Не буду

      Время потеряло свою значимость. Перестало иметь какой-либо вес в рассыпавшемся сознании. Оно текло, аккуратно избегая тело. Словно за один момент все рухнуло, отдавая оставшиеся силы на угнетение. Оставляло в полной неизвестности и препятствовало самым базовым нуждам. Не позволяло отвязаться, с каждым разом ещё больше накручивало очередные причины, подпитывая разгоревшуюся ненависть к себе.        В один момент растягивалось до непростительно длительного высматривания чего-то в темноте потолка. Соединения невидимых точек, которые, казалось, обязаны хоть когда-нибудь дать ответ. Перекручивания и дурацкого анализа ситуации, который мог проходить часами, пока организм не истощится до той степени, что отключка происходит незаметно.        Уже в следующий только мелькало перед глазами, проносясь короткой вспышкой. Не позволяло зацепиться и оттянуть момент, когда вновь придется столкнуться с неизбежным. Будь то редкие встречи или слишком частое самокопание.        Прошедшие часы скапливались в углах комнаты черным налетом. Заставляли открывать окно и ощущать покалывания ветра, так и не накрывшись одеялом. Наказывать себя холодом, ведь отказ от теплоты окончательный. Все, лишь бы не задохнуться от оседающей атмосферы.        Очередной приступ бессонницы оберегал от возникновения навязчивого образа. Тот переследовал и поджидал малейшего послабления. Брал неожиданностью, а потому выматывал, оставляя после себя полное нежелание к существованию. Проникал в голову, как только сознание хоть на секунду отключалось и доводил до внутренней истерики. Каждый сантиметр истерзан, но внешних признаков не было. Почти.        Внутри позволено выживать лишь двум мыслям: «сам виноват» и «ничего не исправить». Практически самые нейтральные и не триггерят более острые точки. Остальные, хоть и возникали часто и почти беспрепятственно, но тут же были вынуждены защищаться, лишь бы задержаться хоть немного дольше. Ведь настрой был агрессивный. И каждая из них без раздумий стиралась, задвигалась как можно глубже. В то место, заглядывать в которое, при свете дня, не принято.        Единственный момент для шанса быть услышанными — холодная темнота ночи. Только тогда сил на оборону не хватало. Да и не хотелось. Считал нужным продолжать испытывать непрекращающиеся терзания, напоминая себе о главном.        О глупости, никчемности и о том, что случается при нарушении всех своих правил.        На утро мозг ничего не решал и оставался все также бессильным. Будто от прокручивания одних и тех же моментов можно хоть что-то изменить. Скорее, наоборот. К полной выжимке добавлялась фоновая усталость, выражаясь глубокими мешками под глазами и ужасно не собранными действиями. Трясучка в руках, слабость в ногах, налитая неизмеримой тяжестью голова — все умоляло о прекращении страданий. Но когда он был милосердным по отношению к своему организму?        Мысли хоть и стихали, не колотясь о черепную коробку, но только для того, чтобы взять передышку. Позволяли хотя бы некоторое время погружаться не в ментальные проблемы, а в физическую разбитость. А ближе к вечеру вновь начинали просачиваться сквозь расширенные щели, не получая сопротивления. И все повторялось по кругу, так что не стоит надеяться на скорое завершение.        Ослабленные пальцы не находили смысла в держании ручки. Бросали ее, складывались на парте и принимали вес тяжёлой головы. На мнение каких-то учителей, если выражаться культурно, плевать. Хоть немного облегчить состояние куда важнее. Да и замечания до слуха не доходили, даже если и звучали. Не могли пробиться сквозь внезапно появляющуюся упрямость. Необходимо воспользоваться вырванными минутами сна, пока противник перезаряжается.        Чувство вины стало хроническим. Не давало такой роскоши, как минутное спокойствие. Засело вдалеке сознания, то и дело отправляя гнусные спазмы к груди. А от нее уже запускало процесс по всему телу. Крутило живот, ослабляло ноги и давило на виски, лоб, затылок. Не спешило разбавлять противную тошноту, от регулярности которой сводило горло. Постоянное, но все еще не привычное.        