Не буду

       Прохладный воздух обдувает кожу лица. Руки сжимаются в карманах куртки, прячась в них поглубже. Хорошо хоть заставил Даню спуститься в гардероб и взять верхнюю одежду, а иначе точно бы промерз, не смотря на ясную погоду. Всё же, уже середина осени и солнце мало меняет ситуацию, сложившуюся на улице. Густая струйка пара, как свидетельство о контрасте внутреннего тепла и реального холода, вырвалась из приоткрытого рта, растворяясь в окружающей среде.        Стоят, прислонившись к стенке, предварительно убедившись, что вокруг отсутствуют какие-либо работники. Это был слепой участок, о котором Руслан узнал только сейчас — проход под навесом, что находится между школьными корпусами. И здесь ветер гуляет с ещё большей силой, чем на открытом пространстве, вынуждая все-таки потянуть молнию вверх и обезопаситься от него хоть на немного.        Даня, видимо, не намереваясь растягивать момент, уже вставляет сигарету в губы и прикрывает ладонью хлипкое пламя зажигалки. Огонь на секунду озарил его лицо, заставляя раствориться в этой сосредоточенности. Обвести падающую тень и оранжевое свечение, что тонко подчеркнуло опущенные ресницы. Настолько, что и собственное желание покурить отходит на второй план, не желая отвлекаться для того, чтобы достать сигареты, которые так и призывали к действию, безрезультатно оттягивая карман.        Но тот сам достает из своей же пачки ещё одну и, вместе с зажигалкой, протягивает Руслану. Даже не посмотрел в его сторону, но поступок до больного внимательный. Он выставляет раскрытую ладонь, скорее машинально, а другая рука вкладывает в нее предметы. Металл согрет и, кажется, способен передать часть тепла ничего не ожидавшей коже.        До этого делился Руслан. Либо же оставался без выбора, вынужденно выкуривая с Даней одну сигарету на двоих. И не то, что это было только по его доброй воле. Так что сейчас вполне себе можно воспользоваться этим, а свои оставить для следующего раза. Кто он такой, чтобы отказываться?        Уже как-то и нет дела до собственных сигарет, что, как не иронично, также были куплены Даней. Нет дела до того, что эти были крепче тех, что курил он. Чуял это по выученному запаху, что почти всегда преследовал того, породнившись и устроившись куда-то между клетками кожи. Но, если быть честным, эти мысли больше походили на бредни.        Зажигалка щелкает, не давая погрузиться в размышления. Руслан подносит ее к кончику сигареты и прикуривает, краем глаза словив чужой взгляд, от которого почти сразу отворачивается. Хорошо хоть на этот раз сделал это сам, а не с помощью Даниной руки, как тем вечером.       Табак беспрепятственно попадает в рот, чуть связывая язык. Дым проникает в лёгкие, ненадолго задерживаясь там, почти сразу покидая замкнутое пространство. В момент выдоха захотелось прокашляться, настолько заскрипело в горле из-за непривычки. Но стойко выдерживает подкативший импульс, не желая показаться.. сам не знает каким. Скорее, просто не хотел выглядеть как-то по-глупому. И влияние Дани на это намного больше, чем желание доказать что-то самому себе. Кто ж знал, что догадки о крепости окажутся верны. Потому и подготовиться не смог.        Но грубость первой затяжки не отбила отработанный рефлекс. Потянулся за ещё одной почти сразу, как почувствовал скорое расслабление в теле и убавившуюся напряжённость в голове. Фокус сместился и окружение не вызывало эмоций. Да и ветер казался уже не таким холодным, лишь остался причиной для надоедливого колыхания челки.       Смотрит не перед собой, а вбок, на противоположную стену. Изучает потрескавшуюся штукатурку и неаккуратные подтёки от краски. Ведь перед ним Даня. И на его преграде пошли глубокие трещины, чтобы рассмотреть которые не нужно даже напрягаться. Кажется, один лёгкий толчок способен разрушить ее полностью, оставив только огромную груду и облако едкой пыли. Но вот уверенности в том, что совершит это, Руслан не имел.        Точнее, хотел. Очень даже. Но вот что делать со всем этим после — не знал. Ведь за ней что-то да скрывается и, избавив от защиты, оставлять это что-то на произвол судьбы не мог. Потому стоит поднабраться терпения. Подождать, пока оно само выйдет наружу, и, возможно, само вытащит то, что спрятано у Руслана, избавляя от тех же самых стен. Потому что они перестали быть неприступными. Возможно, даже раньше, чем он об этом догадался.        А может просто разойдутся в противоположные стороны, когда придет время. И в разрушении уже не будет никакого смысла.       Каждая секунда между ними, что не окрашивалась напряженной тревогой, чужим присутствием или, в конце концов, хоть чем-нибудь, что заполняло бы пространство, была до боли неправильной. Не пустой, а до краев заполненной возникающей атмосферой. Словно неприличной в том, насколько безобидно времяпрепровождение для тех, кто, несмотря на перемирие, оставались все также самими собой. По-прежнему бесполезно настороженными и чересчур внимательными. Хотя, по большей части, это касалось только Руслана.        Даня же, казалось, ничего такого не испытывал. Либо это помощь его характера, либо настолько хорошо скрывается. Но оставался вывод, который напрашивался сам по себе — у него все до безумия просто. И смотрел он открыто, не находя в соседней стене ничего, что заслуживало бы внимания. И глаза его нескрываемо скользили по профилю Руслана, чьи скулы сейчас практически жгло от этого взгляда. Не пристального, а попросту рассматривающего, будто тот видел его впервые.        Захотелось заполнить густую тишину хоть чем-то. — Интересно? — на стал раздумывать, сразу же выдавая первое, что пришло в голову.        Голос специально напористый. Чтобы точно знал, что Руслан все чувствует. И, через этот вызов, старается хоть немного смутить Даню. Все же, тот выглядел слишком безмятежно. А быть единственным, кто находится в проигрышной позиции, не хотелось. Даже если роли уже распределены. Особенно тогда, когда это Даня так бесстыдно пялится, а от перегрузки приходится страдать ему. — А тебе? — спокойный тон почти что влился в уши.        Хотелось хмыкнуть от того, как тот переводит стрелку. При чем делает это так невинно, что скорее похоже на искреннюю заинтересованность в чужом состоянии. Но, очевидно, что просто хочет опять вырулить ситуацию в свою сторону. И методы у него довольно открытые. Так, что даже за обман не примешь. Руслан мог бы промолчать, настоять, на том, что спросил первый и потому должен получить свой ответ. Но, несмотря на выявленную любовь к каким-то глупостям, таким детским садом заниматься не имеет желания. — Вполне. — говорит бесстрастно и ни капли не заинтересованно, что идет вразрез со сказанным словом.        И правда, что может быть увлекательного в пошарпанной стене? — Тогда и мне. — краем глаза замечает, как Даня пожал плечами.       Распознает то, как соврал, ведь в слова даже не было вложено каких-либо стараний. Но пререкаться не стал, и на том спасибо.       Тем не менее, Руслан косится на Даню, желая хоть немного рассмотреть выражение его лица. Слишком странно прозвучал его ответ. Слой недосказанности появился поверх. — А если бы я сказал нет? — делает очередную затяжку, что так удачно занимает руки. — Предложил бы посмотреть на меня. — не уклоняется от ответа, а дает его также спокойно и открыто, как и раньше. И нарушает любые попытки Руслана собраться.        Скорее всего, задумывал что-то такое с самого начала. В который раз завлекает в свои сети, яркой приманкой отбивая остатки рассудка. И Руслан даже не замечает, насколько уверенно и бойко шагает в эту сторону, в разы облегчая тому задачу.        Даня всегда пытался обратить на себя внимание. Сначало напускной громкостью, что казалась вполне правдоподобной и реальной. Четкие слова старались ударить в районе сердца и выверено обходили стойкую защиту. В который раз, даже не доходя до цели, оседали на коже противной слизью, вызывая истошное желание искупаться в кислоте.        Позже, когда что-то переменилось, не окончательно, но держало курс в этом направлении, продолжал следовать по привычному ориентиру. Хоть и другими методами, но результата все равно ожидал одного. И исправно получал его, подпитываясь недоумением Руслана. Будь то ледяное игнорирование или же внезапное сокращение дистанции — все сводилось к одной-единственной цели.        Которая, видно, и сейчас стремилась выплыть наружу. — Ну вот ты продолжаешь. — Руслан не может не посмотреть на Даню.        Знает, что попытка понять ничего не принесет. Не сейчас уж точно. Но хотя бы сделает вид, что смог раскусить его. — Что именно? — спрашивает, а сам точно понимает о чем речь. Он был уверен в этом. — Искать моего внимания. — тем не менее, заканчивает недосказанную фразу.        Руслан подмечал такое поведение и не раз, оставляя пометки в памяти. Высказал догадку лишь однажды, на что получил стойкое негодование и ожидаемое отрицание. Так что и теперь рассчитывал на нечто подобное, что сразу же оборвало бы подозрения.        Скорее, он даже надеялся на это.        Но Даня усмехается. Слишком вяло для чего-то нервного и слишком резко для того, кто ни в чем не замешан. Прокручивает сигарету между пальцами и делает длинную затяжку, отворачиваясь в сторону. Дым выходит плотным клубком, сразу же улетая вбок. Несмотря на приподнятые уголки губ, кончики глаз видимо напрягаются, выдавая смятение. Наконец-то. Хоть что-то другое на этом лице, кроме уже раздражающей безмятежности. — Не думаешь, что мы поссорились из-за хуйни? — Даня начинает совершенно не с того, что ожидалось.        Вопрос больше был похож на факт. Как минимум, сам Руслан был уверен в этом утверждении. Не раз прогонял в голове день стычки, все больше закрепляя его в памяти. Знал, что от этого ничего не поменяется, но освободил отдельный уголок для их первой встречи. — Ну да. — согласие выходит скомканно. — Знаешь, на этот раз я даже не стану отрицать твои слова. — говорит спустя пару секунд молчания, и, видимо, не уверенный в правильном понимании, добавляет: — Про внимание.       Признание слишком контрастировало с тем, что было всего лишь неделю назад. С тем, что произошло в первый же день совместной работы. И о реальности того случая напоминает уже почти зажившая рана на ладони, вызывая ностальгический выдох. Руслан усмехается, понимая насколько странно вспоминать тот момент уже без разъедающей злобы. — Неужели? — голос окрашен саркастичной ноткой. — И что же поменялось? — Ты и сам знаешь, что много чего. — в принципе, он был прав. — Сейчас я хотя бы могу признаться в этом. — переводит взгляд на Руслана, а брови чуть приподнимаются. — Но ты сам виноват. Тогда, в коридоре, я не хотел делать ничего плохого.        