Не буду

      Все слишком одинаковое. Будущее повторяет прошедшее и так по кругу. Нет того, что могло бы заинтересовать или вызвать хоть какое-то желание углубляться. Проявить что-то более сильное, чем скользящий взгляд. До безумия хочется почувствовать интерес, но доставить его не может ничего, словно этот отдел в голове заблокирован.       Курение, распивание спиртных напитков с друзьями, специальные мелкие хулиганства — лишь инструмент, чтобы почувствовать вкус жизни. Горький, неизбежно вызывающий желание поморщиться, так же, как и водка, разливающаяся по горлу. Все же, эти методы не совсем исправны.       На самом деле сложно. Уже привычно, но по-прежнему убивает. Невыносимо существовать тогда, когда все вокруг не добавляет новых красок. Те немногочисленные, что были до этого, смешиваются с грязью, оставляя гадкие мазки. Но цветов получить не даёт. Предоставляет в распоряжение только всю черно-белую палитру с промежуточными оттенками, различаяя контрастность, но оставляет без главного. Без мироощущения.       Потому что жизнь будто проходит мимо. Плетется где-то рядом, не спеша дотронуться. Не цепляет и кончики пальцев, обходя прилегающее окружение на расстоянии нескольких шагов. Она манит, вовлекает приблизиться, но полностью не захватывает, оставляя лежать на поверхности, без возможности погрузиться в нее. Даёт от себя только что-то примитивное, не желая растрачивать ценные ресурсы.       Может, сам способствует этому. Ведь игнорирует практически все возможности, что подворачиваются под руку. Отмахивается от новых знакомств, разрушает выстроенные планы, поступает так, как взбредёт в голову. Считает, что не должен тратить свое время на что-то никому ненужное, а особенно ему. Так и теряет нити, что вели к чему-то более захватывающему.       Но одну он так и не смог отпустить. Настолько она привязалась к внутренностям, не давая возможности избавиться от себя. Обплела каждый участок кожи и при новом витке завязывала двойные узлы, чтобы точно не соскочить. Приросла так, что новые клетки кожи стали расти поверх, затягивая ее в самые нижние слои и концентрируя где-то в глубине.       И началось все, кажется, с самой первой встречи. С первого полученного взгляда и с первого ощущения чужого тепла под своей рукой. Незапланираванно выбило почву из-под ног, не выделяя времени на то, чтобы собраться. И это зацепило на крючок, подвешенный над очередной пропастью. Так необыкновенно оказалось видеть в чьих-либо зрачках не простое нахальство или ничего не выражающую пустоту, а что-то куда более глубокое.       То, что отразилось в нем самом и начало мигать разноцветными вспышками, откликаясь на призыв. То, что заставило не отмахнуться от встреченного парня, а попытаться пройти дальше. Ощутить что-то похожее, а может даже лучшее. Ведь, не смотря на резкость свечения, глаза не ослеплялись, а наоборот загорались после единственной прошедшей секунды.       Разговор начал со всей почти что старательной дружелюбностью, которую проявлять просто так бы не стал. Он не обесценивал полученные от этого парня ощущения, а лишь захотел разобраться в нем поподробнее. В том, как, например, на одном лице одновременно умещается и показное равнодушие, и непонятные искорки в глазах. Как, сквозь ткань рубашки, холодная кожа может настолько обжигать ладонь.       А когда осознает, что раннее сказанные слова не были услышаны, понимает, что те самые огоньки в зрачках — такой же интерес. Не скрытый, а потому четко сплетающийся с его собственным, заставляя его ещё больше разрастаться. На губах появляется не сдерживаемая ухмылка. То ли самодовольство, то ли подтверждение, что и у самого сейчас внутри не все спокойно.       Но представления разбиваются о услышанный ответ, сорвавшийся с чужих губ. Параллельно парень отводит глаза, а Даня лишается желанного взгляда. Также, как и возможности слегка сжимать плечо, скрытое под ткань. Собственные руки скрещиваются на груди, а брови хмурятся, желая обратить на себя внимание. Какое-то раздражение от того, что в буквальном смысле оказался отшит, вылилось слишком бодро.       Да, странно и непонятно. Именно этими двумя словами можно наиболее приближенно описать все происходящее. Чем его так привлек этот загадочный новенький, который, судя по всему, так и не начал ни с кем общаться за уже несколько дней с начала учебного года? С первого взгляда — обычный тихоня, который сделает все, лишь бы не отсвечиваться лишний раз.        Он видел его до этого. Одна параллель, как никак, но вот внимания на него не обращал. Не было какого-то желания, как и на практически все, подвернувшееся под руку. Впрочем, было бы определенно не по себе, если бы ни с того ни с сего вдруг захотелось завести знакомства среди новоприбывших. Это почти равносильно тому, что нейроны части мозга перестали работать.       Но вот сейчас желание всё-таки появилось. Как раз уже после образовавшегося невидимого притяжения. И так резко, что больше было похоже на мимолетную вспышку, вслед за которой следует непонимание от своих собственных действий. Слишком тяжело ощущается пришедшее осознание того, что ведёт себя совсем не так, как обычно. Не понятно, что произошло, но Даня вздрагивает сам от себя же. Непреодолимая волна смущения накрывает с головой.       Особенно в тот момент, когда этот самый новенький начинает грубить. Без какой-либо на то причины, выставляя его каким-то дураком. Это работает практически как отрезвитель. И Даня избавляется от новых ощущений, зная, что справиться с нахлынувшим сейчас не сможет. А ведь так хотел их получить, что даже жалко запирать обратно, не представляя, когда они ещё смогут найти выход.       Собственноручно сокращает расстояние, не давая шанса на полный вздох ни себе, ни парню напротив. Крепко вцепляется в чужой воротник, чувствуя першение внутри горла. Оно же и выливается в грубые слова.        Но и другой не так прост, даже не раздумывая, отвечает в том же тоне, не желая отставать. С чертиками в глазах, вырывающимся наружу, с едкостью в голосе, что оседает на коже, с этим блестящим кольцом в носу, что подходило уж слишком сильно.        И именно за него цепляется. Для того, чтобы подпалить фитилёк, что небрежно торчит и так и манит поднести огонь поближе. Увидеть его распространение.       Звенит звонок на урок и Даня теперь точно знает, что так просто это не кончится. Не тогда, когда после произошедшего он ощущает не пустоту, а тяжесть в груди, что кажется уж слишком привлекательной.       Как выяснилось позже, имя того парня — Руслан. И теперь он мог официально объявить, что «Руслан» удостоился прописки в черепной коробке. Настолько он въелся не только в кожу пальцев, что случайно коснулись участка открытой кожи, но и в саму голову, постоянно раздражая нейронные связи. Каждым своим появлением, каждым брошенным взглядом, каждым неровным шагом. Всем. Он отзывался где-то на уровне подсознания, вырисовывая и вырывая новые и старые частички появляющейся личности.       В один момент подписывается, как обыкновенный ученик, который не станет скандалить, если услышит шутку в свою сторону, только чтобы не портить отношения с другими людьми. Практически ничем не примечательный, за исключением глаз, чей взгляд невозможно поймать. А в другой как тот, кому плевать на каждого, кто смотрит в его сторону, а потому и ответ может быть не просто соответствующим полученному замечанию, но и превосходить его во много раз. В общем, разбег был значительный.        И это влекло. Привязывало к ожиданиям того, что случится в следующий раз. Та возможная неизвестность, с которой другой не делился ни с кем, кроме Дани. Будто специально выбрал именно его для того, чтобы соблазнять выкрученным напряжением. А он и не противился. Хочется узнать до ужаса, отправляющего толчки под грудь. Хочется разгадать каждую частичку, что попадается на глаза или же спрятана где-то внутри, не позволительно сокрытая от тех, кому просто любопытно.       Дело в том, что интересуется не просто от нечего делать. Не так, что решающую роль играет обыкновенная нерешенная скука. Ее уже удавалось переживать все прошлые разы, а тут что-то, что перечит устоявшимся в голове принципам. Тем, которые появлялись не за один день и своей важностью затмевали какие-то моральные нормы. Но сейчас они начинают расшатываться, заставляя конкретно задумываться о происходящем.        В чужом человеке видит отражение себя. Не полное, но до предела четкое, вырывающее самые мелкие детали. Крупицы того, что неизвестно другим, а потому не может быть специально кем-нибудь подстроенно. Только реальность. Только настоящие чувства и эмоции. На Руслана отзывается внутренняя часть души, заставляя всю его сущность содрогаться при каждом контакте, парализовывая всю возможную адекватность.       А потому с каждым днём всё сильнее ждёт встреч. Просыпается с утра и уже знает, что вызовет вспышку в груди. А точнее кто. Не провоцирует, но и не избегает, ни за что не сумев отказаться от такого удовольствия. На подсознательном уровне выбирает слова по-резче, по-громче, чтобы отложиться внутри и заставить запомнить. Сделать так, чтобы появившиеся моменты прокручивались не только у него. Занимали не только свою голову, но и чужую. То ли делится чем-то приятным, то ли скидывает часть груза с плеч. И совершенно не придает значения тому, какое влияние оказывают такие выпады. Не спешит углубляться настолько сильно и игнорирует возможность того, что остаётся в памяти не из-за постоянного взаимодействия, а из-за появляющейся злобы. А она не стесняется перескакивать и на него, стараясь заразить тем же.       