Ведь до сих пор травило организм, несмотря на выработанный иммунитет к яду. Достаточный, чтобы не упасть замертво, но не оберегающий от разрушительных последствий. Потому что их нужно было ощущать. Нужно было полностью познавать последствия своего выбора.        Глотать, дышать, существовать было больно. Хотелось осесть где-нибудь и не двигаться, пока не отпустит. Но ноги продолжали идти сами, инстинктивно унося от опасных точек. Потому что чувствовал его ещё за три поворота. Знал о приближении даже тогда, когда стоял спиной. Шестое чувство — единственное, что смогло заработать даже лучше, чем раньше, превратившись в очередной инструмент самоистязания.        И, как бы не хотелось полностью провалиться в бескрайнюю пустоту, где каждый лучик света, скрип двери и ощущение дерева под пальцами просто игнорировались бы, самой страшной оставалась ясность восприятия. Потому что почти смешивалась с паранойей, когда любая внезапная деталь — опасность. Слух с маниакальной точностью улавливал случайное шарканье подошвы, а зрение, словно специально, цеплялось за каждую возможность. Избегать встреч, но не сдерживаться тогда, когда они происходят. Смотреть так, словно есть шанс поймать взгляд в ответ. С давящим комком в горле осознавать, что тот успешно стер тебя из памяти.        Потому притворяться, что не заметил, не услышал, не почувствовал. Заставлять мышцы лица неметь в поддельном безразличие, пока внутри все рвется на части. Отзеркалить поведение, как будто есть на это право. Фильтровать поступающую вовнутрь информацию, чтобы выученный образ перестал мучительно сжимать сердце.        И все равно не справляться с этой задачей, в очередной раз цепляясь за рыжий затылок, мелькнувший в коридоре.        Раньше невыносимым было ожидание. Когда предвкушение застилало все остальные органы чувств, заставляя существовать в моменте. Оно вспоминается сладким взглядом, кружащим голову смехом и до боли теплым прикосновением. Тем, что въелось в память, не желая освобождать место. Тем, от чего все равно не смог бы избавиться, как бы не открещивался.        Теперь же на его месте тягучая тоска. Позабытая, но возвращенная обратно, как только вновь встретился с одиночеством. Слишком разрушительная, когда познал контраст. Наверное, пустоту было бы легче вынести, чем активное наполнение всего тела томительной и неизбежной грустью.        Попытка исправить требует сил.        Силы появятся тогда, когда перестанет намеренно протыкать сердце осколками льда.        Для этого необходимо понимание, в первую очередь, себя и своих чувств.        Признаться не так трудно: заглядывание в ту сторону вызывает физическую дрожь и подступание к горлу разрывающего комка. Игнорируемая так долго, успела разрастись до тех размеров, принять которые не готов. Страшно осознавать привязанность. Тому, кому никто никогда не был нужен. К тому, от кого разум призывает бежать не оборачиваясь. Страшно понять, что страдание выбирает сознательно, отдавая предпочтение отчаянию. Ведь до сих пор так и не сделал шага на пути к освобождению.        Ведь в этом состоянии не придется ничего решать. Остаться в той же точке, которая, похоже, не устраивает только его самого. Тогда не нужно будет разрывать незаживающие раны, лишь бы добраться до истины. Не нужно будет копаться в себе и наконец называть испытываемые чувства. Можно просто тихо растворяться, не позволяя забыть, но и запрещая вспоминать.        Коридор после второго урока остаётся полной копией вчерашнего и, по всей видимости, завтрашнего. Мало что меняется, кроме погоды за окном. Но и она не спешила радовать разнообразностью, смешивая все дни в серую массу, что лишь плыла перед глазами и подпитывала вставший в горле комок бессилия. Вокруг все тот же галдеж, что отбивался в ушах, и все то же большое скопление школьников, спешащих как можно скорее покинуть классы.        