Руслан прекрасно понимает о чем речь. И Дане даже не нужно было проговаривать это, ведь он итак знал про чистоту чужих намерений. Как минимум, в тот раз. — А я и не отрицаю. — отрезает резче, чем следовало. Все-таки, признавать свои ошибки до сих пор сложно. Зажевывая фильтр между зубов, заставляет себя успокоить голос. — Оно само так получилось…        От насильного смирения последняя фраза вышла тише, почти подхватившись порывом холодного ветра. Внезапная смена тона была заметно уж слишком сильно. Не понятно почему, но это заставило Даню позабавиться, донося до слуха то, как он прыснул от смеха.        Звук накрывает внезапно, отдаваясь в голове. Руслан почти злобно оборачивается на него, нахмурив брови. — Ладно, я понял-понял. — он отворачивается, скрывая развеселившееся лицо, но плечи продолжают крупно подрагивать.        Цокает языком, показушно закатывая глаза, но не понимает, почему у самого внутри не осталось ничего, что было бы похоже на раздражение. Наоборот, Даня, видимо, заразил его, раз губы окрасила широкая улыбка. — Да хорош уже. — на деле же совершенно не против послушать этот смех ещё чуть-чуть. — Не так уж и смешно.       Уши щекочет от глубокого вдоха сбоку. Видимо, для того, чтобы, по просьбе, прекратить то накатившее состояние. Выдох делает тогда, когда заново поворачивается к Руслану и вновь встречаются глазами. — Согласен. — отвечает хоть и серьезно, но на лице все также виднеются нескрываемые остатки веселья. — В общем, хорошо, что сейчас по-другому.        Рука замирает от услышанных слов. Не просто от значения, а от того, что Даня сам признался в этом. Без каких-либо уловок открыл то, что Руслан бы не смог обнажить.       Поменялось многое. И даже больше, чем просто взаимоотношения. Казалось, будто сам взгляд на вещи стал другим. Потому что для того, что имеется, нужно было не просто оглядеть. Нужно было прощупать, всмотреться в каждый выступ и углубление, что несли за собой новую грань интересующей личности.        И даже такой момент, как сейчас, раньше казался невозможным. Обыкновенный разговор о волнующих вещах был бы настолько далёким, что находился бы в одной из многих параллельных вселенных.        Но, как оказалось, все, что ограничивало и мешало перейти барьер — лишь тонкая преграда из гордости и предвзятости. — Ага. — чуть запоздало соглашается Руслан, ведь мысли унеслись в сторону неозвученного. — Уже и актовый зал полностью украсили. — И день учителя через пару дней.        Он не просто сказал, а напомнил о их скором конце. Неизбежном настолько же, насколько и приближение этого праздника.       Тут, все же, пришлось кое о чем вспомнить. — Бля-я-ять. — протянул, сдерживаясь от того, чтобы ударить себя по лбу. — Выступление. Мы же не сделали ничего.        За всеми этими вновь и вновь накатывшими событиями, из головы совсем вылетело, что перед ними стояла ещё одна задача. Не менее важная, чем украшение актового зала. Вот только на нее не отвелось какого-либо отдельного времени. И теперь, если честно, Руслан понятия не имел, что делать. До праздника осталось всего два дня. — Не парься. — в ответ на это, у Руслана выгибается бровь. У них же ничего не готово. Как в такой ситуации не начать переживать? — Я сыграть могу.        Тут уже понял причину чужого спокойствия. Но у самого округлились глаза, не понимая, правильно ли он понял смысл сказанного. — На чем?        По ощущениям, единственное, на чем тот может играть, так это на нервах Руслана. Делает это с профессиональной точностью, бережно задевая струны, заставляет их трепетать в который раз и отдаваться в грудной клетке затягивающимся узлом. — На гитаре, гений. — хмыкает, в который раз поднося сигарету ко рту. В голосе слышится смесь ленивой гордости за свое предложение.        Пока что слов не находилось. Пришлось молча стоять, устремив взгляд в Данины глаза. Понятно, что это не шутка и говорит тот вполне серьезно. Но вот в голове укладываться совершенно не хотелось.        Гитара к нему, наверное, подходила. Захотелось представить эту картинку. Какой-то полумрак, жёлтое свечение, охватывающее одну половину лица, а пальцы уверенно сжимают гриф, продвигаясь по нему, зажимая нужные ноты.        Он не смог тряхнуть головой, чтобы отбиться от мыслей, потому лишь моргнул, на долю секунды зажмурив глаза. Сколько сторон Даня успел раскрыть ему за сегодняшний день? Привыкать к этому, кажется, ещё опаснее. — Ну и чего молчишь? — тот прищуривается, а тон с какой-то собственной игривостью. — Не веришь? — Не ожидал просто. — Руслан признается честно, тогда, когда молчание уже подзатянулось. И, как бы не было хорошо, что основную часть Даня взял на себя, на языке крутился вопрос: — А мне что делать тогда?        Звучит не особо уверенно. Если не скрывать, то именно так он себя и чувствовал. Все же, полностью оставаться в стороне не хотелось. — Не знаю.. — рука поправляет растрепанную ветром челку, на секунду пряча взгляд, а потом возвращает его обратно. — Просто приди. — и, в попытке оправдать слова, почти сразу добавляет: — Моральная поддержка типа.        Руслан ведет плечами, будто не уверен. Скользит взглядом куда-то вниз, обдумывая возможность. Что-то внутри стягивается в который раз, заставляя ощутить каждую косточку. Ведь знает, что не сможет отказаться. Не тогда, когда его присутствия достаточно для чего-то, равносильного помощи. Не устоит перед сладким соблазном послушать ровный голос и появившимся острым любопытством.        Стоя вот так, ведя эти непринуждённые разговоры, на ощущения своего собственного тела стало как-то наплевать. Если первоначальная прохлада так никуда и не делась, а, казалось, наоборот, накопилась под тканью лёгкой куртки, то внимания на ней совершенно не зацикливал. Между пальцев, что изначально всеми силами старались спрятаться, до сих пор зажата почти истлевшая до фильтра сигарета. А какую-либо реакцию выдают лишь мелкие подрагивания и покрасневшая кожа.        Видимо, телу надоело, что его так долго игнорируют. Начиная с позвонков, по нему проходит неконтролируемый озноб, заставляя сжаться. Зубы стукнулись друг об друга, болезненно задевая кончик языка. И наконец ощущения переключились на это физическое предательство организма.        Естественно, Даня заметил. Сложно не заметить, когда плечи так передернулись. — Холодно? — сигарета прижалась к шершавой штукатурке, испуская последний виток дыма. Окурок исчезает в кармане верхней одежды.        Накрывает неловкость, от которой даже не знает, что ответить. Сказать правду и показаться неженкой или соврать и выдать себя ещё сильнее, потому что все итак понятно?        Но вот слов от него, видимо, и не ожидалось с самого начала. Даня, совершенно не меняясь в лице, приближается на тот единственный шаг, что их разделял. Сокращение дистанции отозвалось в грудной клетке сильным ударом сердца.        Кожа у Руслана холодная. Почти всегда такая, независимо от обстоятельств. А от того прикосновение Даниной руки ощущается в разы отчётливее и интенсивнее, чем оно есть на самом деле. Горячий браслет обтянул запястье, заставляя дернуться. Но вырваться попытки не было. Мозг перестал принимать сигнал от нервных окончаний, что передавали по всему телу вспышку от контакта. — Ну и ледышка. — голос звучит спокойно, без какого-либо намека на насмешку или сарказм. Взгляд не ускользал от столь близкого нахождения друг к другу, а передавал что-то своё.        Не мог согласиться. Это было бы слишком лицемерно в этот миг. Не тогда, когда в месте соприкосновения начинает разрастаться жгучий ожог, перетягивая все внимание с любой возможной дрожи. Не на возможное болезненное ощущение, а на его полное отсутствие. Несмотря на резкость, сжатие не грубое, а даже осторожное. И у Руслана нет сомнений, что, при желании, он сможет вырваться. Вот только проверять это не спешит.        Пальцы Дани не просто коснулись опрометчивым действием, а передали во внутрь что-то неизвестное и чужеродное, что сейчас вместе с кровью разносилось по венам. Тело же не пыталось отторгнуть впитанное, лишь подчинилось ему, позволяя разъедать весь холод и все мысли.        Следующее движение произошло стремительно. Потому даже не успел никак отреагировать, до сих пор не вышедший из возникшего гипноза. Свободной рукой Даня выхватывает у Руслана сигарету, от которой итак почти ничего не осталось. Также, как недавно поступил со своей собственной, воткнул ее в стену и прокрутил, заставляя окончательно потухнуть.        Глаза наблюдали, стараясь не особо расширяться. И сложно было не замечать, как пульс с поражающей силой и скоростью стучит о чужую кожу. Хотелось, чтобы он вовсе остановился. Или, хотя бы, не выдавал реакцию настолько явно. Особенно тогда, когда в руку заново вкладывается остывший бычок.        Но, вместе с этим, его окончательно отпускают. — Иди грейся. — бросает Даня, зацепившись зубами о сухую кожу губ. — Заболеешь еще.        Ответа искать не пришлось. Он, в последний раз скользнув взглядом по лицу, отворачивается и уходит обратно в школу.       Руслан остается стоять в этом, уже пустом пространстве один. Разделяет то, как пылает не только рука, но и все тело, с разлившейся вокруг тишиной. Но и она прерывается тонким писком в ушах, за который нельзя даже зацепиться. Собственное сердце бьется с такой силой, что можно спутать с гулкими выстрелами где-то рядом.        Он не сможет последовать совету. Не вернётся обратно в актовый зал. Требуется передышка от этого дня, который был.. просто слишком. Во всех смыслах. И, желательно, несколько часов провести наедине с собой. Без чужого косвенного или прямого влияния. Хотя бы, чтобы сообразить, что только что произошло        Дорога домой сильно разнится от той, что была с утра. Всякая лёгкость пропала, словно и не было того послабления. Никакой музыки в ушах, а единственный звук, что сопровождает — собственное тяжёлое дыхание. Спокойный шаг, который так старался держать, то и дело срывается, переходя на нервное переставление ногами, в куда более быстром темпе, чем следует.        На лице никаких эмоций, но зубы стискиваются, намереваясь раскрошиться и оставить во рту лишь осколки. Лишь бы воспротивиться выдохам, что почти заставляли выплёвывать глотку. Вокруг шеи сжимается невидимое кольцо. Хочется избавиться от него. Но для этого потребуется разорвать совсем тонкую кожу, что сдавливала в этом месте. Не особо сложно. Но сил не было и на такое простое действие.        