Ударяет тоже первый. Необдуманно обжигается и выбегает из туалета, не сумев снова посмотреть в глаза напротив. Знает, насколько внутреннее будет отзываться, несмотря на внешнюю холодность.       Слишком отчётливо прозвучали слова Руслана в его ушах.       «Знаешь, это же не я уже во второй раз другого парня к себе так близко притягиваю.»       Ведь он искал этих стычек. Искал возможности для дальнейших действий. Точно также не зацикливаясь на этом, но бодро выполняя приказы бессознательного. Ведь за последнее время они разукрасили его рутинное времяпрепровождение в куда более яркие цвета, убрав приевшийся чёрно-белый фильтр. Непроизвольно, даже не стараясь помочь, но все равно сделали это.       И от того что-то внутри Дани щемит. Скапливается около сердца, не желая рассасываться под покровительством появившихся сомнений. Он же не такой. Никогда не был агрессором, которому хватает одного слова, чтобы выйти из себя. Наоборот, такие люди вызывали практически презрение от своей слабости и действий на поводу у эмоций. Всегда старался решать вопросы мирно, не распуская кулаки направо и налево. А по отношению к Руслану позволяет себе не только все самые ужасные слова, так и ударил того практически ни за что. И в этой потере контроля можно обвинять только самого себя.       Но он не знал, как вести себя по-другому. Будто один путь уже выбран, а все другие автоматически закрылись. И не остаётся ничего, кроме как идти по протоптанной дорожке. Не понимал, есть ли возможность выстроить с ним другой вид взаимоотношений, ведь привычка уже успела развиться. Такая, что заключается в желании постоянно ощущать на себе чужой взгляд, не только выдавать подколы и оскорбления, но и слышать их в свою сторону, подпитывая растущее внутри желание ещё больше. При этом, видеть в живую все последствия, наслаждаясь горящим горизонтом.        И это ужасно неестественно. Больше похоже на персонажей дешёвой кинодрамы. Но Даня видел, что выражает лицо Руслана. Выучил весь негативный спектр эмоций, что оно предоставляло. Слышал, как сквозь уверенный голос прослеживались частички раскрытой хрипотцы. И сжимался от того, как она резонировала с собственной дрожью, вибрациями отдаваясь в висках. На подсознательном уровне чувствовал чужую неприязнь.        Сам же такой не испытывал. Не знает почему. Просто напросто не появлялось внутри ничего и близко напоминающее ненависть. Видимо, и причин на нее особых не было. Но делал вид он хорошо. Даже слишком. Настолько, что ни одного подозрения не получал в свою сторону и правда мог гордиться всем происходящим. Как не странно, подпитывался этим ощущением своей мнимой победы. Не мог позволить избавиться от этого своеобразного симбиоза. Сам получал эмоции, которых так не хватало, а другому позволял выплескивать их на себя, не давая перегружать голову.       Казалось, все в плюсе.        Вот только их драка становится конечной. Либо новой отправной точкой. Определить пока трудно. Но она умело подменяет что-то в Даниной голове, давая понять, что он так больше не может.        Директриса что-то там говорит, а он всей своей душой проклинает себя за то, что оказался в этом месте. Жалеть о каких-то поступках не в его стиле, но пора уже привыкнуть, что устоявшиеся правила перестали работать. Как раз с того момента, когда в первый раз изменил себе, при чем с большим желанием. А последующие только подкрепляли невозможность сделать шаг назад.       До этого момента все происходящее ничего не значило. Были четкие рамки, переступать за которые не решался никто. А потому и дальше не заходило, не спеша получать отдельное название. Представлялось лишь своеобразным затянувшимся спектаклем, который не вынуждал кропотливо сидеть, примеряя каждую деталь. При этом, давал настоящую разрядку для двоих.        Но сейчас это всё вдруг получает обозначение. И мозг не готов обработать поступившую информацию. Потому что слишком рано. Слишком живо. Настолько, что заглушает сенсорные системы и нет способности увидеть даже собственные руки. Зато отчётливо чувствует жжение от разбитой губы, что волной разносится по всей нижней челюсти.        И до сознания доходит: для Руслана это и правда было важно. Как-то по-особому глубоко, раз он решил не избегать шанса наконец все выяснить. Да, с помощью такого глупого метода. Но и он сам был ничем не лучше, раз ответил с таким же энтузиазмом. При чем, не из-за злости, а из-за того, что просто хотел узнать какого это. Ведь вряд ли бы такая возможность предоставилась ещё хоть раз. Такие мысли запускают ещё больший выброс энергии, выливая его в нервное подрагивание ноги, которое единственное выдает частичку внутренней нестабильности.        А самое главное — непонятно для чего это нужно было. С самой первой секунды было ясно, что ничем хорошим это не закончится, но эмоции заглушили голос разума. Уже были так приучены слишком большим количеством перепалок. Вот и, не сговариваясь, решили выйти на новый уровень, задвинув подальше мысли о чем-то здравом.        Новость о совместной работе повергает если не в шок, то в огромное недоумение. Мало того, что неожиданно, так ещё и выбора никакого нет. А он не привык действовать по чужим указам. Не ясно, как все будет проходить и будет ли от этого хоть какой-то толк. Ведь Даня знает себя слишком хорошо. И уже успел узнать некоторую часть Руслана, которую тот позволил ему увидеть. И, суммируя эти два отрицательных показателя, ожидать положительный результат слишком самонадеянно. Ведь даже сейчас, когда осознает, что это все не правильно, в последствии все равно не сможет отказаться от мелькнувшего желания вывести другого ради какой-либо реакции. И желательно по-ярче. Просто чтобы дотронуться до выпускаемых огней. Ощутить их около себя и позволить проникнуть во внутрь.       А потом, когда они остаются одни, директриса рассказывает ему про то, о чем и подумать не мог. Сколько бы странностей не замечал, в одну линию их никогда не связывал. А тут нечто, что не могло укладываться в голове рядом с образом закрытого, постоянно одинокого, с вечным недовольством на лице Руслана.        Он болеет.        Синдром Туретта. — Так что, Данила, прошу тебя, будь аккуратнее. — настойчиво говорит Людмила Геннадьевна, приковывая глаза к его лицу. — И не забудь, что это секрет. — последние произнесенные в кабинете слова.        После них ноги сами заставили пойти к выходу, не дав языку выдавить самое обычное «до свидания». После них собственные руки ощущались уж слишком тяжёлыми, налившись атмосферой вокруг.        Ударило в мозг, отбиваясь в голове какими-то непонятными ударами. Внутри собирается непроизнесенный хрип, превращая его в комок, вставший поперек горла. Он ведь даже подумать не мог.        Что-то похожее на вину появилось в области груди, не давая лёгким вдохнуть полностью. Она была не только гнетущей, но и полностью опустошающей, ровняя прошлые поступки с грязью под ногами.       Мысли крутились вихрем, заставляя все вокруг плыть. Отдельные фразы, заученные ответы всплывали и сразу же заменялись на следующие, желая прозвучать как можно громче.        Даня замирает посреди коридора, осознавая, что им и правда придется заниматься украшением актового зала. Вместе. Проводить в компании друг друга неспешно летящие часы, разговаривать, и, при всем этом, желательно, не ссориться. И теперь он знает главный секрет Руслана. Что-то, что в любом другом случае осталось бы неизвестным и полностью проигнорированым. То, что передавало в руки ошеломляющую власть.        Но даже мысли попытаться воспользоваться появившимся в руках поводком не возникает. Сознательно запрещает развивать эту ветвь в голове, не желая и думать о том, что вообще возможно так поступить.       Нет. Он будет делать вид, что не знает. Все будет так, как раньше. Ну почти.        Внутри непроглядная пустота. Она заволакивает зрение, становясь черным экраном перед радужкой. Не то, что обычно чувствовал после ожидаемых словесных перепалок с Русланом. Ни прилива сил, ни какого-то будораживающего мышечного возбуждения, которые постоянно искал. Но именно сейчас совершенно непривычно внутри. Не из-за того, что ничего не появилось, а, в добавок ко всему, ещё и дополнительно забрали кусок чего-то важного. Оторвали, не избавляя от нервных окончаний, заставляя чувствовать каждую потеряную клеточку. И в месте, где бьётся сердце появляется растущая дыра.       «Ты полнейшее уебище, Кашин.»        Он бы даже спорить не стал, если бы Руслан не ушел. Полностью согласился, поставив свою подпись под каждое слово. Потому что именно так себя и ощущал. Ужасно, с тягучей смесью стыда и неловкости, переносимой по венам и артериям, не обделяя ни один участок дрожащего тела.        А ужаснее всего то, что последствия настигают только сейчас. Потому что в моменте ничего не остановило от того, чтобы высказать крутящуюся на языке фразу.        «Что, не хочешь полаять?»        Все просто. Его правда волновала каждая секунда происходящего. До чёртиков. До невозможности выдать хоть что-то кроме характерной надменности. В ином случае он бы обязательно сказал: «Мне действительно нужно твое внимание», и ни на капельку бы не соврал.        Потому что Руслан был прав и сам даже не представлял насколько. Видимо, Даня не так хорошо скрывается, как раньше думал. И сам явился с повинной к тому, кому знать про это вовсе необязательно. Также как необязательно знать про то, как сжимается пружинка внутри, когда невысказаная просьба все же выполняется из-за незнания.        Ровно также, как не нужно знать про внеземное притяжение к чужой шее. Про желание чувствовать под пальцами точку пульса, чьи толчки стремительно ускоряются. Про навязчивую мысль провести, укусить за выступающие косточки. Про то, насколько сильно взгляд приковывали выглядывающие из-под воротника покрасневшие очертания его собственных рук.        