляд на карту. Дом был близко. Джихён знал: Кимы заплатят, но сначала — Тэхён. Его брат. В доме закат угасал, и Тэхён повернулся к Чонгуку, его голос был слабым:  — Гук… ты… не уйдёшь… если они придут? Чонгук сжал его руку, его взгляд стал твёрдым, но нежным:  — Никуда, Тэ. Я с тобой… до конца. — Он наклонился, поцеловав его в висок, и Тэхён прижался к нему, закрыв глаза. Телефон завибрировал, и Чонгук открыл сообщение от Юнги: «Он в Чхонджу. Чёрный внедорожник, уже рядом. Готовьтесь».  Чонгук стиснул зубы, его рука легла на плечо Тэхёна.  — Мы выдержим, Тэ, — шепнул он, глядя в окно, где тьма сгущалась. — Вместе.