Только сейчас вспомнил о бычке, зажатом в кулаке, что заставит руку пропахнуть дымом. Давным-давно остывший, но до сих пор отдающийся надуманным ощущением теплого касания. Тот служит подтверждением реальности произошедшего. Если бы не он, то Руслану было бы легче поверить в разыгравшиеся фантазии, чем мириться с возникшим внутри пожаром.        Проходя мимо очередной лавочки, почти что вслепую выбрасывает окурок в урну. Ему не нужны напоминания.        Ногти впиваются в ладони, стараясь вырвать это ощущение чужих пальцев на своей коже. Вот только оно уже успело пробраться во внутрь и оставить отпечаток на костях. Призрачная метка жгла сильнее, чем появившиеся царапки. Хотелось перебить ее, перестать направлять все внимание именно на этот участок запястья, на котором появился стальной браслет, нагретый до раскаленного состояния.        По венам шла подогретая кровь, расплавляя их и затрагивая все тело. Не давала мелькающему ветру остудить сгустившийся вокруг воздух. Сердце, что итак ничуть не успокоилось, полыхало от воспоминаний о том, как нахмурились Данины брови, когда он заметил то, чему сам Руслан не придал значения. Словно выражали беспокойство, мысли о котором были недоступными и по-жестокому манящими.        Раздражение взбирается вверх, стараясь пробиться сквозь тошнотворную панику играющую в груди. Почему его всего ведёт от выражения лица, которому сам и придал значение? Почему поднявшаяся тревога не разрывала грудную клетку, стараясь выбраться, а засела так глубоко внутри, скрываясь за любой возможной преградой?       Что-то нервно звенело в звоночек, предвещая неладное. Скорее, всеми силами трубило о возможной опасности. Не от страха, а от непонимания не только чужих действий, но и собственной реакции.        Раньше, на деле, все было проще, хоть так и не казалось. Даня всегда оставался «Кашиным» и был предсказуем в своей грубости. Всегда одинаково колюч, несмотря ни на какие взгляды или случайные прикосновения. И чувства, что он вызывал, не имели такого кардинального разбега. Будь то желание никогда больше не иметь возможности вновь встретиться с голубыми глазами или отчаянная нужда в противостоянии и отпоре, после очередного замаскированного вызова.        А сейчас.. он именно «Даня». Более близкий, чем любой окружающий человек. Тот, кто может открыться с совершенно новой стороны, даже не спрашивая о готовности к принятию появившейся грани. Неизвестный и влекущий к познанию чего-то более глубокого, чем поверхность. Одним своим видом искушающий на совершение действий.        Имя, что ярче всего остального отражает изменения, оставляет на языке жгучий ожог, что вызывает не отторжение, а смутную вибрацию в районе солнечного сплетения.        Именно эта версия заставляет сгорать. Более знакомая, почти что личная, несмотря на всю возможную недосказанность. Ещё пару таких моментов и он правда превратится в пепел, до позорного быстро истлев. И виной тому не смущение или неловкость, а сам Даня, который нарушает его реальность. Потому что тогда, когда рука дотронулась до запястья, захотелось, чтобы она осталась на подольше. Скрепить конечности прочной проволокой, окажись она под рукой. И, желательно, чтобы к ней в комплект шла смелость для такого опрометчивого и импульсивного поступка.        Мозг резким щелчком обрывает картинку, лишая возможности думать в этом направлении. По животу разливается ледяная субстанция, остужая возможный импульс. С ним что-то не так. Это все нервы. Не стоит идти на поводу у сознания, что сейчас находится в не особо стабильном состоянии. Ещё можно, конечно, разбить голову, чтобы не позволить подобным лживым мыслям вновь отравлять тело своим сладким соблазном. Но это подождет.        Тихий гул холодильника заполнял пространство вокруг. Ему удалось вытеснить любой намек на тишину и без капли сожаления давить на уши, собираясь в центре черепа плотным комком. Синева сумерек цепкими лапами ползла по стенам и нервно касалась стоящей мебели, подрагивая на плоских поверхностях. Прерывалась только жёлтой дорожкой света, что выходила из коридора, стараясь протиснуться вовнутрь и хоть немного разорвать окружающий мрак.        Каждое движение челюстью отдается в висках ритмичными постукиваниями костей, на что не обращается никакого внимания. Вилка лениво елозит по фарфору, издавая приглушенный скрежет. Разум находится совсем не в зоне стоящей напротив тарелки. Сглатывая, чувствует, как это действие царапает горло, перед тем как еда попадет в пустоту желудка.       Не то, что Руслан полностью забыл о произошедшем. Вернее сказать – помнил каждое услышанное слово и увиденную реакцию. Но, спустя несколько часов, решил намеренно обходить любой намек об этом в своих мыслях, оставив в сохранности хотя бы малую часть нервных клеток.        Постарается не делать поспешных выводов. Даже если те, совсем странные, слишком старательно всплывают в голове. По крайней мере до того момента, пока не получит чего-то более конкретного и подробного. Желательно, слов. С полным разъяснением и расставлением по полочкам всякого возникшего вопроса.        Поворот ключа заставляет вздрогнуть и оторваться от разглядывания какой-то неизвестной точки в стене. Медленный и противный скрип входной двери слишком громкий в разлившемся одиночестве. И встречаться с тем, кто его прервал, не особо хотелось. Но узнаваемый из тысячи хлопок уже отрезал всякое сомнение, вынуждая прислушаться к отчётливому копошению и шуршанию пакетов.       Знакомые звуки раздавались в голове звонче, чем оно есть на самом деле. Будто не было другой возможности проконтролировать передвижение. Концентрация перешла на отдаленные действия, скрываемые нежеланием повернуть голову в сторону и неизбежно наткнуться на того человека.        Пара минут, отделившие от состоявшейся встречи, и в проёме показывается фигура. Уставший силуэт матери, что сразу же включила ненавистный основной свет, разлившийся холодной белизной по кухне.        В планах не было произносить «привет» либо еще хоть что-то, точно также как и у нее. С упертостью солдата, около которого разложили инструменты для пыток, продолжал держать язык за зубами до последнего. Молчание, растворившееся в воздухе, стало оседать на плечах – безнадежно глухое и до ужаса давящее на дыхательные пути. Даже холодильник, кажется, отключился, больше не желая вклиниваться в разлившуюся обстановку.        Резкая струя воды ударила по раковине звонким металлическим звуком. Она наполняла чайник, а Руслан, ведомый какими-то внутренними чувствами, весь подобрался и ощущал каждый из многочисленных позвонков. Напряженные мышцы готовились либо сбежать в любой момент, либо, наоборот, сдержать острый порыв. Смотрел в тарелку, но боковое зрение заостряется на том, как её рука тянется к верхнему шкафчику, предательски отслеживая весь путь. Расстояние между ними не два метра, как есть на самом деле, а целая пропасть, что выходила далеко за пределы квартиры. И заполняется она только коротким щелчком плиты, создавая пародию на что-то нормальное.        Встаёт не резко, а намеренно размеренно, заставляя ножки стула проехаться по полу, а стол пошатнуться. Его не заботит происходящее, ставшее привычным раскладом в сложившихся взаимоотношениях. Уже нет сил замечать краткие укоризненные взгляды и поджатые уголки губ, что выражают даже больше, чем непроизнесенные слова.        Вот только неосознанные желания были сильнее. Потому не старался быть аккуратным, когда ставил тарелку в раковину. Сделал так, чтобы громкий стук смог нарушить тишину, избавить от разросшейся пустоты около ребер. Проходя мимо, глаза упираются в пол, но ноги шагают твердо. Воздух даже не дрогнул.        Закрывает дверь в комнату, так и не услышав за спиной ни шагов, ни вздоха, ни ворчания по поводу немытой посуды. И ведь оно было бы приятнее, чем полное наплевательство.        Завалившись на холодную постель, подминает подушку под голову. Хоть какая-то тактильность, что забирает с тела часть тяжести.        Кристально-чистое понимание окутывает также, как одеяло: запасы любви, в месте, которое должно быть ее источником, истощились уже давно. Возможно, не полностью, но остатки лежат где-то в тайниках, доступ к которым, кажется, не получить никогда. А реальный вариант предлагает довольствоваться стеклянными пустышками, что даже не пытаются сойти за оригинал.       Урок удалось усвоить. Тепло не данность, а аномалия. Даня с его внимательными глазами и горячими прикосновениями — лишь короткое мгновение, что старается разорвать собравшийся вакуум. И верить ему нельзя. Иначе мираж привлечет сильнее любой попытки привыкнуть к бескрайней пустоте.        Следующий день стал почти чужим после того, что подрывал всякую стабильность. Его пустота была наполнена четким запахом дыма от вчерашнего пожара. Теперь же вокруг не опасные языки пламени, а бескрайняя серость со смутными остатками произошедшего. Но именно это и нужно было Руслану. Буря эмоций стихла, а время дало возможность остыть и наладить контакт со своими мыслями, что заходили уже совсем далеко.        Часы, проведенные в искусственном спокойствии, безо всяких импульсов и подначек, стали точкой выдоха. Школьная рутина затянула своей скукой, сбивая напряжённость. Сидя на уроках, наблюдал за редкими каплями, стекавшими по мутному стеклу, окончательно отдаляясь от надуманного. Наконец дыхание выравнивается, а все выводится на более безопасную территорию, за которую тут же вцепился крепкой хваткой.        Главной и, пожалуй, единственной причиной затишья стало полное отсутствие пересечений с Даней. Никаких внезапных движений на периферии зрения, никаких слов, пропитанных двойным смыслом, никаких прикосновений, от которых, как оказалось, легко сойти с ума. Сознательно старался избегать мест, где тот мог быть, а от удовольствия понаблюдать за репетиций отказался. Сейчас даже перспектива слушать нудный рассказ историка о революциях была куда более привлекательной, чем вновь оказаться с ним наедине.        Так что, когда в горле, наконец, рассосался этот комок, а в голове мысли перестали бегать по одному и тому же замкнутому кругу, хотелось продлить этот момент.        Даже если где-то в глубине, в игнорируемом уголке, уже шевелятся крошки сожаления. О том, что упускает последние доступные часы. Ведь послезавтра останутся лишь воспоминания об этом периоде, который так разбавил монотонные дни.        Но проще заглушить их сегодняшним безразличием, чем признать. Легче жалеть об упущенной возможности в будущем, чем сгореть сейчас от их осуществления.        