Это никогда не вскроется. Единственный свидетель — сам Даня. И то, не до конца разобравшийся в предоставленной реальности.        Он не мог с первой секунды начать вести себя нормально. Так, как действительно было бы лучше для двоих. Хотелось ужасно, но что-то не давало, запрещая на подсознательном уровне и выстраивая мигающие блокировки. А потому в спешке было принято решение воспроизвести что-то более менее терпимое. А во что это вылилось... Ни один из участвующих в разработке плана отделов мозга, не мог подумать, что Руслан подарит такую реакцию. Если это, конечно, можно назвать подарком.        От наблюдений не ускользнуло то, как начал дёргаться кадык под тонкой кожей, как сощурились глаза, стараясь справиться с надвигающимся тиком, как ножницы с тихим звоном падают на пол.        И где-то в этот момент осознание ошибки пускает свои корни, что быстро расходятся по внутренней среде. И, кажется, из горла хотят вырваться слова, но на лице напротив появляется чистое, холодное презрение. Он собрался. Вот только вместо идеально лежащей маски — разрезанная рука. Быстро, без шанса на передумать. Не давая начальному вдоху охладить зубы.       И у Дани тоже рана. Хоть и не физическая, но нанесённая в тот же момент, когда первая красная капля падает на чистый пол.        Не знает, что делать теперь. Взглядом сверлит раскрытые, лежащие на полу ножницы. Перехватывает их, быстро нагинаясь, и сжимает холодное, острое лезвие между пальцев. Подушечкой стирает почти незаметный след потемневшей крови, забирая его себе. И делает то единственное, до чего доходят мысли. Начинает механично вырезать напечатанные картинки, стараясь отвлечься.       Дни идут непозволительно быстро, запутывая внимание и сбивая концентрацию. События в них насыщены до того, что начинают переливать через края, уже не умещаясь в привычные рамки. Слишком много всего. Не даёт привычно установить все в голове, расставив по полочкам и обозначив собственным кодом, лишь бы не запутаться. Теперь внутри такой бардак, что разгребать его придется ещё, наверное, годами. И произошел он больше по своей собственной воле. Психанул, когда не нашел, куда впихнуть папочку с выведенными буквами «Р» и «Т». А потому даже обвинить некого, перенаправив имеющееся недовольство.       Каждый день меняет и происходящее между ними. Не кардинально, но ощутимо за короткий период времени. От натянутой струны, разрезающей кожу, до почти непосильных диалогов. Но одно остаётся неизменным. Недосказанность, что першит в горле и сжимает за корень языка, не позволяя откашляться. И оставшиеся во внутренней темноте слова разъяренно посылают болезненные импульсы в глаза, запрещая смотреть на проблему. Как никак, после первого дня, настроиться на хоть какую-то работу было невозможно. Ровно также, как невозможно избавиться от напускной гордости, что доставляет только неприятности. Особенно, учитывая это скребущее чувство в животе, что преследовало всю вторую половину дня, означающую ещё одну встречу.        Но больше всего мучали те пару дней, когда они просто напросто не разговаривали. Без каких-то ссор, без решающей точки, без намека на эту договореность. Внезапное молчание, что звенело в ушах сильнее, чем выкрученные на максимум биты. Не стали придумывать что-то более интересное и невольно решили действовать в одном направлении. А вернее — бездействовать. Ведь шагов было предпринято много. Но, как оказалось, только малая часть из них хоть чего-то стоила, а все остальные — обыкновенные пустышки, не имеющие желанной ценности. Так что отдых от преодолевания вставших на пути препятствий можно считать обоюдным. И, посчитав вариант действенным, будто бы забыли о существовании друг друга, почти не смотря в чужую сторону. Только если очень хочется. Только если никто не видит.        А Даня замечал. Быстро скользящий пробег, почти что сквозь, но с намеренной остановкой на зоне лица. И, кажется, вынужденная, почти мгновенная потеря интереса. Не то, что он был внимателен к таким мелочам. Скорее сосредоточен, чтобы уловить такие детальки конкретно в этот момент. А потому и свои порывы вглядеться не отрицал. Не за чем, когда все итак очевидно.        Ведь понятное дело, что никто никого не забывал. Эти слова больше были бы похожи на шутку, если бы кто-то пытался доказать такой расклад. Уже сложно вспомнить время, когда на очередном уроке в голове не проскальзывали картинки прошлых и будущих стычек. Отторгаемых физически, но ожидаемых ментально. До того привычно, что аж не по себе. А на Даню это влияло по-особенному. Не сравнится ни с чем из того избранного, чему он позволял оставаться внутри. Ведь за эти дни, казалось, начал вспоминать о Руслане в несколько раз больше, чем во все предыдущие. Невзначай упоминал его при очередной бессмысленной болтовне, вглядывался в проходящую мимо толпу, итак зная, что знакомого лица не увидит. Ходил по школе то ли надеясь, что встретит, то ли избегая излюбленных маршрутов, выученных в соответствии с чужим расписанием. Теперь образ не просто плавал в потоке мыслей, а маячил перед глазами после каждого закрытия век.        А в самом актовом зале было ещё хуже. Удивительно, сколько могли сказать сбитый шаг, глухое «ц» языком и резкие повороты на сто восемьдесят градусов. Настоящая концентрация из неловкости и чрезмерной собранности исходила от двух углов. Сталкивалась друг с другом, усиливаясь в несколько раз, и возвращалась к хозяину в удвоенном количестве. Практически невозможно было сдержаться от того, чтобы не отпустить какую-нибудь тупую и обидную шутку. Такую, что, с малейшим шансом на неудачу, прекратит эту детскую молчанку. А способ привычный, выбранный подсознательно, основываясь на прошлом опыте. Хотел услышать чужой голос, а от того довольствовался доносимыми до уха малейшими вздохами и матным бурчанием под нос. Но все равно держался стойко. Запихивал свои желания куда подальше, выкручивая угасающую работоспособность на максимум, лишь бы отвлечься. Не желал разрушать те, практически невесомые, появившиеся мосты, что только начали свое строительство.        И думал. Много думал о том, что больше не хочет провоцировать, изворачиваться для поддержания выстроенного образа, что все больше стал трещать по швам. Возможность не будоражит, а угнетает. Как быть запертым в клетку, ключ от которой имеется, но открывать страшно. Потому что за этим более-менее безопасным, из-за своей привычности, пространством может быть что угодно: и пугающее до дрожи в костях, и успокаивающее любую эту вспышку. И, даже сквозь прутья решетки, одна мысль остаётся четкой. Не хочет вызывать ненависть к себе. Точнее, не только ненависть, но и любую другую сильную эмоцию, за которыми так гонялся. Как будто есть вероятность избавиться от того, что Руслан до сих пор испытывает к нему то же, что и вначале, что, конечно, почти невозможно. К горлу подкатывал горький комок понимания, делая этот дискомфорт физическим. Передёргивает изнутри, разбивая внутренности, ведь хотелось не этого совершенно.        Даня не может больше терпеть. В голове скапливается многое, перенагружая ее. От того и все ментальное состояние слетает с нужного места. Он решает заговорить первым, надеясь, что это поможет. Даже если за этим последует очередная ссора, даже если Руслан просто закатит глаза, игнорируя все слова. Главное, что станет легче.        Но единственный оставшийся вопрос: чего ему хотелось? Если не тех по-настоящему сильных эмоций по типу ненависти и злости, то чего?       И, задаваясь им, даже без надежды расшифровать ответ, чувствует просверливающее дырочку понимание, что заставляет дыхание застрять в горле. Оно ударяется об преграду поднявшегося ошеломления из-за внезапного осознания. Потому что не может быть такого, что ему правда хотелось обыкновенного быть рядом. Не после всего произошедшего. Не играть, а открываться. По-простому. Без всякой неловкости и скрытой неприязни. Говорить, возможно, смеяться с каких-то шуток, что не будут задевать никого из них.        Возможно, наконец поддаться, появлявшемуся так часто, импульсу поправить эти непослушные волосы, когда челка в который раз спадает на бок. А в этой попытке, что будет уж слишком неловкой, но по-настоящему искренней, провести пальцем по скуле, запоминая бархатистость кожи. Возможно, взять за руку, когда дрожь становится такой сильной, что Даня не может делать вид, что не замечает. Стараться успокоить, забрать ее самому себе, чтобы не видеть в глазах даже намека на сокрытие чего-либо. Потому что хотелось настоящего Руслана.        Что? Стоп. Что!?        Он правда думает об этом? От собственных мыслей глаза открылись шире и Даня замедляет шаг, что вел его к актовому залу, непроизвольно останавливаясь.       Так дело не пойдет. Мысленно выписывает себе пощечину, раз вообще позволил словам собраться в предложения с таким смыслом. Видимо, усталость даёт о себе знать. От того и выходит что-то подобное.        И, резко развернувшись, уже вместо актового зала ноги ведут в приевшийся туалет на первом этаже. Тот единственный, где открывается форточка. Только чтобы настроиться. Только чтобы притупить всплывающую правду.       При входе холод обдает каждую частичку тела, насильно избавляя от потеплевших щек. Старается растворить, но помогает только внешне, а с остальным не справляется. Сканирует взглядом помещение и замечает, что форточка уже открыта, позволяя ветру задувать во внутрь. И, кажется, даже чувствуется остаточный терпкий запах дыма, что шевелится где-то в носу. А значит кто-то был тут до него. И как раз-таки прошлый посетитель своеобразной курилки не удосужился закрыть за собой, вынуждая мёрзнуть из-за возникшего желания взять перерыв.       