Руслан шел, погруженный в состояние полной отрешённости. Усталость отнимала все силы и запрещала не только радоваться, но и раздражаться от бытовых мелочей, как, например, и сейчас. Потому ни о чем не раздумывал, вымотанный ежедневным самобичеванием, лишь следовал нужному маршруту. Обходил застопорившихся учеников, а сознание гуляло где-то вдалеке, пока ему это было позволено.        Подойдя к очередной двери, замирает всего на секунду. Рука уже тянется, чтобы ее толкнуть, но она не поддается его слабому усилию. Вместо этого, с обратной стороны уверенное движение прекращает так и не случившуюся повторную попытку.        И догадка опережает зрение, ударяя тяжёлым кулаком в солнечное сплетение. Под диафрагмой дёргается что-то живое и гадкое, намереваясь разбиться на миллионы осколков. Вместе с резким выдохом выходят и те остатки судорожного тепла, что попрятались по недоступным углам тела. Потому что уже давно уяснил, что реальность не то, что не подстроиться под желания, а сделает все ровно наоборот. Кувырком перевернет, а после всадит нож между ребер. Сердце сжимается быстрее, чем щель стала достаточно большой, чтобы раскрыть чужую личность.        Знакомая фигура толкает к самому краю. Она вписывается в дверной проем, занимает все пространство и забирает весь кислород. Рыжие волосы уже знакомо воздействуют на самые болезненные точки, выжигая под кожей ощущение беспомощности перед простой встречей. Голубые глаза, что совсем недавно казались близкими, яркими от блестящих огоньков веселья, откатились на ту фазу, когда их взгляд воспринимался не как угроза, а как ее реализация. И тело не подвело, несмотря на запоздалое предупреждение. Там правда был Даня.        Он переговаривается о чем-то с каким-то из своих знакомых, но Руслан, ради своего же блага, перестал различать и запоминать их лица. Иначе бы паршивая голова точно стала бы подставлять на их место самого себя. Разыгрывала бы позорные в своей наивности сценарии. То самое: «а что если..?», на которое не имел не только желания, но и банальных сил.        Тот хочет сделать шаг, но промерзлые глаза наконец лишают муки ожидания и натыкаются на Руслана, застывшего около двери.        Тело напротив останавливается, но не коченеет, как у него самого. Ведь губы до сих пор шевелятся, хоть рассказ и не способен пробиться во внутрь головы. И, кажется, их приподнятый уголок, что заставляет задыхаться, насмехается над тем внутренним унижением, что ощущает.        До Руслана доходит только через пару мучительно долгих секунд, в течение которых выжигал на сетчатке и запоминал уже далёкое лицо. Понимание настигает тогда, когда глаза Дани нацелились прямо в его собственные. Вызвали вспышку агрессии, задушенную желанием вцепиться в чужую руку и объясниться. Прекратить начатое так внезапно и, кажется, уже бесповоротно. Но Даня продолжал смотреть, почти скучающе, полностью увлеченный в разговор. Рука небрежно подпирает дверь, пока расслабленная фигура переносит вес с одной ноги на другую. И не проходит. Пропускает. Издевается.        Руслан моргает один раз, сбивая внезапный порыв. Второй, чтобы наконец разбить наросший слой льда, сковавший любое движение. Как только небольшой контроль возвращается к телу, сразу же переступает порог, почти давясь собственной злобой, разочарованием и тоской. Убраться отсюда как можно скорее. Не раскрываться ещё сильнее. Не наблюдать почти оскорбительное чужое спокойствия. — ...ну, типа вообще похуй. — уши улавливают всего один отрывок из всего разговора. И подслушивать его совершенно не хотелось.        Это капнуло на раскрытую рану, ещё сильнее разъедая плоть. Брошенная не ему, но своим остриём обращённая в готовое разорваться сердце.        Оборачивается, но две фигуры уже скрылись за дверью, оставив за собой лишь тихий скрип петель. Не замечает. Будто полностью стер из памяти, не спрашивая и не разрешая Руслану воспользоваться такой же функцией. Ведь это пожирает ещё сильнее. Оставаться привязанным, когда впереди стена, возникшая из-за собственной ошибки.       