В школьных коридорах царит настоящий балаган. Все ожило так, как раньше себе никто не позволял, повинуясь давящей атмосфере серьезности. Дети проносятся рядом, в последний момент успевая обогнуть, чтобы не столкнуться плечами. У многих в руках цветы и конфеты, для того, чтобы поздравить любимого учителя. Воздух наполнялся лёгкостью и общей радостью от сокращения учебного дня.        Руслан шел сквозь этот поток, не избегая, но и не включаясь в него. Шум лишь обтекал тело, не задевая никакую из струн внутреннего веселья. Ему почти не было дела до праздника, и участия в дне самоуправления не принял. Мысль о том, чтобы командовать кем-то и изображать учителя вызывала безразличие, смешанное со скукой.        А шел он в определенное место. И путь вызывал задавленный стыд наполовину с любопытством. Каждый шаг отдавался тяжестью и сопротивлением всех мышц, но был не в силах свернуть, словно впереди не актовый зал, а эшафот. И выбора уже никакого и нет.        В голове крутились вопросы. Обходя группу семиклассников, старался задавить их в своем сознании.       Зачем идет? Чтобы морально поддержать. Неизвестно, насколько это будет уместно, но Даня же сам говорил, что не против. Чтобы увидеть. Чтобы продлить агонию ещё на пару часов.       Ответы не устраивали. Но тяга была физической, потому ноги несли сами, пока счётчик в голове продолжал крутиться.        Приоткрывает тяжёлую дверь и в уши сразу же врывается целая волна звуков. Отрывистые команды, цокот каблуков, шипение микрофона говорят о суматохе ещё более сильной, чем в коридоре. Окончательная репетиция в самом разгаре, каждый из учеников старается максимально отчётливо проговорить слова и не запутаться в отработанных движениях. Ведущие — парень и девушка из одиннадцатого класса — сияют улыбками, отправляя поздравления в, пока ещё, пустой зал. Сценические костюмы яркими пятнами мелькают перед глазами, а девочки, стоящие в отдалении, заплетают косички. Вокруг все пропиталось напряжением, но не тревожным, а торжественным, смешанным с предвкушением.        Руслан постарался проскочить максимально быстро, чтобы не отвлечь никого от важных дел. Встал за занавесом, прислонившись плечом к стене, окружённый мягким полумраком, наблюдал за развернувшимся представлением. Здесь даже воздух казался спокойнее.        Залип на сцену, наблюдая не за чем-то конкретным, а просто в общем.        И, на удивление, в этой атмосфере выступлений, не стал вновь впадать в разъедающие мысли, а наоборот, отпустил их плыть по течению. Расслабленные руки сцепились на груди, когда решил, что стоит просто прожить момент, и, возможно, даже, в последний раз, насладиться им.        Окружающая обстановка, украшенное помещение, над которым они так старались, слишком хорошо вписывались во все происходящее. Ни одна из вымученых деталей не казалась лишней. Настолько гармонично, что не верится в то, что создавалось их руками, которые, ещё недавно, только и умели сжиматься в чёрствые кулаки.        На деле это не было наказанием. Точнее, они вместе смогли сделать из него уже добровольное погружение в жизнь друг друга. Потому что Даня стал магнитом, куда более сильным, чем весь этот праздник. Мысли противоречили сами себе, но отрицать что-то уже невозможно. Это не просто период, а неотъемлемая часть чего-то глубокого внутри души. И отказаться от этого, ощущается как отрезать одну из конечностей.        Руслан перестал обращать внимания на окружающие звуки. Глаза застыли, уставившись в одну точку на сцене, но не воспринимали мелькающие картинки. Сознание уплыло куда-то в сторону тихого ожидания. — Бу! — врезается в ухо.        Из носа вышел резкий выдох, а воздух вокруг завибрировал от натяжения. Голос обжёг барабанную перепонку, а настолько близкое присутствие заставило вздрогнуть всем телом. Не от возможного страха, а от разряда, что прошёлся по позвонкам и остановился на затылке. Мурашки, как тоненькие иголки, вонзились в каждую клеточку кожи, будто реагировали на вторжение в его интимное пространство.        И, оборачиваясь, уже знает, кто стоит позади. Из-за изменившегося ощущения за спиной и определенной реакции организма. — Не страшно. — голос плоский и не выражает даже частичку пронесшейся вспышки, словно безразличие, несмотря на секундную слабость, реальное.       И, в знак подтверждения своих слов, начал почти лениво смотреть на Даню напротив, игнорируя расстояние от тела до тела, которое было всего в полшага. А тот стоял и всем своим видом нарушал такое желанное спокойствие. На одно плечо небрежно накинут чехол от гитары, мягко очерчивая его контур. Белая рубашка чуть сминалась под ремешком, выглядя не парадно, а даже расслаблено. И, учитывая расстегнутый ворот, что открывал ямку между ключицами, можно легко определить причину сухости в горле. — Уверен? — в уголках рта играет отчетливая тень улыбки.        Рука перехватывает шлейку и поправляет ее, накидывая повыше. Голова склоняется вбок, заставляя челку опуститься на лоб. Но пристальный взгляд все-равно ощущался на лице, подкрепляясь шуточным прищуром. Вот только самому Руслану казалось, что прямо сейчас его раскладывают на молекулы, лишая всякой возможности соврать. — Да, старайся по-лучше в следующий раз. — выдавливает из себя и кивает, создавая впечатление полного внутреннего спокойствия.        И, несмотря на свои же слова, прекрасно осознает, что следующего раза не будет. Как и возможности сделать вид, что они больше, чем просто знакомые. Уже завтра та реальность, в которой были друг другу кем-то, станет лишь воспоминанием о надуманной связи. В ней нет никакой прочности и не стоит даже гадать о том, что от нее останется без подкрепления. Ведь разрушения не избежать. — Постараюсь.        Данины слова звучат легко и почти что игриво, что совершенно не ложится на появившиеся мысли. И бьют по ушам они словно электрический разряд. Это только попытка поддержать разговор. Банальная вежливость, лишь бы он не зашёл в тупик. Потому что шансов нет. И на их появление уже как-то и не рассчитывал.        Руслан заставляет себя отвести взгляд и впиться глазами в противоположную сторону. Он спокойно справлялся в одиночку все время. И этот раз не станет исключением. Только вот, видимо, часы, проведенные рядом с другим человеком, его разбаловали. Но поддаваться нельзя. Нужно просто перетерпеть и извлечь из головы любую мысль об этом эпизоде.        Все пройдет. Выровняется до состояния, что было чуть больше недели назад. И «следующий раз» перестанет отдаваться в груди тупой болью.       А пока можно проигнорировать будущее. Продолжить делать вид, что все нормально. Ощущать на себе неотрывный взгляд, согревающий тело. — Готов? — спрашивает Руслан, вновь сосредоточиваясь на Данином лице, вылавливая эту усмешку, и, наконец-таки, находит в себе силы с ней бороться.        А тот явно доволен таким вниманием. Сразу же поднимает голову повыше, а тело медленно сдвигается с места. Вместо того, чтобы сразу же ответить, Даня поступает иначе. Почти небрежно отзеркаливает его позу точь-в-точь, вплоть до плеча, что прислонилось к стене, и перекрещенных между собой щиколоток. Теперь же их разделяет лишь полоска затемненного пространства.        Понять, что сейчас творится внутри, невозможно, но реакция заставляет выдохнуть. Даня наглый и открыто играет в какую-то, только ему известную игру. Но будто все не так плохо, как могло быть. Потому что он не убегает. Следует неизвестным правилам, но главное, что остаётся. — А то. — глаза практически сияют, отражая огоньки со сцены, пока вокруг разносится это фырканье. — Что играть хоть будешь? — сдерживается, чтобы не поднять бровь вверх, а голос не выдал ничего, кроме вежливого интереса.        Не понимал, откуда у Дани вдруг взялась такая уверенность. Что за неоднозначные действия, будто совершенные из-за мелькнувшего импульса. Потому что будь тут хоть капля каких-то обдумываний, вряд-ли произошла хотя бы половина от этих нескольких дней.       Но, что куда важнее — почему она всегда настолько сильно тянет к себе. Не та напускная твердость, которую легко разоблачить при первом же взгляде. Ведь то простая броня, защищающая что-то более реальное и уязвимое. А эта ощущалась как единственная твердая поверхность в помещении, на которую хотелось инстинктивно опереться, когда у самого внутри раскачиваются неспокойные волны. — Там учителя впихнули одну. — махнул рукой, не обещая ничего особенного. — Ты слышал уже, эту хуйню во все мероприятия сунут.       Руслан кивнул, что вышло чуть заторможенно, повинуясь застывшим мышцам шеи. — Жаль. — вырывается тихо, против воли, прежде, чем мозг успел избавиться от нервного сигнала. — Чего жаль?        Разлившуюся тишину ещё можно пережить. За одной секундой пройдет другая и неловкость испарится вслед за временем. Но справиться со взглядом Дани с помощью этого способа — точно не выйдет. Он читал между строк, пока Руслан замер и осознавал, что произнес это слово вслух. Сканер проходился по пульсу на шее, пытался рассекретить что-то в слоях кожи. Заинтересованность уже не просто от развернувшегося диалога, а от того, что узнал то, что должно было остаться невысказанным.        Потому что сожаление вызвано тем, что не услышит того, что раскрывало бы Даню. Показывало бы его настоящего, намного сильнее, чем все их перепалки и последующие перемирия. Струны перебирались бы не механически, а следовали бы за откровенными движениями пальцев. Вымученно изливали бы музыку, признаваясь и задевая что-то в сердце.        Нельзя, чтобы он это раскусил. — Ну... что из-за такой ерунды тебе нервничать придется. — взгляд снова скользит к безопасной сцене, а голос звучит фальшиво даже в собственных ушах.       Со стороны Дани доносится звук. То ли сдержанный выдох, то ли хмыканье, в ответ на провальную попытку лжи. — Не буду я нервничать. — не стал разоблачать, тыкая пальцем в очевидную пробоину. Принял оправдание, позволив Руслану не сгореть от стыда. — Не первый раз уже.        Голова непроизвольно кивает, обозначая внимание. Губы поджимаются также автоматически, стараясь справиться с внутренней неловкостью. Угроза прошла, оставляя за собой блокатор в горле, лишь бы не поддаться случайному импульсу вновь. Стоит лучше держать себя в руках, иначе подобного везения можно больше не ждать. Кто знает, как быстро у того изменится настроение и более привлекательной станет возможность подколоть за необдуманные слова.        