Но у Дани нет сил на то, чтобы возмущаться, даже мысленно.        Он за несколько шагов подходит к окну, кладет локти на подоконник, полностью облакачиваясь на них. Избавляя ноги от веса, позволяет себе расслабить спину и опустить плечи под действием усталости. Колени упираются в железку, отделяющую батарею, а кончик носа пощипывает осенний ветер. Вперёд смотреть не хочется из-за яркого солнца, что только ослепляет чувствительные глаза, но проблему холодного пространства не решает. А потому трещины краски и случайные надписи ручкой становятся объектом исследования, будто не рассматривались сто раз до этого. Рука проводит по лицу, сгоняя мешающую липкую пленку, а вторая тянется к карману. Не за чем откладывать, раз пришел именно за этим. Без особой грации, рвано достает зажигалку и пачку сигарет, сжимая картонную упаковку и оставляя на ней вмятину. Пробегается по оставшемуся количеству, насчитывая четыре штуки. До вечера хватит, а там уже разберётся. Не стараясь быть аккуратным, вставляет одну сигарету в губы и прокручивает колёсико зажигалки, высвобождая огонь наружу. Смотрит пару секунд, а потом прикуривает, позволяя первой затяжке проникнуть в лёгкие.        Надо разобраться. Теперь, с непродолжительным успокоительным, это кажется намного проще. Так что, желательно, дать ответы на все, что сейчас творится в голове. Но пока что можно начать и с малого. С чего ему вообще вдруг захотелось.. прикоснуться к Руслану? Даже не просто прикоснуться, а именно чувствовать его. И не то, что раньше таких желаний не возникало. Конечно, они были, но в основе их лежало убеждение, что они ничего не значат. Просто контакт, как столкнуться плечами с незнакомцем на улице. Или же способ вызвать и получить ещё больше эмоций. В общем, все самое типичное и сохранявшее актуальность не особо продолжительный срок. Но тут явно что-то другое. Как минимум, основываясь на прошлых выводах, которые проигнорировать нельзя. Ещё легче довериться шестому чувству, что на подсознательном уровне подсказывает наличие подвоха.        И, как бы не хотелось, но отрицать это он не может. Какой бы не был сейчас соблазн отмахнуться от всего окружающего и просто-напросто хорошо выспаться, надеясь на положительный результат. Но эта роскошь не позволительна в сложившейся ситуации. Во-первых — слишком по-детски. Сколько ему лет, чтобы вот так вот бросать что-то, пока не решенное, но, судя по всему, действительно важное? Да и сила воли развита неплохо, помогая дождаться конца. А во вторых — это станет слишком очевидно при попытке оправдаться. Если что-то неизменно отрицаешь, то оно приростает с ещё большей силой. А правдивость ситуации увеличивается параллельно этому графику. И, хотя бы для себя, Даня хочет понять, для чего ему это нужно.        Ведь, наверное, впервые он хочет просто ощутить. Без каких-либо целей или умыслов, продиктованных темными частями сознания. Просто почувствовать чужую кожу под своей, позволяя ей забирать тепло взамен на ещё хоть секундное продолжение.        Брови тянутся к переносице, а витиеватый дым окутывает лицо.        Странно. Ужасно странно. Настолько, что не может укладываться в голове из-за своей абсурдности. Не то, что ему нужно чувствовать по отношению к другому человеку. Особенно к парню. Особенно к Руслану.        Но сердце постукивает непозволительно быстро и в тоже мгновение замирает, отдаваясь глухой болью, когда в памяти всплывает конкретно это имя. То, что теперь ассоциируется только с блестящим колечком в носу и, обычно отстранёнными, карими глазами, в которых хочется найти и рассмотреть непродолжительные вспышки чего-то другого. Все просто — интерес. Он присутствовал с самого начала, нашептывал оправдания и причины, иногда смешивался с отдельно проскакивающими эмоциями. Но только сейчас эту смесь не различить, ведь вторая ее часть пока незнакома.        За одной сигаретой следует вторая, сразу же занимая свое место, не позволяя остаться без хоть какого-то занятия. Ведь ему просто нужен повод. Повод, чтобы оттянуть неизбежную встречу чуть подальше. Желательно, настолько, чтобы вообще больше не нужно было бы появляться перед другим.        Может, просто скука? Приевшаяся, которая преследует на протяжении многих лет. Но уже давно понял, что к Руслану это слово неприменимо. Нельзя даже думать о том, что она может сопровождать хоть долю секунды, когда они находятся рядом. Потому что именно он и только он с лёгкостью развеивает малейший намек на отсутствие интереса ко всему окружающему. Потому что полностью обращает на себя внимание. Концентрирует, подсаживая на эту зараженную иглу.        И Даня не может. Не признается себе в самом очевидном. Вместо этого зажимает сигарету в зубах, ощущая хруст табака. Ведь уже не в первый раз замечает, как не в силах отвести взгляд. Как отдергивает руку, тянущуюся, чтобы дотронуться. Как сердце пропускает удар при каждом ядовитом слове.        Нет. Он точно не скажет.        Не скажет, что ему нравится Руслан.        Перед дверью актового зала останавливается. Короткий вздох — медленный выдох. Знает, что опоздал. Работа, которую придется сегодня выполнять, не волнует совершенно. Не плевать только на то, что это некрасиво по отношению к тому, кто его ожидает. Но поделать ничего с собой не мог и удалось собраться с мыслями только спустя продолжительное время нахождения наедине с собой. И то, решить ничего не смог. Лишь смирился с нахлынувшим осознанием, постаравшись свыкнуться с ним. И пришел к первоначальному выводу — ему нужно начать разговор.       Он должен сделать это первым. Перестать откладывать неизбежный шаг в неизвестность. Потому что уже не может ждать, надеясь на магическое исправление ситуации без нужного вмешательства. Не может впитывать эту разрастающуюся и заполняющую не только пространство, но и сердце, тишину. Даже если не надеется, что сделает лучше. Даже если опять начнется конфликт. Так хотя бы привычнее и спокойнее, чем полное отсутствие точек соприкосновения.        Но Руслан заговорил первым. И Даня не знает, как ему реагировать. Радоваться или злиться. Быть настоящим или опять начать скрываться. Потому что он уже почти отвык от чужого голоса, хоть и прокручивал его в голове слишком часто. И, как и ожидалось, взбудоражился, когда он наконец был обращён именно к нему. Главной незадачей стало то, что, вместе с остальным, притупилась возможность всегда находить нужные слова в критических ситуациях. Будь то поддержка или же язвительные замечания. И теперь, как бы быстро не происходили мыслительные процессы, они глушатся об стену из осторожности. Нежелание отвечать грубо или слащаво закрыло рот на замок, заперев язык и голосовые связки за прутья решетки. Но времени на обдумывание слишком мало, потому он отвечает максимально нейтрально. — Ясно.       И, несмотря на это, Руслан не сдается. Упёрся в одну точку, не желая отходить от нее ни на шаг. Продолжает ковырять его, чуть ли не доходя до искрящихся внутренностей. А Даня только и может, что мысленно выразить ему огромную признательность. Так прямо и не скажешь, что это он хотел быть первым, кто попытается достучаться до другого. Но возражений никаких не имеется. Сейчас ситуация складывается куда лучше, чем в немногочисленных наиболее благоприятных фантазиях.        Невесомое касание холодных пальцев, когда они забирали отрезанный кусочек скотча, расплавляет внешнюю оболочку. Сквозь взгляд, обращённый на профиль напротив, нельзя разглядеть всплывающие вопросы. Но вздрагивание, когда к нему оборачиваются, говорит само за себя и за хозяина тела       А потом слова благодарности, что кажутся острее ножниц в руках. Протыкают так легко, не давая и секунду на осознание появившейся сквозной раны. И вытекает из нее не кровь, а перекрученное удивление с непрошедшим чувством вины.       Почему это «спасибо» ощущается не как приятная победа, а как унижающее поражение? Ответ плавает на поверхности, даже не пытаясь скрыться, чтобы облегчить терзания. Потому что виноват только он. И извиниться тоже должен был только он, не получая никаких успокаивающих слов в ответ.       Руслан рушит его представления. Впрочем, как и всегда. Ведь его не нужно пытаться угадать и понять. Можно лишь принимать все те нестандартные решения, которыми он награждает. И Даня тоже смиряется с тем, что, несмотря на дикое желание заставить забрать извинения обратно, испытывает щекочущее чувство в животе. Не бабочки, а почти невесомые пёрышки, что насильно закрывают грубость своей мягкостью.        Но наружу это не показывает. Не желает делать поспешных выводов, посвещая в это остальных. В особенности того, кого уже язык не поворачивается назвать чужим. В первую очередь разберётся до конца, рассматривая появившиеся сколы и трещины.       А в конце остался один стоять у входа в школу. Не последовал дальше, замерев. Не решился переступить за барьер, которым отгородил себя через силу.        Но в ушах слишком четко, в отличии от реального, звенело тихое «пока».       В актовом зале нарастает тишина. Резкая, почти оглушительная после хлопка дверью. Она попадает куда-то во внутрь, прекращая попытки держать остатки самообладания, ведь свидетелей больше никаких нет. Только собственные глаза, что выхватывают каждую частичку потерянного контроля похлеще, чем самый внимательный наблюдатель. Напряжение давит, прорываясь сквозь быстрое сердцебиение, добираясь до висков и обрушивая на них свое сокрушительное воздействие.        