Дни сменялись одновременно и невыносимо медленно, проверяя сознание на прочность и устойчивость, и невероятно быстро, приближая следующий, не давая ни одного шанса на отдых. На мозги давило то, что в них происходило всегда одно и то же: нежеланное пробуждение, нервное пребывание в школе и тупое старание забыться в ленте бессмысленных видео. Хотелось лезть по стенке от уныния, что появилось, как только первая волна злости на самого себя прошла, оставив лишь тяжёлую апатию на дне желудка.        Последняя неделя четверти подкралась внезапно, наваливаясь на голову простым осознанием: прошло примерно десять дней. Примерно столько же, сколько потребовалась, чтобы сблизиться.       Теперь же время направлено на отдаление, совершить которое, кажется, ещё сложнее.        Скорые каникулы никогда не были такими нежеланными. Ведь за, казалось бы, свободой от учебников, стояло кое-что, что давило куда сильнее, чем не сделанная домашняя работа. Придется целую неделю проводить наедине с собой и своими мыслями. И уже не получится, хоть на пару часов, отвлечься или развеяться в школе. И, несмотря на небольшое успокоение, которым наградило прошедшее время за испытанные страдания, если это вообще можно так назвать, оставаться с ними на такой длительный срок не хотелось уж точно.        Вспомогательным и почти незначительным фактором стало ещё то, что оценки лежат где-то на дне. Но на них плевать. Все же, заниматься этим тогда, когда ментально выворачиваешься наизнанку, было бы ещё одним мучением. А он не мазохист. Вроде как. Единственным последствием станет, возможно, какая-то гневная тирада от матери, на которой нужно сдерживать подкатившие ко рту зевки. А, возможно, не удостоится и ее, что поселит в груди лишь радость. Не до этого.       Прогулять геометрию — решение спонтанное, и уж точно не вызывало тревоги. Хоть здесь поведение определенно улучшилось в несколько раз, но импульсы из «прошлой» жизни настойчиво толкали под ребра, заставляя действовать. И принято ровно тогда, когда услышал обсуждения о сегодняшней контрольной работе. Страх получить плохую оценку не имел никакой власти над таким выбором. Большую роль сыграло тягучее желание покурить.        Туалет на первом этаже всегда в свободном доступе.        Вот только ноги несут совершенно не туда, противясь внезапным проблескам разума. Он кричит истошно, но неосознанное желание загоняет в ловушку. Заходит в гардероб, игнорируя подозрительные взгляды вахтершы. На деле, на свой поступок смотрел бы также.        Потому что он знает, что будет больно. Опровергает все ранние утверждения о своем мазохизме, ведь хочет, чтобы было больно. Нужно вскрыть рану, чтобы доказать себе, что внутри ещё есть что-то, способное сжаться от страха и расправиться от признания.        Убедиться, что все происходящее не привычка, а реальная тяга, от которой избавиться невозможно. А в случае, если на поступок ничего не отзовётся, постараться окончательно разорвать сковавший шаблон, чтобы он больше не портил итак не особо веселое существование.        Но не сказать, что ощущаемое — одна сплошная пытка. Было в этом что-то одновременно болезненное и неопределенно завлекающее. Ведь иначе точно не стал бы вновь и вновь тыкать в самую гнилую точку, принимая все последствия. Хватка сильной руки, что сцепилась на волосах, не давала отвернуться, а цепи вокруг запястий лишали возможности отбиться. Вот только и то, и то выбрал сам, наслаждаясь совершаемым насилием.        Порыв ветра навевает слишком отчётливые воспоминания, заставляя поморщиться, подчиняясь тому внутреннему сжатию. Ровно также, как и стенка напротив, что своей неровностью запомнилась слишком хорошо. Оказываясь тут, все вокруг так и намеревается вбить прожитый момент обратно в голову. И, как-то не задумываясь, становится на то же место, как и тогда, когда рядом стоял Даня.        В тот момент смотреть не хотелось. Специально избегал оказаться под изучением, запрещал самому себе нырнуть глубже. Слабак и трус, которого хочется ткнуть носом в то, насколько ему было хорошо тогда. Сейчас же он бы с радостью отмотал время назад, чтобы вновь увидеть взгляд именно тех глаз с тем выражением лица. Услышать именно тот голос, который говорил, казалось, бессмыслицу. Но она залезла под кожу похуже любой серьезной фразы, даря слабую улыбку.        