И возникшее молчание стало необходимостью. Как минимум, для Руслана, зацепившегося за проходящую на сцене репетицию. Слышал отголоски произносимых реплик, но не тратил сил на то, чтобы их распознать. Потому что мысли итак полностью забиты, и чего-то цензурного в них крайне мало. Вдоль и поперек состоят из ругательств, обращённых на всё подряд. На концерт, который вынуждал оставаться в душащей атмосфере, на Даню, который так успешно ее создавал, на собственное тело, что воспринимало тяжёлый воздух, как сладкий дурман.        И, конечно же, за проявленную глупость, больше всего доставалось самому себе. За то, что, во-первых, не смог сдержаться, когда необходимо было запереть язык в наглухо забитую клетку. А во-вторых, за то, что теперь, когда все сказано и, вроде как, решено, не может собраться и вести себя также непринужденно. И ведь есть пример прямо перед глазами, поведение которого можно с лёгкостью отзеркалить. Но ту искренность ощущений, к сожалению, скопировать невозможно, как бы насильно не прекращал любой намек на дрожь. — Репетировать будешь? — сыгранная ровность, на удивление, правдоподобна.        Сухость слизистой и тяжесть слов не стали всплывать в голосе. Уже в который раз берет у удачи в долг, чтобы создать видимость, а после расплачиваться с ней мелкими крупицами. Но находит возможность отойти от произошедшего с помощью банальной формальности, о надобности которой размышлял почти минуту, прежде, чем произнести. — Посмотреть хочешь? — все тело ощущает ту невидимую усмешку: в интонации, паузе, самом вопросе. Во все ещё прикованном взгляде, что слабым угольком обжигает уши. — Не-а. На концерте увидишь, если не свалишь.        Приходится сдержаться от того, чтобы не закатить глаза. Как бы не отвлекался, но в груди что-то зажимается. Все эти фразы, будто намеренно с двойным дном, начинают раздражать. Слишком сложно уследить за каждой из деталей, лишь бы только разгадать реальные мотивы. В один момент кажется, что все надуманно, а уже в следующий Даня вновь провоцирует своим озорством. И точно знает, что это не манера общения, не специальные попытки свести с ума. Либо что-то бессознательное, в чем, конечно, присутствуют сомнения, либо...        Сглатывает накопившуюся во рту слюну. — Как хочешь. — его не волнует. Не должен волновать любой из возможных сценариев.        Уверенность в смотрящих глазах была максимальной. Только для них лицо оставалось безразличным, не выдавая ни одной подсказки. Кости распирало от внутреннего давления, но взгляд удерживал прямо перед собой. Не на Даню, но и не в сторону, выбрал нейтральную точку, которую хоть отдаленно можно назвать комфортной.        Кожу аккуратно разрезают, распарывая видимые швы. И уже изнутри изучение проходит быстрее. Ведь ясно, что поверхность никогда не сможет стать конечной целью и тем, на основе чего будут делаться выводы. И противиться этому тяжелее. Оставаться безоружным против остро заточенных ножей безрассудно, потому лучше просто не дёргаться.        Даня, проникнув вглубь, увидел больше, чем желал поделиться Руслан. Возможно, различил смятение и внутреннюю борьбу, что не давали оставаться в одиночестве. И пары секунд хватило, чтобы он отступил от этого напора.        На плечо приземляется почти невесомая рука, заставляя посмотреть на ее обладателя. Быстрым движением хлопает по нему и сразу же убирает, не давая разжечься ещё одному пожару. — Не бойся, не опозорюсь. — обещание звучит не насмешливо, а как попытка закруглить углы.        И сразу же после, разворачивается, проходя вглубь закулисья.        Руслан следит взглядом на протяжении пары секунд. Дольше не может себе позволить, ведь это стало бы предательством собственных нервов. Потому резко отрывается и прижимается спиной к холодной стене. Твердая опора под лопатками удерживает на месте, даёт позволение мышцам шеи расслабиться. Голова, не сопротивляясь, облокачивается на шершавую поверхность.        Внутри всплывали разные желания. Одно настойчиво требовало быстрым шагом направиться вслед за Даней. Догнать его, вцепиться в руку, сказать.. хоть что-нибудь. Неважно. Просто избавиться от расстояния. Другое, привычно трусливое, приказывало остаться на месте, не смея тревожить только успокоившееся тело.        И пока что исполняет более реальное. Глубоко дышит, наполняя лёгкие остаточным шлейфом мятной жвачки, что не могла скрыть терпкий табак. Запах растворился в воздухе, напоминая про недавнее присутствие. Слишком навязчиво и ярко.        Несмотря на разнобой мыслей, на счёт «уйти» не было ни одной из них. Не запрет, а физическая тяга к углублению. И бороться против нее было бессмысленно.        Наверное, уже пора признаться, хотя бы самому себе, в том, что хочется не попрощаться. Это он вовсе исключил бы из сегодняшнего дня. Не продлить момент. Ведь каждая новая выбитая секунда отражается на самоощущении с пятикратной силой. Единственное истинное желание, которое требовало стать замеченным, — увидеть.       Даню рядом. Когда расстояние между ними измеряется не метрами, а разделенными вздохами.       Даню с гитарой. Когда на лице, кроме этого озорства, появится непонятная серьезность.        Даню на сцене. Стоящего в отдалении, подсвеченного яркими лампами, принадлежащего в этот момент всем. Но личный только для него.        Просто Даню.        Отпечатать на сетчатке и выжечь силуэт, как неповторимое воспоминание. Закрывать глаза и видеть каждый контур и отброшенную тень. Ощутить эту дурацкую пустоту в груди, что сразу же наполнилась бы предательски ощутимой волной теплоты. Сжатие всего тела из-за резонанса двух слишком разных энергий, что сотрут в порошок.        Запомнить каждый момент. Прокручивать их в будущем в голове, ещё больше закрепляя в памяти. Избегать случайных встреч, лишь бы не травить тело молчаливой неловкостью. Продолжать впиваться в прошедшие моменты, не замечая их хрупкости. Обеспечить себе хотя бы такую ненадежную опору, куда можно будет сбежать, когда реальность станет слишком серой. Такой, какой была всегда. И, естественно, мучить голову сюжетами по типу: «а что, если бы что-то сложилось иначе?». Строить воздушные замки из обрывков разговоров и въевшихся прикосновений. Не стараться разбираться: это наказание или утешение.        Яркие пятнышки замелькали перед глазами, вынуждая собраться. Девочки в нарядных костюмах пробежали мимо. Из-за всех этих размышлений, что постоянно перетягивают внимание на себя, не заметил, как опустела сцена. Вывод напрашивался сам по себе: скоро начало. Двери актового зала откроются и помещение наполнится первыми зрителями, что с предвкушением станут ожидать развлечения.       Приходится оторваться от стены, ведь позвоночник выпрямился сам. Как только момент лопнул, на теле осела липкая пленка стыда. За всю эту беспомощность и практически зависимость. Время кончилось. Больше нельзя позволять себе растекаться. Нужно вновь стать невосприимчивым. Хотя бы на вид.       Сколько бы не было надежд на искренность, собственное тело нужно отгородить броней. Избавить от очередной бреши в обороне. Разрушение проходит без чужого участия, изнутри, и остановить его уже некому. Нельзя поддаваться влечению. Даже если оно не секундное, а долговременное. Риск в растворении слишком велик.        Действие оттягивались, но его не избежать. Все же приходится пройти вглубь и завернуть за очередную кулису, раз уж не хочется быть замеченным в актовом зале.        Большинство детей вымученно шептали слова, справляясь с очевидным страхом, либо просто общались между собой, пытаясь настроиться на совсем скорое выступление. И вокруг них все наполнялось этим не безосновательным волнением, что вибрировало в воздухе. И собственное смятение усиливалось, начиная отдаваться в теле подрагивающими пальцами. Проблему решает быстро, сжав руки в кулаки.        А причину нахождения здесь Руслана и виновника каждой ненавистной мысли видно почти сразу.       Даня сидит на одной из лавок, где все дожидаются начала. Он мог выглядеть совсем скучающе: откинутая назад голова, полуприкрытые веки, расслабленная поза. Но картинку нарушала Лиза, что крутилась рядом, безостановочно рассказывая что-то, то хватая его за руку, то поправляя заплетённые косички.       И на лице не было безразличия. Лишь мягкость, что в плохом освещении было бы сложно считать. Но не Руслану, который уже научился находить отличия между ухмылкой и приподнятыми уголками губ, что заставляли оставаться безоружным. Даня что-то коротко говорит и она засмеялась. А взгляд, скользнувший по детской улыбке, был настоящим. Лишенный всяких масок и холодных провокаций.        И это ни капли не смогло укрепить желаемую отстранённость. Потому что для Руслана увиденное не стало открытием. Знание находило тончайшую трещину и било прямо туда, не оставляя и шанса на повторное выставление баррикад. Потому что что-то такое же живое было направленно и на него. Мелькало со слишком частой периодичностью для случайности. — О, ты как раз спрашивала, где он. — Руслан подходит, видя направленный на себя кивок и услышав почти заглушенную фразу Дани.       Лиза быстро оборачивается, расплываясь в широкой улыбке. — Руся, привет! — выкрикивает она, забыв про шепот, и машет ему рукой, чуть подпрыгивая на месте.       Этого он точно не ожидал. От использования такой формы имени у него непроизвольно приподнялись брови. Слово ударило неожиданно мягко, с интонацией, которая доступна только искренне веселящемуся ребенку. — Привет. — собственная ладонь непроизвольно приподнимается вверх, отвечая ей таким же жестом.       Но вот через секунду уже метнул в Даню колючий взгляд, подозревая его в причине выбора именно этого обращения. Это точно его рук дело. Больше некому.        Тот, не став прятаться, отрывается от стены, упирая руки в лавку по бокам от себя. Будто ещё больше подставляется под изучение. — Отвечаю, она сама. — глаза наполнены искрами веселья, что всегда отдаются трепетом в животе. И, неожиданно, тихий и хриплый смех вырывается наружу, будто он принимает все догадки.        Удостовериться в искренности или, наоборот, лживости заявления не выходит. А ненужное потепление внутри ещё больше не даёт сосредоточиться. Бросая все попытки, Руслан выдыхает, решая оставить это без внимания. Все-таки детская непосредственность не вызвала никакой злости. — А ты тоже сегодня выступаешь? — не давая опомниться, Лиза подходит и хватается за рукав. Тянет вниз, заставляя чуть наклониться, чтобы оказаться на одном уровне. Заглядывает в глаза, выдавая все любопытство. И такое вторжение в личное пространство ощущается уже почти привычным. — Нет. — Руслан отрицательно махнул головой, а уголки губ чуть приподнялись. — Смотрю просто. — А-а. — протянула она, разочаровываясь лишь на секунду, и тут же поворачивается к Дане. — Дань, смотри, у нас с тобой будет личный зритель!        