Сказал об одном из секретов. Не он, а гортань, в которой завибрировали голосовые связки, принуждая звуки выходить наружу. Не он, а рот, с помощью которого они превратились в определенные слова. Не он, а мозг, что связал соответствующие нервные импульсы, заставляющие всю систему заработать. Все это сказало о том, что не должен был знать никто. А Даня выдал себя почти осознанно. И теперь жалеет. О том, что не помешал собственному телу действовать своевольно. Позволил ему взбунтоваться, поверив в глупые оправдания. Неимоверно. Настолько, что густой комок поднимается к горлу, стискивая дыхательные пути, блокируя возможность к поглощению кислорода.        Да, определенно стоило молчать. Откусить язык, задохнуться, но только не говорить. Не поддаваться этому искушающему порыву, который с самого начала был провальным. Прекрасным в своей заманчивости, в розовых прогнозах с полнейшим принятием и, в последствии, прекращением бессмысленных сокрытий. Ужасным в нереальности всего этого, в том, что произошло на самом деле. И нужно было дать себе хотя бы пару секунд подумать и понять, что ничего хорошего не выйдет. Никогда не выходило, если дело касалось их.       Но не мог среагировать по-другому. Все его тело, будто несуществующими инстинктами, заставляло перестать делать вид, что окружающие стены интереснее, чем фигура перед ним. Та специально отворачивается, но не успевает скрыться полностью. Никогда не мог усмирить свои тики целиком, неосознанно давая увидеть чуть больше. Естественно, подозрений с другой стороны никаких не возникало. Он не давал поводов для них. А потому и сейчас, скорее всего, переживает, чтобы не быть замеченным. И то утаивание болезни, в которой Руслан не виноват совершенно, доставляло Дане чуть ли не физическую боль.        Рука подрагивала на напряжённом плече, когда он решил, что может. Дать знать, что не обязательно оставаться одному, хоть и сам так любил прибегать к этому. Но сейчас наконец понял всех тех, кто, как раньше казалось, лезет не в свое дело. Вот только объяснять это Руслану, что так и остался в той же позиции, сейчас невозможно. Потому что сказывается стресс, стыд и тот, кто именно хочет помочь. Будто бы достоен того, чтобы попытаться поддержать. Быть не тем, кто разрушает, а тем, кто пытается починить.        Но такая роль ему не подходит. Ни разу не отыгранная до этого, хоть и искренняя, но неумелая. Поэтому стало только хуже. И молчание действительно было бы куда более благоприятным для их уровня отношений.        Дане не по силам было молчать. И, как бы не открещивался, знал, что если бы ему дали переиграть эту ситуацию , то поступил бы ровно также. Не игнорировал бы после всего произошедшего за этот день.       Не после мелкого поддразнивания, что вызвало такое чувство радости, будто он в детстве дёрнул девочку за косичку. А на деле же забрал сигарету прямо из-под носа Руслана, что было почти равнозначным. И получил учащенный пульс и сухость во рту, когда тот решил не сдаваться просто так. Поднимая руку ещё выше, внутренне умолял собственный мозг не дорисовывать сцены, где он перехватывает другого за талию, убивая оставшееся расстояния. А от того дыхание вырывается горячим потоком, видимо, наконец вырывая из нахлынувшего забвения. Потому что в карих глазах всплывает осознание. То же, что Даня замечал у себя. И в ту же секунду все прекращается, превращаясь в греющее грудь воспоминание.        События сменялись один за другим. То сигареты, то держание за руку, после которого нужно было заставить себя разжать пальцы и отстраниться. Но они не просто мелькали, а закреплялись внутри, усиливая каждое воздействие в несколько раз.       Ошибкой было думать, что эмоции, в основе которых лежит умиротворение, достанутся безвозмездно. Пришлось заплатить за полученную эйфорию. Ценой того, что выстроенное, казалось, разваливается в то состояние, что было до этого. А может даже хуже.        И Даня понимает Руслана. Понимает, почему тот разозлился, почему ушел, хлопнув дверью. С самого начала знал, что именно такая реакция и будет при признании, а потому и не винил его ни капли. Да и, начистоту, не смог бы испытать к нему хоть что-то отрицательное, как бы не сложилась эта ситуация в итоге. Даже если бы получил этот удар. Но дело в том, что его так и не последовало.       Он же все видел. И появившееся пламя в глазах, зажигающееся где-то на подкорке сознания, и то, как рука сжалась в кулак. Кажется, секунда и он получит разливающуюся боль в какой-то из частей тела. Полностью заслуженную.        Но нет. За одно мгновение Руслан оставляет его одного, так и не решив ничего.        И Даня, наверное, хотел бы испытать эту боль. Не ради продолжения драки. Не стал бы бить в ответ. Просто чтобы не сверлить взглядом дверь, которая без предупреждения отделила их.        Он не пойдет следом. Не станет ещё больше раздражать. Прирос к полу, даже не чувствуя твердой поверхности под ногами. Ждёт около пяти минут, все это время пробуя на вкус тошнотворную горечь. А потом, когда уверен, что Руслана в зоне, где можно пересечься, точно нет, покидает актовый зал, сбегая от всего.        В гардеробе быстро накидывает свою куртку. Она мокрая, ведь дополнительная порция дождя помешала ей хоть чуть-чуть обсохнуть. Бросает взгляд на ветровку Руслана, что осталась одна висеть на крючке. Ту самую, в карман которой он каких-то полчаса назад положил только купленную пачку сигарет.        Зачем это сделал? Слишком сложный вопрос, особенно для теперешнего состояния. И ответ на него пока придумать сложно. Потому что его и не было с самого начала. Поддался мимолетному импульсу, что заставил выйти на улицу в ливень, чтобы сбегать до ближайшего ларька. А закончившиеся булавки оказались отличным предлогом. Почти не подозрительно.       Больше не задерживаясь, Даня покидает школу.       Выходя за ворота, специально наступает в оставшиеся после дождя лужи. ***       На улице раздается гул редко проезжающих машин. То где-то вдалеке, то совсем близко, разрывая темноту своим рыком. Открытое окно запускает в комнату очередную порцию свежего воздуха, заставляя открытую кожу покрыться мурашками. Растянутая футболка не греет, а лишь создаёт тонкий барьер, не позволяющий полностью окутаться в нарастающую прохладу. Фонари все ещё не зажгли, а пространство окутали сумерки, не давая лишнему освещению пробиваться в комнату. И даже мрак вокруг слепил глаза своей резкостью.       Раскатистый смех звенит прямо под домом, оповещая о проходе очередной веселой компании. Он разносится по двору и почти беспрепятственно проникает в одинокие квартиры, отражаясь уже в них. Беззаботность и несерьезность, что излучали подростки, могли заставить позавидовать людей старшего возраста, чья возможность к ребячеству прошла. Или же тех, у кого голова сейчас забита не тем, как отпроситься у родителей прийти домой на час попозже, а кое-чем посерьёзнее.        Но Даню это не касается точно. Ему нет дела до чужой радости, какой бы желанной она не была. Да и шума он никакого не слышит из-за вставленных наушников и музыки почти на полную громкость, что стремится заглушить не только все посторонние звуки, но и поступающие мысли. Способ не сильно рабочий, зато даёт хотя бы слабую галлюцинацию поддержания контроля.       Единственный свет в комнате исходит от монитора. Тусклый, но достаточный для поддержания способности разглядеть очертания мебели и не споткнуться об угол, в случае чего. На нем выводится картинка какой-то случайной игры. Первая попавшаяся, лишь бы занять руки хоть чем-то, кроме как нервным ковырянием кожи вокруг ногтей. Но общее напряжение находит особый выход даже так. Пальцы ударяют по клавишам с большим нажимом, чем обычно, почти заставляя клавиатуру подскакивать, а компьютерная мышка чуть ли не пищит от силы, с которой ее сжимают, наводя дергающийся курсор.       Сидя в вечерней темноте, концентрируется на видимом, стараясь не позволять появиться даже секундным проблескам воспоминаний. Глушит вчерашний день в своей голове, растирая его на мелкие частички без определенной формы. Неудачно стремится забыть, не обращая внимания на скрежет сердца.       Сквозь музыку в уши ударяет звук уведомления. Резкий, вырывающий из попыток очистить голову, а потому неожиданный и слишком громкий. Телефон, лежащий сбоку, загорается, настойчиво мельтешит в углу зрения, перебивая внимание. Будто так и подначивает узнать отправителя.       Бросив туда быстрый взгляд, он сразу же возвращается обратно в монитор. Явно вынуждено, чтобы не греть себя пустой перспективой. Намерений начинать разговоры с кем-либо не имеется. На диалог с собой нет никаких сил, что уж там говорить про других людей. Скорее всего, это очередное сброшенное видео или предложение встретиться с друзьями. А значит может успешно подождать более подходящего времени и настроения. Но, если позволить себе побыть мечтателем, где-то вдалеке появляется назойливая искорка не желания, а сбитой надежды. Подавленная и задушенная несправедливой реальностью. То, что мысли материализовались и в строке уведомлений будет выведено надуманное имя, которое даже в мыслях произносить непозволительно. И справиться с возможной малейшей вероятностью такого исхода невозможно. Не может помочь ни сила воли, ни разочарование в своей наивности. Спустя мгновение уже подхватывает телефон, зажимая его между ладонью и пальцами.       Он почти не расстраивается, а ожидания не разбиваются, а полностью стираются, ведь они итак были мизерными. Непозволительная надежда оказалась слишком радужной. Все же первая мысль была единственной верной и это всего лишь предложение собраться всем вместе в общей группе.       Ладонь упирается в щеку, становясь опорой для тяжёлого выдоха. Глаза скользят по тексту и появляющимся сообщениям, где все поддерживают предложенную идею. И в это время пальцы второй руки печатают короткое «лень».       И, не давая пройти и минуте с отправки этого отказа в чат, поступает звонок от контакта «Серёга». И, как бы Даня сейчас не хотел отгородиться от общества, все же принимает его.        Дешевое пиво оставляет сладость на губах. Покрывает их липкой пленкой, что повторно попадает на язык. Не ударяет в голову, а по эффекту больше походит на обыкновенный лимонад. Приторно и, по большей части, даже противно. Маленькая доля алкоголя не может даже чуть-чуть приукрасить сознание, создавая шаткий островок спокойствия. Лишь спускается по горлу, наполняя желудок, и заставляет конечности немного потяжелеть. Впрочем, почти незаметно. Но, в совокупности с разговорами вокруг, преобразовывает застрявшую тоску в простое ничего. Ни радости, ни уныния. Ни разъедающего желания оказаться одному. Только пустота, что корежится от попадающего на нее вкуса персика.        Если бы дело правда было бы в лени, то Даня никуда бы не пошел. Поиграл бы, а потом лег в кровать, намереваясь заснуть пораньше. Не прикладывал бы никаких стараний, чтобы поддаться на уговоры. Звонок был бы отклонен, а совесть бы не посмела мучить из-за отказа, запуганная холодными глазами. Так и остался бы наслаждаться уединением, в котором, несмотря ни на что, иногда нуждался.       Но причина была надуманной. И в Дане что-то успело перемениться, раз то, что раньше давалось легко, сейчас решило отомстить, не встречая сопротивления. Ведь одиночество больше не помогало разобраться в самом себе, а давало неприкрытый доступ каждой из подавляющих мыслей. Не то, что их было слишком много и волновала всего одна из них. Но действие она производило ошеломляющее, раздирая появляющиеся корочки на ранах. И, находясь в окружении из тех, кто ни о чем не подозревает, можно отгородиться от нее хотя бы на время. Будто она позволит спрятаться. Выбора не было, а попытка не пытка. А потому и сидит на лавочке около какого-то случайного из подъездов, где было обговорено собраться. Закинув ногу на ногу, игнорирует отрешённость, что разливается вокруг него.        Улавливая одним ухом разговоры ни о чем, не пытается влиться в оживленную атмосферу. Присутствует, иногда вставляя пару фраз, но здесь не находится, больше поглощённый в себя. Потому что даже смена обстановки не смогла вырвать корень проблемы, что начал прорастать ещё несколько недель назад. Болтает стеклянную бутылку, наблюдая, как жидкость внутри разбивается об стенки. И, загипнотизированный этим монотонным движением, не замечает, как сбоку на скамейку кто-то опускается. — Даня. — чужие пальцы неожиданно щёлкают перед глазами, почти касаясь переносицы, и разбивают возникшую концентрацию.       Тело дёргается от насильного вырывания из раздумий. Будто заставляет потерять что-то важное, до чего почти удалось дойти. Но, конечно же, это лишь сожаление о так и не возникшем. Мир возвращается непреодолимым рывком, вместе с назойливым гомоном голосов и давящим запахом парфюма от подошедшего. Типичный мужской одеколон, если быть точным. Реальный и насыщенный, в отличии от запомнившегося табака, что смешивался с кожей и раскрывался на ней по-особенному. Да так, что засел на дне рецепторов, становясь триггером в зоне мозга. И везение в том, что свежесть вперемешку с терпким дымом не распространена среди остальных. Но потому и закрепляется только за ним, ничем не сглаживая углы.        Внутри все равно вспыхивает то ли возмущение, то ли испуг. Ведь даже не задумывался, как выглядит со стороны. И, скорее всего, это не первый раз, когда его кто-то зовёт. И, чтобы справиться с показанной слабостью, планирует компенсировать ее, отчего поворот выходит слишком резким. Но перед собой видит человека, на котором срываться не хотелось. Расслабленное лицо Сергея, что смотрел на него, чуть нахмурив брови, поумерило его пыл. И возникшая агрессия почти за долю секунды сменилась на раздражённую усталость. — Чего? — голос звучит хрипло и в нем все равно слышались нотки напора, будто не может себе позволить прекратить оборону. — Что с тобой, а? — Он прищуривается, видимо, пытаясь проникнуть в голову и узнать ответ. Слишком бесящая привычка не молчать, а говорить о том, что беспокоит. Нервирует тем, что для самого такая роскошь почти не позволительна. Тот наклоняется ближе и понижает голос, не стесняясь задавать личный, почти неудобный вопрос. — Сам на себя стал не похож.        И первое желание, возникающее после такого прямого выражения целей — огрызнуться. Оно заставляет мышцы челюсти сжаться, будто стараясь раскрошить зубы. Потому что делиться чем-то настолько сокровенным и кем-то настолько значимым воспринимается, как предательство. Не себя, а того, к кому относятся все эти мысли. И, если они когда-нибудь и вырвутся наружу, что в этой вселенной невозможно, то он должен быть первым и единственным, кто будет знать все. Тем, кому вложит в руки заряженный пистолет и прижмет дуло ко лбу, отдавая власть для выбора дальнейшего исхода. Потому и хочется рыкнуть что-то короткое, но отчётливо выражающее намерения. Что разговоров никаких не будет и пытаться помогать не надо. В мгновение отрастить колючие шипы, препятствующие попыткам подойти. Чтобы больше никто не интересовался, вытаскивая все на поверхность. Не пытался вернуть в исходное состояние, ведь развалился по своей воле.       Но Сергей все же друг. Не только тот, с кем можно прогулять очередной урок, но и близкий человек. Один из тех не многих, кто правда может выслушать. Он затаскивает во все передряги и с таким же успехом знает все тайны, начиная с пятого класса. Только вот в последнее время эта закономерность нарушилась, оставляя гадкое послевкусие. Отдаление произошло незаметно и слишком быстро, чтобы что-то предпринять. А улавить детали не удалось из-за смещения внимания на другие вещи. И, если ссоры с остальными были практически привычкой, то сейчас следовать ей не хотелось. Не выдержал бы ещё одного конфликта.       Горло сковывает, запирая большую часть словарного запаса на замок. В распоряжении остаются только нейтральные фразы по типу: «все норм», «забей» и «тебе кажется». Колючей проволокой обплетаются оставшиеся, не давая ими воспользоваться. Глаза блуждают от рук до асфальта под ногами, где, сквозь трещину, пробивается на свет травинка. — Все сложно. — выдыхает и не даёт четкого определения для своего состояния. Скорее указывает размытые границы, что не имеют постоянной формы. Сдавленно, но с такой интонацией в голосе, что звучит не как пустые слова, лишь бы отмахнуться, а признание, что все действительно не совсем гладко.        Даня чувствует, как на плечо ложится теплая рука, сжимая его в своеобразной поддержке. Молчаливая, но дающая гораздо больше, чем может показаться. Будто пытается передать ему кусочек своего спокойствия. И, на удивление, хоть и меньше, чем на половину, сделать это удается. Он все же рад, что этот, по сути ничего не значащий ответ смог выразить то, что более открытыми словами сказать не получилось. — Что, девчонка отшила? — Спрашивает, шутливо фыркая, итак зная, что переживать из-за такой мелочи он не стал бы. Попытка перевести разговор в менее напряжённое состояние. — Не парься, братан. Таких ещё миллион у тебя будет.       Но на первый вопрос, без его воли, в голове пронеслось: «почти». Отшили точно. Не угадывает только с девушкой. Да и парня, со сто процентной вероятностью, Сергей не рассматривал в качестве объекта его страданий. Поэтому стоит отнять у него балл за невнимательность. И неважно, что Даня сам грешил подобным. Сейчас же не отталкивал, а, наоборот, заполнял каждую свободную минуту, будто стараясь наверстать упущенное. Но на деле разобраться в этом было невозможно. Чувства слишком возвышенные, как для «быдла», которым часто называет себя в шутку. Потому что воспринималось хуже, чем отказ какой-нибудь красотки. А прикосновение к руке отправляло по телу волны горячее, чем сжимание плавных изгибов женской талии. На второе сказанное предложение загорается: «как он точно не будет». Пронесшись мимолётной вспышкой, погасают, оставляя скребущее чувство в черепной коробке. Вслух ничего не было произнесено, так и не осмелившись вновь открывать рот, чтобы не накосячить. Лишь сглатывает комок собственной глупости, подкативший к горлу. И слова остаются без ответа, не нуждаясь в нем.       Серёга поднимается с лавочки с тихим выдохом, всем своим видом показывая, что не хочет напирать. Позволяет держать в себе, раз так легче. И напоследок Данин взгляд встречается с его, улавливая короткий кивок. Понимание, поддержка и фантомное присутствие, что выражаются таким простым жестом, заставляют губы дрогнуть в улыбке. А потом он отходит обратно, больше не мешая вновь утопиться в своих мыслях.       Но при обратном погружении дыханию ничего не препятствовало, а конечности не сковывало от окружающего давления. За пределами ощутимого пространства все также раздаются нестихаемые разговоры. Здесь же они убавлялись на несколько тонов, не сумев пробиться сквозь толстую оболочку в полной мере. Холод стал почти родным и теперь ласкал кожу неощутимым прикосновениями. Заморозил тревогу, запечатывая ее в нижней части желудка. Не избавил, но на некоторый срок запретил отправлять волнующие сигналы по телу.       