Ее радость была уж слишком приятной для ушей. Слишком контрастировала с окружающим нервным гудением. Видимо, люди, что собирались в зале, не имели для нее никакой важности. — У тебя целых два, Лизок. — серьезно поправляет ее, приподнимая указательный палец вверх, а после переводит взгляд на Руслана. — Ты про меня не забывай. — Точно! — она засияла еще сильнее, чем прежде, словно внутри включилась ещё одна лампочка. Но вскоре на ее лице появилась тень слишком знакомой тревоги, когда она придвинулась ближе и проговорила: — Если честно, то у меня коленки трясутся.        Вышло слишком отчётливо почувствовать, как руки, все ещё вцепившиеся в рукав, дрогнули. Доверительный шепот был слишком громким, чтобы оставаться личным. Но было в этом что-то невероятно ценное. Что этим признанием она поделилась именно с ним. — Ничего страшного. — голос, принявший эту секретность, стал тише. — Я тоже часто боюсь. — Правда? — Правда. — увидев в глазах недоверие, сказал твердо, а чтобы точно не осталось сомнений, кивнул. Его рука, будто сама по себе, потянулась к голове и коротко, почти неловко, потрепала ее по волосам. — Ты хорошо выступишь. Тем более Даня… — поднимает взгляд через ее макушку.       Тот не сдвинулся с места. Все также сидел на лавочке и просто смотрел. Не только на Лизу, а на них двоих. Рассматривал то, как Руслан смущённо старается утешить, хоть никогда не умел этого делать. И пристальность взгляда ощущалась физически. Сосредоточенно ловил каждое движение и изменение в выражении лица. — …И я тоже. Мы рядом. — наконец договаривают, а слова отдаются в голове эхом, словно сознание пытается что-то донести и ему.        Лиза задумчиво кивнула, вникая в сказанное. А потом, стремительно приблизилась и обняла его за талию, почти сразу отпустив. Всего несколько секунд — ровно столько, чтобы Руслан смог ощутить ее силу и теплоту в знак признательности. — Спасибо! Я побегу, меня уже, наверное, ищут! — отпрыгивает назад, сияя уже новой улыбкой, и, метнувшись к выходу, крикнула через плечо. — Я буду вам махать!        Скрылась, оставив после себя плотную тишину. Вновь наедине. Лишь с собственным сердцебиением, стучащим в висках. Пусть и без какого-то напряжения, но с обрывками невысказанных фраз, что летали вокруг, пытаясь заполнить пространство. И, сквозь это, Руслан мог отчетливо распознать, как Данин взгляд мажет по скуле и профилю. Прочерчивал на коже только ему одному известный путь, выбирая почти незаметные ориентиры. Призрачный след опасен. Не болезненный, а настойчивый.       Он уже принял решение. Может позволить себе плавиться только тогда, когда нет свидетелей. А сейчас нужно справиться с этим молчаливым вторжением. Для этого, не дав времени на обдумать, поворачивается к нему.        Даня смотрел. Как и ожидалось. Так и не стал отводить взгляд. Словно высасывал всю уверенность и присваивал ее себе. На губах не было ни усмешки, ни какой либо улыбки. Не пустота. Лишь полная расслабленность, где нет нужды в подтверждении эмоций. А в этом малоосвещенном пространстве, где четко можно было увидеть лишь общие очертания, лицо казалось другим. Более открытым в таинственности темноты. — Ты ей понравился. — в голосе не было ни стеба, ни ревности. Лишь такая же устойчивая ровность, как и во всей его фигуре. — Сразу.        Не желая больше напрягать ноги, Руслан садится на скамью. И расстояние между ними выбирает не особо большое, но отчётливое. Сам для себя проводит воображаемую границу с запретом на пересечение. — Она просто ребенок. — отмахивается, пытаясь справиться со смущением. Но внутри все равно разливается сладкая теплота. Приятно. — Коленки не трясутся?        Вопрос специально наполнен сарказмом. Пытается вернуть все на безопасные и знакомые рельсы, где общение не обрастало настолько сильными подтекстами. Но сам знает, что конечная цель не задеть, а поинтересоваться. Пусть и не прямо.        Даня глубоко выдыхает. Шум сбоку щекочет ухо, заставляя вслушаться в слова. Ведь выглядело так, словно он сбрасывает напряжение. — Не до этого.        Руслан кивает, скорее для самого себя. Слыша интонацию, больше не решается задавать каких-либо вопросов. Да и они не были нужны. Ведь тишина не была неловкой. Мысли растворились. И каждый неслышный вдох улавливался с неприкрытым стремлением. В ожидании не столько начала, сколько конца.        Через плотную ткань занавеса стал доноситься приглушённый гул. Микрофоны, чья громкость выкручена на максимум, коротко запищали, перед тем, как звонкие и фальшиво-радостные голоса ведущих прорезали затихшую обстановку. Слова приветствия, подобранные комплименты, уверенные поздравления — все проникало вовнутрь и отзывалось чем-то своим. Звуки хлопков в разнобой, поначалу одинокие, нарастали с каждой секундой.        Вслед за слуховым восприятием, где-то в животе начало сжиматься. Тугой комок обрастал все новыми нервами, концентрируя в себе любую из возможных реакций. Тревога задевала мышцы сердца и заставляла его биться в ускоренном темпе. Да, он не будет присутствовать на сцене. Физически. Но от одной мысли о том, сколько там собралось людей, становилось неспокойно.        Ведь каждый из присутствующих видит не просто бездушные декорации, а результаты их многочасовых стараний. Которые, кажется, с лёгкостью могут рассказать о испытываемых ощущениях.        Каждый неуклюжий бант, приклеенная картинка, надутый шарик готовы открыть все тайны и секреты. То, как сжимались зубы, во время работы, то, как холодели внутренности от насмешливой интонации, то, как помещение впервые пропиталось неизбежным сближением. И делить это с кем-то, помимо другого участника, было ужасно волнительно. Даже если никто не обратит внимания, а, в случае чего, не поймет всю суть. Отдавать чувства напоказ, когда нет возможности их прикрыть.        Невольно, чтобы увидеть разделение или, наоборот, опровержение, взгляд тянется к Дане. Лицо направлено вперёд, потому теперь Руслан занимается изучением чужого профиля. Смотрит куда-то вниз, в уголках губ играет напряжение, а брови так и норовят приблизится к переносице. Но не чувствуется резкой нервозности, что могла возникнуть от скорого выступления. Было лишь тягучее, что проглатывало не только голову, но и тело, размышление. Уход за железную дверь, куда для него не имелось доступа. И, видимо, не касалось ничего, что связано со школьным концертом.        Предельно ясно, что вся эта личная история никого не волнует. Слишком сложно для разбирательства и получения какой-то информации. Но тот тайный смысл, те воспоминания, что все ещё оставались в голове, были по-настоящему живыми. Только их.        Он не сможет провести здесь хоть минуту тогда, когда все закончится. Декораций не останется, но энергия продолжит существовать, напоминая о неповторимых моментах. И вновь подогревать неозвученные мечты — плохая идея. — Любуешься?        Голос Дани внезапный. Тихий, но не оставляет шанса на простое отмалчивание. Он не оборачивался, не поднимал глаз. Как всегда почувствовал и не стал игнорировать. Заставляет выходить из комфортной зоны. — Сам же знаешь. — и Руслан поддается. Только единожды позволяет себе дать такой же нескрытый намек, забирая на себя роль искусителя.        И действует это превосходно. Даня теряется, поворачивает голову не резко, а словно через силу. В глазах на миг теряется та привычная уверенность, отдавая главенство нерешительности. — То есть да? — старается вернуться в строй, но сдавленная хрипота не оставляет шанса на доверие в этот момент.        Ответ пришел не сразу. Предварительно рассмотрел вариант, а что если... — То есть нет.        Но и отрицание не наполнено ярым энтузиазмом. Лишь формальная галочка, без которой можно было обойтись. Ведь изменений за собой она не понесет. Все итак лежит на поверхности.        Замолкание, ленивый ответ говорят сами за себя. И от Дани это не скрывается. Уловил реакцию и понял, возможно, даже больше, чем нужно. И, на удивление, вместо очередного ожидаемого подкола, вновь отворачивается, возвращаясь в свою изначальную позу.        Только вот изменения не только ощутимые, но и увиденные собственными глазами. Краснота на коже слепит даже в полумраке. Хоть тот и пытается ее скрыть, длинным движением почесав щеку, только сильнее подтверждает догадки. Румянец отпечатывается на сетчатке.        И от увиденного предательское смущение накатывает уже на самого Руслана. Заставляет резко отвернуться, лишь бы выбросить образ из головы. Устремляет взгляд в неизвестную точку, стараясь игнорировать собственный жар, что разлился по лицу.       Здесь, в закулисье, все казалось другим. Словно каждый из приглушенных звуков приобретал какой-то дополнительный смысл. Либо рассекречивал реальный. Неловкие смешки на неуклюжих шутках подпитывали волнение тех, кому скоро выходить на сцену. Звонкие хлопки хоть немного успокаивали нервных детей, а нестихающий гул не только давил на уши, но и позволял не уходить куда-то слишком глубоко в себя. И, сидя здесь, слышать каждое объявление ведущих — осознавать приближение чуть ли не самого волнительного момента в жизни.        Очередной класс сменяет предыдущий, в то время, пока где-то рядом раз за разом доносятся слова поддержки. Активные восьмиклассники со своей сценкой «учителя и родительское собрание» мелькали за краем занавеса, отыгрывая это неспокойное событие. Вероятно, довольно забавно, раз удавалось улавливать отзвуки аплодисментов, которые даже не казались снисходительными, а, наоборот, наполнены хохотками от знакомой ситуации.        Следующими были какие-то танцы, а после... Руслан перестал отслеживать ещё минут десять назад. Интереса не было никакого. Все было схожим, подстраиваясь под тематику праздника, а ощущения сконцентрировались сбоку. Там, где сидел Даня, никак не обозначая своего присутствия. Несмотря на молчаливость и расстояние, он все равно не позволял забывать о себе, почти физически дотрагиваясь редкими шумными выдохами.        Очередной выход ведущих, что оттягивали следующее выступление своими заученными репликами. Слова могли бы пройти мимо ушей, но успели вцепиться за последний отрывок. Он словно сам подставился под хватку, желая стать распознанным. А глаза только подтвердили построенную догадку.       