Окружение начинает ощущаться вновь. Оказывается, все это время пальцы сжимали лежащую в них бутылку. И, при осознании, воздействие на стеклянные стенки уменьшается, больше не пытаясь неосознанно раздавить их. Пиво внутри все также плещется при движении, но прошлого эффекта полного привлечения внимания не оказывает. Скорее, только раздражает тем, что занимает руку, становясь в моменте ненужным грузом.        Потому выпивает все оставшееся за несколько больших глотков, чуть морщась от приторного вкуса, что прошёлся по горлу. Такой неподходящий, будто специально отвлекает внимание на себя, концентрируя внутренние ощущения в области раздражённых рецепторов.       Даня закинул голову на спинку лавочки, глядя в разлитую темноту неба. Если смотреть в общем, то стало чуть по-лучше. Общими усилиями удалось получить ожидаемое отвлечение, с помощью которого можно наконец вдохнуть ночной воздух. Конечно, изменения несущественные, а от закреплённого саднящего чувства в сердце избавиться так и не удалось. Хотя, какая разница, если что-то похожее на передышку добралось до него.        Грудь поднимается и медленно опускается, указывая на размеренное движение лёгких. Зрачки задерживаются на еле различимых белых точках над головой, проводя воображаемые линии. В моменте веки прикрываются на секунду дольше, уже полностью погружая в темноту. На рот нападает зевок, не позволяя сознанию окончательно покинуть тело. И, надавливая двумя пальцами на глаза, пытается отогнать надвигающееся утомление. Оно хочет загнать в свои оковы, не позволяя и дальше пребывать в состоянии, сходным со стрессовым. И, хоть первая волна сонливости отошла, Даня все равно достает из кармана телефон, чтобы посмотреть время. Просто ради интереса.       Экран вспыхивает ярким свечением, нагружая отвыкшие глаза и на секунду сбивая сознание. Но время так и не попадает во внимание, не успев оказаться на виду. Взгляд сразу же утыкается в строку уведомлений, где, среди прочего ненужного мусора, видно имя, что в момент остановило кровь в сосудах.       «Руслан»        Это он. То сочетание букв, что выжигает сетчатку глаза, заставляя проморгаться. Не просто напоминание о существовании так тщательно избегаемого имени, а тот самый номер, который появился в контактах вчера. Тот, о котором просил с таким практически нескрываемым волнением, что не мог мысленно не бранить себя за этот показанный трепет.        Не думая ни секунды, пальцы, будто и не свои вовсе, сами потянулись к иконке мессенджера. Их движения, хоть и скованные, но не позволяют пробиваться очевидной дрожи к своим кончикам, намеренно укрощая колебания. Заходят в совершенно пустой до этого момента чат. Кристальную чистоту на этот раз портит, а скорее предательски украшает, единственное сообщение. «Руслан» «Надо поговорить»        Отправлено полчаса назад. А на момент, когда в нынешнее положение вещей и полученное указание удалось вникнуть — и того больше. Все это время он просидел здесь, добровольно становясь пленником своих мыслей. И не подозревал, что, где-то в напряженной тишине, Руслан, с понимаемой тревогой, решался набрать эти слова. Но в этой гонке тот, бесспорно, остался победителем, ведь его терзания не остались простым мгновением в голове, растянувшимся на мучительные часы. Показанная смелость, которой оставалось только позавидовать, совсем не вяжется с выстроенными ожиданиями. Картинка окрашивается в разные цвета, распадаясь на радужные блики, благодаря тому, что зрение начало расплываться.        Телефон перехватывается, сжимая его грани крепче и поднося к лицу поближе. Вглядываясь в буквы, все также не верит в реальность происходящего. Скорее, выдумки изменённого сознания под воздействием сильных препаратов. Но, даже если так, то, хотя бы в этом наваждении, можно попробовать разыграть предложенный сценарий. Хочет начать писать что-то, но тело против такой идеи, понимая, что, несмотря на домыслы, происходящее он видит в практически трезвом рассудке. По буквам попадать не удается, а самый логичный ответ кажется неуместным. Резким порывом, иглой кольнувшим в сердце, захотелось просто-напросто заблокировать контакт и больше не ломать себе голову. Но первый шаг, несмотря на Данину неправоту, был сделан именно к нему, что теперь обязывало его пробежать оставшееся расстояние и вцепится в подаренную возможность, не теряя ее. Руслан сам проявил инициативу, так что руки теперь развязаны, а если того что-то не устроит, то он вправе сковать его тело железными прутьями и отдаляться сколько вздумается. Но сначала увидит попытку объясниться, а уж после, при желании, собственноручно закроет рот, не в силах слушать оправдания. «Надо. Когда?»       Сообщение отправляет почти вслепую, не смотря на всю решительность, так и не поборов подкатившее волнение. Сразу же выключает экран и забирает у себя возможность проверять в сети ли нужный пользователь. Облокачивается руками на свои колени, а одной из них подпирает подбородок. Нога начала предательски подрагивать, выплескивая появившееся перевозбуждение, что резко контрастировало с недавней усталостью. Умножало эту гиперактивность, хоть и маленькая, но доза алкоголя, что теперь начала ощущаться в разы сильнее, чем в любой другой раз. Но долго так выдержать не может и всё-таки опять открывает приложение.        Видя перед собой наличие короткой переписки, проводить долгие секунды в ожидание становится чуть легче. Но вот, прямо на глазах, около непримечательной аватарки появляется маленький кружочек. Зашёл. И его собственное сообщение становится прочитанным. «Руслан» «Сейчас»       В этот миг что-то щелкает внутри, снимая возможный предохранитель. Потому что это звучит, как признание в отсутствии безразличия. И он хочет показать разделение того же участия, что потухать не собирается. Даня не раздумывает, когда печатает ответ. «Кинь свой адрес Скоро буду»        Прощание с друзьями не занимает много времени. Оправданий для ухода искать не пришлось, ведь все итак видели убитое настроение. Принуждать к отмазкам не хотели, не желая портить его ещё сильнее. Но вот о том, что пошел он всё-таки не домой, а на слишком манящую встречу, никто догадаться не мог.       Путь сам по себе не длинный, а, в прибавок к этому, быстрый шаг и полное поглощение в себя заставили время ощущаться всего лишь мгновением. Дорога прошла белым шумом в висках, а единственная остановка происходит тогда, когда оказывается около нужного дома. Выходу из отключки помогла смена тротуарной плитки на асфальт, означающая, что всего пару метров отделяет от конца недомолвок и избавления от вечного комка в горле.       Страха нет. Есть только жгучее и сладкое предвкушение, что заставляет сдирать зубами кожу с потрескавшихся губ и отправляет лёгкий мандраж по телу. И наконец он может быть уверен, что встреча не станет ещё одним препятствием к взаимопониманию. Стена не возрастёт, а разрушится. Ведь иному исходу он случиться не позволит, такой шанс ни капли не заманчивый и остаётся его только упустить. А всякие сомнения подавляла одна лишь хрупкая возможность.       Наконец выходит из своеобразного темного укрытия, позволяя фонарю осветить свою фигуру. А на конечную точку назначения указывает силуэт на лавочке, который невозможно было не узнать, даже учитывая практически черную тень, что скрывает лицо, смотрящее куда-то вперед.       Даня подходит ближе, взглядом утыкаясь в свою цель и всем видом обозначая присутствие. Руслан сидит на спинке лавки, а ноги поставил на ее сидушку. От этой его позы уголок рта вздрагивает вверх, что скрывается окружением и тем, как тот, специально незаинтересованный, игнорирует его. Впрочем, и сам ничего не говорит, лишь замирает перед ним, давая, если требуется, собраться с мыслями. И себе заодно.       Молчание длится некоторое время, густой тишиной окутывая их. Напряжение витает в воздухе, выдыхаемое клубками пара. Продолжать невозможно, но и обстановка не способствует ее нарушению. И приходится мириться с некомфортным обществом друг друга, надеясь вскоре справиться с этим.       Внезапно Руслан, что до этого вертел что-то в руках, как оказалось — сигареты, раскрывает пачку и достает сразу две. Одну оставляет себе, а вторую безмолвно протягивает вперёд, не оставляя другому шанса на просьбу или отказ.        Естественно, она оказывается уже у Дани между пальцами, почти автоматически. Вот только не успел он среагировать на этот жест, как пришло осознание, что это та пачка, что купил Руслану он. В ней уже не хватало пару штук, а понимание, что тот не выбросил ее в порыве злости после ссоры, уж совсем согревало внутри постыдным теплом и опаляло покрасневшие щеки.       Сигарета поджигается, вот только Руслан свою не закуривает. Зажал между губ и сидит, смотря в ночь. В этот момент Даня поддался порыву. Вытягивает руку с зажигалкой, но не отдает ее. Вместо этого самостоятельно чиркает колёсиком и направляет огонек к кончику сигареты, одновременно освещая растерянное лицо. И в оранжевом свете огня, что дал выхватить яркие черты, невозможно было оторваться от пленящих карих глаз. Уставших, наполовину скрытых густыми ресницами, но с отчётливым блеском, что сбивает с толку своей искренностью. И сейчас в них читалось удивление от этой выходки и внезапной близости.       И, когда убедился, что табак тлеет ровно, отводит руку. Но огонь гасить не стал. Ещё в течении пары секунд смотрел, как в зрачках пляшет крошечное, почти опасное, отражение пламени. Как удивление сходит с лица, оставляя лишь недоумение и невысказанный вопрос.       Лишь потом щелкает крышкой, отрезая это искушение, и снова позволяет разлиться темноте. Прячет зажигалку в карман, а заодно и дрожь на кончиках пальцев. Соблазн был слишком велик. — Давно знаешь? — говорит Руслан, делая ещё одну затяжку, наконец прерывая уже неуместную тишину.       Его голос спокойный, но все равно слышна сдавленность на границе с тяжёлым хрипом. Тупым лезвием разрезает кожу слой за слоем, осушая вены. По спине вверх поползли нервирующие мурашки, считая выступающие позвонки. И он улавливает, как тот поджимает губы сразу после вопроса, давая волю мелкой судороге, будто и сам борется с внутренними чертями.        Глубокий вдох с сигаретой в зубах заполняет лёгкие дымом с осенней сыростью. Пора начать все менять. — Директриса в тот день рассказала. — выдохнул Даня, начиная носком кроссовка ковырять кусок потрескавшегося асфальта. — Ты вышел бумаги распечатать, а мы вдвоем остались. — брови хмурятся, словно сквозь темноту можно увидеть эти воспоминания. — Она сказала, что это секрет, вся хуйня. Попросила, чтобы я был аккуратнее, типо лучше я так узнаю, чем.. — он замялся перед тем, как решился договорить. — ..ну, сам увижу.       До уха доносится сухой смешок. Ни капли не радостный, лишь подтверждающий внимание к этим словам. От него обрывается ниточка в районе ребер. Лучше бы он молчал, чем настолько пренебрегал тем, насколько сильно тогда это повлияло на Даню. Конечно же, недооценивал неосознанно, но сути это не меняет.        Но сейчас он тот, от кого ждут каких-либо действий. И, к тому же, вполне обоснованно. Потому стоит хотя бы на словах донести, что сожаление съедает изнутри. Даже если подобные признания нужно вырывать из себя. Выложить на поверхность все, вскрыв грудь ржавыми ножницами.        Это тяжело. Не потому что не хочет извиняться перед Русланом. Ради него он готов искупить каждый свой грех, заставляющий того скрипеть душой. Но, дело в том, что не хочет совершать то, что могло бы привести к этим попыткам сгладить углы. А потому заставляет себя пообещать перед собой, что это — последний раз. — Не должен был говорить. И вообще знать не должен был. — кивает сам себе, а после с громким, раздраженным «ц» пинает камень под ногой, заставляя его звякнуть и укатиться в пустоту, продолжает чуть резче. — Блять, не умею я так. По-нормальному прощение просить. — рука сама тянется поправить челку, занимаясь хоть чем-то, сбавляя эту неловкость. — Понимаю, что пиздец неприятно тебе. И это.. Руслан. Прости. Ну, за все, что было. Я не хотел. — последняя фраза выдавлена почти шепотом, но в этих словах поместились и признание, и стыд, и разъедающая душу вина.       И ответа теперь ждал, словно приговора, решительно вынесенного без капли жалости. Потому что вся мнимая уверенность, что горела в нем по дороге сюда, вмиг улетучилась при реальных обстоятельствах. Надуманная, ради удержания гордости, оказалась ничтожна тогда, когда голос мог быть услышан. И осталась лишь голая, робкая надежда, непристойная в своей откровенности. Ведь перед ним тот, кто может и убить, и воскресить, свободно распоряжаясь жизнью, заключённой в руках. А может просто оставить, не предупредив, что было бы ещё хуже. — Почему тогда сознался?       Ещё одного уточнения Даня не ожидал. Уже успел настроиться, что это последние выдавленные слова. Финал казался близким и наконец решающим все. А дальше уже и станет известен результат. Но Руслану, видимо, необходимо повертеть им ещё немного то ли ради забавы, то ли с целью раскрошить. Специально тянет время, проверяя выдержку и прочность оставшихся нервов. И он не может сказать злосчастную правду, к которой был намерен прибегать. Сказать, что просто-напросто вырвалось, не сумев делить место рядом с ноющим сердцем. — Подумал, что пора. — пожимает плечами, слегка дергано, утаивая за словами реальный смысл.        Руслан резко переводит взгляд на него. Кожа стала чувствовать, как ее сканируют, считывая малейшие зашифрованные коды, не давая скрыться такой не умелой лжи. — Не ври. — голос тихий и плоский, проникающий в самую глубь одним тонким замечанием. — Ты нихуя не думал. Просто сделал это и все. Второй вопрос — почему? Чтобы жить легче стало?       Внутри щелкает, обрывая натянутую струну терпения, оказавшейся слишком ослабленной из-за всего состояния. Даня не мог сдержаться. Словно весь сегодняшний день должен был найти свое отражение в ответе. Раздражение, вызванное этими словами, было обязано выплеснуться наружу. — Да, блять, легче! Только не мне, а тебе идиоту! — ногти впиваются в ладони, а голос громкий, ведь преграды смылись и, за счёт злости, говорить о чувствах стало легче. — Чтобы ты перестал думать, что твоя болезнь делает тебя хоть на капельку хуже. Чтобы хоть с кем-то смог не пытаться строить из себя бесчувственную снежную королеву.       Быстро дышит, вглядываясь в лицо напротив. Грудь вздымается часто и неровно, следуя за сбитым пульсом. Он умолкает, все также слыша последние слова звоном в ушах и ощущая их горьким привкусом на языке. Сброшенная сигарета тлеет на асфальте, прямо около ног, но это последнее, что волнует на данный момент. — Не тебе мне про чувства говорить. — первая часть фразы была проигнорирована, за что Даня даже благодарен. — Постоянно самоуверенный Кашин, который не знает ни стыда, ни совести. — но Руслану, как никому другому, известно, что все это — лишь оболочка, а потому, скорее всего, специально давит на эту точку. — Так что лучше — притворяться или же правда быть таким, как ты?        Сердце замедляет свой ритм, уже выдержав одну волну. Видимо, само заставляет себя прийти в норму, раз хозяин тела с этим ничего не делает. Вместе с тем, несмотря на попадание, нервозность отходит на второй план, не в силах продержаться дольше. — Я исправляюсь, если ты вдруг не заметил. — говорит с укором, потому что все эти перемены были сделаны только ради него, а он делает вид, будто их и не было. Злость уступила незаслуженной досаде. — Но тебе ведь намного легче сейчас спиздеть, лишь бы не признать это.        Молчание на несколько секунд разливается, давая словам повиснуть в воздухе. За это время ночь снова входит в окружающее пространство, позволяя услышать шелест листвы и отдаленный лай собак. — Хорошо. Заметил. — Руслан и сам стал спокойнее, уже без той ядовитой насмешки. Он, казалось, позволил себе обдумать, а в конце осталось лишь обреченное понимание. — Но чего ты от меня тогда хочешь? — Меняйся со мной. — говорит без колебаний, зная, что пожалеть о предложении не сможет, даже если оно провальное. Ни просит, ни кидает вызов, а предлагает то, что нужно двоим.        И на деле, ответ даже не требуется. Потому что во вновь образовавшейся тишине он звучит сильнее звона в ушах и тяжелее камня, тянущего желудок вниз. Воздух вокруг сгущается, становясь вязким сладким сиропом, блокируя выход эмоциям в окружающую среду. А каждый соседний вдох отдавался в груди горячим эхом. Чувствуется это решение на немеющих кончиках пальцев и заставляет трепетать ресницы.        Не спешит ни говорить первым, ни уж тем более уходить. Остаётся рядом, пригвожденный к одному месту своим собственным порывом, от которого в теле наконец ощущается лёгкость и целостность. Позволяет разглядывать себя настоящего. Без масок и преград, приправленных излюбленным сарказмом. Лишь чистая искренность, что сочится через каждую щель сознания, заслоняя собой неокрепшие сомнения.        Спустя какое-то время, переступив с ноги на ногу, стряхивая оцепенение, садится на лавку. Дерево шершавое и, кажется, даже слегка влажное. Колено Руслана теперь около его плеча. Почти касается, обмениваясь теплом, но давление от кожи не ощущает. — Руслан. — зовёт он, глядя вперёд, прерывая возможность и дальше обдумать произошедшее. — Я заебался. Устал от всей этой происходящей хуйни. — голос усталый, будто вывернут наизнанку.        И это главное признание, которое он может из себя выдавить. Ведь оно не про конфликты. Не только про них. Это про его чувства. Настоящие и неудобные, в которых окончательно признаться себе смог только сейчас. Здесь, в момент проклятия и одновременного благословления. Про ту неопределенность, что пожирает изнутри, оставляя пустоту не давящую, а цветущую. — Я не буду тебя спасать.        Услышав этот ответ, на Данином лице медленно, против его воли расплывается усмешка. Не отказ. Лишь такая же правда, как и его собственная. — Прям как в песне. — поднимает на верх руку с оттопыренным мизинцем. — Ну, так что? Мир?       И тот резко, почти небрежно, кивает, но видно это слишком ярко в окружающей темноте, будто специально осветило все на миг, чтобы поймать это движение. А потом рука Руслана, привычно холодная, находит его собственную и подхватывает его палец своим, заключая этот договор. По-детски, но крепче любых прочих условностей. — Мир. — подтверждает он с облегчением, что отражает и их взаимные ощущения.        И, когда руки разъединяются, Даня чувствует исходящее жгучее тепло от место касания, борясь с желанием прижать руку поближе к сердцу. Просто чтобы отпечатать момент там. — Мы справимся. — говорит, неотрывно глядя в глаза Руслана. Настолько живые, что хочется запечатлеть их внутри себя. А в слова вкладывает не хлипкую надежду, а стойкую уверенность в их правдивости.       А в Руслане что-то меняется. Почти незаметно, но вся его фигура говорит о влиянии сказанных слов. Сначало он замирает, а брови сдвигаются к переносице. И не успел Даня сообразить, что он сказал не так, как уголок губ напротив проскальзывает вверх.       Он спрыгивает с лавки, вставая впереди, практически полуоборотом. — Пока. — хоть и сказано поспешно, но, все равно, прямо перед тем, как войти во внутрь подъезда, оборачивается, задерживая взгляд дольше, чем стоило бы. И только потом скрывается, оставляя прощание висеть в воздухе — Пока. — шепчет Даня в наступившую пустоту, ощущая, как приятный, обжигающий ветерок ласкает его кожу.