На сцену, с противоположной стороны закулисья, вышла Катя. Темные волосы аккуратными локонами рассыпались по плечам, а облегающее платье подчеркивало все нужные изгибы. И кажется, будто она почувствовала и специально встала в то место, куда падал обзор именно с их лавочки. Иначе нельзя объяснить тот короткий взгляд, что был обращен прямо в эту сторону. Внимания она, в отличие от остальных, не боялась. Наоборот, ее улыбка с лёгкостью им подпитывалась, становясь ещё более сияющей.        Мелодия полилась из колонок, заставляя вслушаться. Голос такой же кристально чистый, как и весь образ. Какая-то лирическая песня о школе и дружбе звучала почти волшебно. Не удивительно, что весь зал притих, словно замер, повинуясь возникшим чарам.        На Руслана магия не действовала. Профессионализм отрицать сложно, но вот ничего внутри не зацепилось. Он уже давно заворожен куда более действенными техниками, пусть и не такими элегантными. Потому и сейчас оставался под их властью, интересуясь не выступлением, а чужой реакцией.        Смотреть прямо не хочет. Щеки все ещё помнили недавний жар, а риск встретиться глазами стал непозволительной дерзостью. Не хотелось повторять недавнее спустя такое малое количество времени. Но потребность увидеть была острой. Почти необходимой.        План в голову приходит быстро. Если опираться на слова, то прекрасный в простоте и действенности. Но вот удостовериться — надёжный или не особо, времени не было. Будь что будет.        Медленно откидывается назад, расслабляя спину и включает все свои немногочисленные актерские умения. Изображать усталость не так уж сложно, учитывая напряжение, что преследует уже несколько часов. Чуть потягивается, выгибаясь, даже вполне натурально зевает. А в конце неумелого спектакля, словно случайно, взгляд проскользнул по Дане, за долю секунды обрабатывая увиденное.        Тот сидел, склонив голову. И, самое главное, то, в чем хотелось убедиться — не смотрел в сторону сцены. У Руслана появилось странное удовлетворение, от которого следовало бы откреститься, из-за того, что он даже не потрудился сделать вид, что слушает.        Но вместе с тем пришла и непонятная тревога. Взгляд Дани был прикован к собственным рукам, а зрачки словно и не смотрели на них. Вернее, не смотрели вообще никуда. Ещё больше смущали методичные движения. Подушечка большого пальца снова и снова проводила по боковой поверхности указательного, будто старалась стереть верхний слой кожи.        В этой отстраненности не было привычного Дани. Такого легкого и ироничного, порой скучающего, который мог одним взглядом свести с ума, а фразой — поставить на место, что успел занять какое-то особое место внутри. Сейчас он был другим и эта серьезность отличалась от любой предыдущей. Не провокатор, старательно пытающийся найти более остроумный ответ, а тот, кто решается на что-то. И никакие внешние факторы не могли отвлечь. Ведь внутри то, что гораздо важнее.        Мысль обожгла изнутри. Он точно что-то задумал. Неважно. Резко отводит взгляд, уставившись в пол. Старательно игнорирует звон в ушах, что не перестает нарастать.        Аплодисменты, разразившиеся в зале, прозвучали спасением, что оторвало от момента и не дало возникнуть различным теориям. Концерт все также шел, а Катя уходила со сцены под всеобщие овации.       Руслан больше не смотрел в ту сторону, несмотря на возникшие вопросы.        Тело уже изнывало от скуки. Кто бы мог подумать, что сидеть на одном месте на протяжении этого времени будет так тяжело. Следующее объявление смогло хоть немного порадовать. Прослушать слова ведущих о номере «четвертого «В» класса» не мог, учитывая, как они отозвались трепетом ожидания под ребрами. Наконец-то одно из двух выступлений, которые правда интересуют. Глаза, забегавшие по полумраку стали тщательно выискивать знакомые косички.        И нашли их почти сразу. Прямо около выхода из закулисья, откуда падала полоска света. Лиза стояла, прижавшись плечом к подружке, и, как ожидалось, смотрела в их сторону. Вся ее фигура говорила о отличном настрое, но лицо, пусть и не такое тревожное, все равно высказывало непрошедшее волнение. Словно ловило хоть какую-нибудь опору в давящем пространстве. И проигнорировать такое выражение лица Руслан не мог. Встретившись со взглядом круглых глаз, приободряюще кивает, вкладывая в это действие всю свою, пусть и натянутую, уверенность. Делает все, чтобы это выглядело твердо и смогло избавить от лишней скованности.        Она, ясно разглядев действие, за один момент расплывается в широкой улыбке. И греет душу теплом, что помог хоть чем-то. Кто-то впереди что-то крикнул, обращая внимание всех девочек. Тогда их группа, под ритм бодрой музыки, выбегает на залитую светом сцену.        Руслан не думал, а лишь, не отводя взгляда, двинул локтем. Хоть и не хотел, вслепую нашел бок Дани и коротко, но настойчиво подпихнул его, стараясь вырвать из задумчивости. Сразу же вернулся в свою изначальную позу, лишь бы не продлевать контакт. В ином случае не стал бы совершать такое вторжение — не в его правилах. Мало ли какие шестерёнки крутятся в чужой голове. Но сейчас как-то и выбора не было. — М-м? — тянет Даня, медленно переводя отрешенный взгляд, с трудом фокусируясь. — Пошли. — поднимается, делая вид, что это самая естественная просьба в мире. — Там Лиза выступает.        И, на удивление, это сработало, несмотря на изначальную полную безучастность. Даня быстро повторяет за Русланом, вскакивая резче, чем следовало. Видимо, только осознал собственную погруженность вовнутрь и поспешил от нее избавиться. Перемена вышла мгновенной: с плеч сошло каменное напряжение, а от глаз отступил густой туман.        Тогда вдвоем подходят чуть ближе к сцене. Остановились у края занавеса, почти плечом к плечу. Так и не совершенный контакт напрягал, но слишком нарочито оставался незамеченным. То ли, чтобы избежать неловкости, то ли, чтобы не терять эту неиспользованную возможность. С выбранного места открывался идеальный обзор, но их не было видно в самом зале, потому просто замерли, смотря на сцену.        Девочки кружились, постоянно меняя свое расположение, в незамысловатом, но старательно отточенном танце. Лиза попалась на глаза быстро, как только вышла в первый ряд. Ее губы поджимались от сосредоточенности, а подол платья оставлял шлейф вслед за движениями.        Как только танец закончился, в зале пронеслись громкие аплодисменты. Руслан и сам не сдержался, невольно похлопав с расплывающейся на лице улыбкой. И, поддавшись порыву, обратил на себя внимание Дани. Он обернулся и глаза сами встретились друг с другом. А плечи наконец соприкоснулись, совершая неизбежное.        Руслан сразу стушевался. Под внимательными взглядом продолжать радоваться было неловко. Коротко кашляет, отворачивая голову вбок и вновь создаёт небольшое расстояние. До слуха доносится отчётливое фырканье. — Придурок. — тихо шепчет себе под нос, что не было слышно среди раздающегося гула.        И в этот момент Лиза, вся сияющая и с горящими глазами, уже сорвалась со сцены. Самая первая покидает светлое помещение, тяжело дыша, вбегает в закулисье. — Ну как? Видели? — запыхалась, но слишком яркий восторг выражался во всем теле.        Даня отозвался первым. Сначала присел на корточки, опустившись на её уровень. Его лицо привычно размягчилось до неузнаваемости, сразу же окрашиваясь искренней улыбкой. — Видели, Лизок, видели. — голос настолько низкий и теплый, что проникает вовнутрь, отзываясь в солнечном сплетении. — Очень классно. Ты молодец.       Она звонко засмеялась и в следующее мгновение уже повисла у Дани на шее, обняв изо всех сил. И, наблюдая за этой сценой, умиление само пронеслось по телу, концентрируясь в кончиках пальцев. Чтобы справиться с этим, заводит руки за спину и цепляет их в замок. Они выглядели слишком нежно. — Да, ты молодец. — повторил Руслан, и не стал сдерживать собственную улыбку, которую все равно не смог бы скрыть. — Спасибо! — Лиза отрывается от Даниной шеи, все также улыбаясь.       Со стороны послышался оклик от учительницы. Лиза метнула на Даню быстрый, вопросительный взгляд. Тот в ответ едва заметно кивнул и потрепал ее по волосам, вызывая ещё один импульс смеха. И она умчалась, оставив за собой энергию своей детской радости.       Даня несколько секунд смотрел ей вслед. Проводил до того момента, пока косички не скрылись за дверью специального коридора. И Руслану скоро начнет казаться, что у него галлюцинации. Ведь лицо за считанные мгновения утратило остатки мягкости, вновь уйдя в себя, а глаза налились тяжестью. Снова недосказанность, причину которой никогда не узнать.        Потом, будто вспомнив о чем-то, моргнул, впуская сознание. Разворачивается и подходит к лавке, заставляя следить за каждым движением. Молния на чехле звучит протяжным звуком, разрезая воздух. Объявляет неизбежное раньше, чем со сцены, давая хоть какую-то возможность подготовиться. Одной рукой достает гитару. Движение не быстрое, а размеренное. Не оттягивает, а будто настраивается сам. Лакированное дерево блеснуло в полутьме, ловя случайный лучик света.        Сейчас.        Ведущие отрабатывали свою роль, дежурными фразами обговаривая прошлый номер, и подготавливали к следующему. Выстраивали слишком очевидную интригу и намекали на скорое окончание мероприятия.        Даня подходит. Становится около Руслана, ожидая своего имени. Расстояния — одна рука, которая никогда не будет протянута. — Данила Кашин десятый «А»! — торжественное объявление заставило сжаться всем телом.       Руслан вдохнул через силу, расправляя легкие. В голове непроглядный туман. Он не готов услышать. Но адреналин вырабатывался и заставлял сердце стучать в висках. Застилал остальные чувства. Потому, поддавшись, посмотрел Дане в глаза. Прямо в ту, ранее ледяную синеву, что, растаяв, оставила после себя глубокое озеро. — Удачи.        Слово приглушено не только аплодисментами, но и шумом крови, что гуляла под кожей. Оставило во рту язвы, саднящие от соприкосновения со слюной. Но сочилось такой голой искренностью, что её нельзя было не почувствовать. И уверенность в понимании была сто процентной.        Ведь прямо перед самой сценой Даня замирает. Не просто останавливается, а обрабатывает услышанное. Распознает весь вложенный смысл, запечатывая его где-то внутри. Длилось это всего мгновение, растянувшееся на продолжительные часы.        А после его фигуру окончательно поглощает свет.        Руслан смотрит из того же места, что и ранее. Не только потому, что оно было подходящим, но и потому, что ноги приросли к полу, не позволяя распоряжаться телом. Не мог сменить положение, как бы не хотел. Цепляется глазами за спину впереди. Оставалось только наблюдать и ощущать, то, как, после выхода Дани на сцену, тишина в зале стала почти осязаемой.        Короткий кивок улавливается слишком ярко, а движение рук, что поправили ремешок гитары, отдались сжатием собственных пальцев.        Он подошёл к стулу, сел, положил гитару на колено. Движения были медленными, словно каждое из них проверяло Руслана на прочность. Намеренно растягивало паузу на несколько дополнительных ударов сердца, что разрывали грудную клетку.        И наконец, спустя мучительные секунды, пальцы Дани коснулись струн.        Первый аккорд разрывает тишину своей звучностью и стройностью. Ребра сжимаются, повинуясь проникшему вовнутрь звучанию, и впиваются в лёгкие, сдавливая каждый следующий вдох.        Гитарное вступление окутало тело со всех сторон. Не было возможности задуматься о чем-нибудь, пока очередные ноты распознавались слухом. Ровно до того момента, пока к нему не присоединился голос.        Не тот насмешливый, ровный каким Даня говорил с ним. Другой: низкий и шершавый, будто не пел эту дурацкую песню, а проговаривал её. Не старался удовлетворить публику, выражая не искреннюю благодарность, не цеплял улыбку на лицо. Был тем, кем привык.        Тем, кто проник в сердце Руслана.        Смотрел и ощущал себя привороженным. Запертым в клетке из собственных чувств и по-настоящему пугающих ощущений. От своей беспомощности перед его действиями. От готовности принимать ее и не стирать в порошок очередной приступ желания: близости, разговоров, присутствия.       Глаза следили за всем. За движениями пальцев на грифе, за игрой сухожилий на тыльной стороне ладони, что проявлялись под кожей при сложном переходе. Не могли справиться, но продолжали получать очередную дозу, не желая растрачивать ее попусту.        Поднимались к лицу, что казалось намного ближе, чем в момент сокращения расстояния. За сосредоточенным, но не напряжённым видом, будто не существовало никаких зрителей. Сведённые брови в очередной раз дрогнули, а язык провел по сухой губе, вызывая очередную дрожь на позвонках. Взгляд прикован к точке где-то в пустоте перед ним, сквозь зал.        А Руслан видит перед собой только Даню.        Он даже не понял, когда песня закончилась. Слишком резко оторвало от источника наслаждения. В ушах все ещё звенело эхо пропетых слов. Их влияние на состояние было не просто сильным, а неизмеримым. Тишина наступила внезапно, резко сменив протяжные отзвуки. Потому оглушала своей неправильностью и почти враждебностью.        Руслан моргнул, перезагружая голову. Ощущения не стираются, но притупляются. Мир вернулся обратно, вновь открывая доступ к заблокированным органам чувств. Звуки аплодисментов резанули по ушам, а нос шумно втянул недостающий воздух.        Зрением улавливает, как Даня встал, кивнул залу коротким, почти небрежным движением головы. Дыхание глубокое, словно намеренно собирает воедино все, что рассыпалось в этот момент. При повороте, взгляд на долю секунды метнулся в сторону кулис, в ту самую щель, где стоял Руслан.        Глаза были нечитаемыми. Стеклянными. Словно все откатилось на несколько дней назад, когда единственным мелькнувшим чувством был холод. Но сейчас в них отражалась зависшая тишина принятия какого-то решения.        Когда сцена наконец отпускает, Даня проходит мимо Руслана. Не остановился, не замедлил шаг, лишь кивнул в сторону, призывая идти за ним.        Воспротивиться было нельзя. Да и не хотелось. Всякие слова покинули голову, а горло сжалось тугой удавкой, не давая возможности даже для случайного бормотания. Но важнее было кое-что другое. Узнать, что последует дальше. Наконец разгадать причину такого состояния. Ведь предчувствие не отпускало. И не понятно, какое по содержанию.       Выходят в тот самый коридор, находящийся за кулисами. Внутри все колотиться, дрожит и перекручивается, но внешне остаётся более-менее спокойным. Единственный свет, что разливается вокруг, — окно, находящееся в отдалении.        Становясь напротив, Руслан знает, что ему нужно разорвать образовавшуюся тишину, пока она не поглотила до конца. Ведь скоро, кажется, станет поздно задавать вопросы. — Красиво сыграл. — слова сорвались сами, даже легче, чем ожидалось. Но удержать на нем взгляд все равно не выходит, потому и направил его в темный паркет. — …И спел. — Я, вообще, хотел другую, но мне не разрешили. — Даня тоже не смотрел, а разглядывал окно в конце коридора. — Сказали, типа не для школы. — Какую? — в горле почти пересыхает, отчего в голос ворвалась хрипотца.        И ответ ожидался какой угодно. То, что Даня отшутится, проигнорирует, скажет очередную остроумную шутку. То, от чего можно отмахнуться или огрызнуться. В общем, все то, чего можно было ожидать всегда. Без какого-либо откровения, но и не совсем искусственно. На грани.        Вот только Даня приподнимает гитару, что до сих пор держал в руках. Его глаза мечутся, словно он и сам не понимает, что делает. Но руки не дрожат, ведь решения явно не импульсивное и принято не только что. Сомнений не было.        Первый зажатый аккорд врывается Руслану в уши, пока взгляд приковался к этим движениям, пальцам, что сжали гриф до побелевших костяшек. Грозится узнаванием. Отчётливое чувство чего-то знакомого следует за колебаниями, оседающих на барабанных перепонках и внезапной дрожью в коленях.        За одним следует второй, когда Даня упорно держит взгляд на струнах. — А я девочка с плеером… — Дане, видимо, становится смешно от того, что он начал именно с этой строчки. Уголок его губы пополз вверх, но ухмылка выражала лишь усталость. — С веером вечером не ходи…        Самому же Руслану ни капли не смешно. Он замирает не только внешне, но и внутренне. Втянутый воздух застрял, не в силах ни прорваться в лёгкие, ни вновь оказаться снаружи. Кровь достигает точки кипения, медленно превращаясь в пар, и покидает тело через раскрытые раны.        Ни одна строчка не проходит мимо ушей, впиваясь многочисленными иголками, заставляет чувствовать хотя бы острую боль. Резкий жар высушивает из горла всю влагу, оставляя там лишь ощущения от глухих ударов пульса.        А когда он поднял взгляд на Руслана, то сердце одновременно сжалось и забилось в несколько раз быстрее. Рухнуло, упав в бездонную пропасть. Отрастило крылья и поднялось выше небес. Ведь только сейчас, после встречи с искренними, оголенными стыдливой правдой глазами, понимает, что каждая строчка обращена к нему. — …Ты не будешь меня спасать. Догонять, целовать, обнимать.        Он же знает, что там не так поется. Недавно прослушанная и выученная наизусть песня лишь немного отличается. Но намеренно измененное слово заставило поплыть любую внутреннюю опору. Избавило от тех оставшихся стен, что только мешали тому, что должно было родиться.        Выбралось само и вытащило его.       Ощущение пола под ногами растворилось, словно там и правда облака. Но каждая крупица внимания была прикована к Даниным глазам. Таким притягательным. Настоящим. Запретным.       В висках гудели и разбивались, чтобы собраться вновь, собственные слова, произнесенные в темноте вечера: «Я не буду тебя спасать» — Меньше всего нужны мне твои камбэки.        Тогда, когда Даня опускает гитару, сознание не сразу возвращается к Руслану. Оно зависло где-то между последним аккордом и тишиной, что стала уже отвратительной и безумно раздражающей из-за своей настойчивости.        Он ощутил слишком много. Рука непроизвольно дёргается то ли от тика, то ли от всего шквала обрушившихся эмоций, с которыми организму надоело справляться. Потому что не может быть, что это ничего не значит.        Значит. И, видимо, слишком многое.        Повисает молчание, что прерывается лишь дыханием, кажущимся слишком громким. Его собственным. Чужие вздохи не были слышны, словно и вовсе не совершались.        Даня делает шаг к нему. Медленный и неуверенный, выглядит так, будто просто пошатнулся вперед.        Руслан не смог определить цель этого движения. Тело среагировало раньше мыслей. Бессознательная реакция — отступить. Не от Дани, а от слишком сырого открытия, от невозможности это выдержать. Впустить хоть немного воздуха в сгустившееся пространство, лишь бы определить, какую реакцию дать на этот поступок. Не ту, что нужна, а ту, что желает что-то внутреннее. Потому и делает шаг назад, натыкаясь на твердую стену, что разъедала лопатки своим холодом и с удовольствием напоминала о его неизменной реальности.        До этого у Дани так и не сошли поднятые уголки губ с лица. Живая смесь надежды, усталости и вызова, который хоть немного помогал в его положении. Видно, что не жалел. Выложил все и ждал реакцию. Вот только этого он тоже не ожидал. Такого резкого отстранения.        Взгляд завис и почти сразу остекленел, любой намек на улыбку сошел, оставляя за собой лишь выжженную пустоту. Та, что отзывалась почти страхом внутри Руслана. Та, которую он собственноручно в него вдохнул. — Ладно. — не было злости или разочарования. Лишь ничем не прикрытая усталость. От всей этой пляски вокруг да около, от детских надежд. Тяжелый выдох через нос заставляет что-то в районе сердца оборваться. — Понял.        Голос не украшен. Не отражает ничего. Словно все высосало из Даниного тела последние эмоции, оставляя лишь непроходимое напряжение в плечах и сжатых мышцах челюсти.        Так ничего и не услышав, не дождавшись и звука, тот механически разворачивается. Отходит к двери, что означало бы то, что все действительно закончилось. Ведь за ней — конец. Всего, что было за эти несколько сумасшедших дней.        И Руслан не хочет этого. Не хочет оставаться здесь, в длинном коридоре, наедине с возникшими ощущениями, что станут терзать изнутри, без всякой надежды на выход.        Не хочет, но остановить Даню не может. Язык прирос к небу. Зубы стиснулись до противного скрипа.        Единственное, что может сделать — смотреть вслед уходящей спине. Заметить ссутулившиеся плечи и знать, что причина он сам.        Видеть, как Даня замер на секунду перед тем, как дернуть за ручку. Понимать, что это последний шанс.        Которым он не воспользовался.        Открытая дверь позволяет расслышать аплодисменты, доносящиеся из зала. Слишком яркие и жизнерадостные. Сейчас они били по голове с двойной силой.        Даня скрылся. Ушел, забрав с собой весь свет и все тепло.        Так и не обернулся. Иначе бы увидел, как затряслись руки Руслана, а все тело обмякло, сползая по стене позади.