На деле, мало, что поменялось. И он не уверен, что, будь такая возможность, ничего не испортил бы вновь.        И тут же испарение и намека на что-то более-менее спокойное. От того, что сам же себя этого и лишил.        Спина поддается назад, облокачиваясь на стену, чью шершавость он помнит кожей лопаток. Взгляд устремлён вперед, вновь рассматривая мелкие трещинки в штукатурке, что осыпалась, собираясь у основания белой пылью.        Тишина звенела той частотой, что раньше прерывалась саркастичным тоном и просто едва слышным дыханием. Всегда улавлиевым также четко, как и любые слова. Холод дул с той стороны, откуда раньше распространялось чужое тепло. Сейчас же помочь избавиться от него некому.        Выкинутый в порыве чувств бычок слишком настойчиво всплывает в памяти.        Не в силах и дальше растягивать нахлынувшую тоску, что густела в горле, мешая глотать, Руслан достает пачку сигарет. Уже та, которую он купил себе самостоятельно.        Данины он так и не выкурил до конца, забросив их в глубину тумбочки.        Громкий щелчок. Ведёт по зажигалке, ногтем сдирая облупившуюся краску, а прозвучавший скрежет задевает нервы. Подкуривает быстро, вновь пряча руку в карман, где она тут же сжимается в кулак.        Первая затяжка идёт не в лёгкие, а застревает по пути, отдаваясь внезапным кашлем. Не потому что слишком крепко. Тело вдруг воспроизвело прошлую реакцию. И эта подлая подстава спазмом стирает границу между прошлым и настоящим.       Даня словно возникает рядом. В голове воспроизводится не только присутствие, но и ощущения от него. Ведь под темнотой век его фигура практически не отличима от оригинала. Выученные черты не вылетели из памяти. Тени опущенных ресниц, что полосками ложились на скулы, когда взгляд был прикован к гитаре. К кончикам пальцев вновь накатывает знакомый импульс. То, как хотелось дотронуться, проверить: реально ли происходящее. Тогда не нужно было бояться. Прикосновение ничего не разрушило бы. В отличие от этого наваждения.        Светлые брови, что сходились к переносице в момент сосредоточенности или ярости. Собственные глаза, что ловили каждую смену эмоций, даже незаметную. На коже горят те, так и не произошедшие контакты в темноте вечера. Расслабленные губы, уголки которых то дразнили усмешкой, то раскрывались в смехе, что щекотал откуда-то с внутренней стороны ребер.       И те же губы, сложенные в одну линию.        «Ладно. Понял»        В сердце резко режет, а тупая боль так и подталкивает согнуться, прижать к нему ладонь. И за этим спазмом, впервые за все это время, накатывает неконтролируемая волна. Мир вокруг становится расплывчатым, поддаваясь пелене, что заслала глаза. Давится коротким всхлипом, что решил покинуть горло. Моргать нельзя. Иначе так и не упавшие капли хлынут по щекам, оставляя за собой соленые дорожки. А вместе с ними и доказательство о распаде. И оправдаться будет уже невозможно. Потому лишь зажмуривается, впиваясь пальцами в кожу век. Грубо стирает влагу, не давая шанса на жалость, но новая накатывает быстрее.        Тело, наконец, не выдержало. Выбрало единственный доступный способ сбросить напряжение.        Пора. Слово всплывает в опустошенной голове, назойливо крутясь там. Пора наконец перестать убегать от неозвученного диагноза. Ведь привязанность так и не прошла, пристроившись внутри, стала частью сознания. Перешла в фоновый режим, где нету резких скачков. Лишь непреодолимое ощущение, что с каждой секундой она все больше распирает тело. Ведь невозможно провести хоть день без самостоятельно возникающих ностальгических воспоминаний, что проходились по нему дрожью: повторный жар от захвата запястья, длительный зрительный контакт, тягучее волнение перед новой вспышкой.        Но жажда с каждым днём растет, назойливым зудом распространяясь под кожей. В первые дни можно было смириться, что общение сошло на нет. Утешать себя шоком и оправдываться неисправностью ситуации. Но сейчас голова, словно окончательно измоталось, требовала хотя бы каких-нибудь действий. Настойчиво просила о прекращении страданий любой ценой. Даже если отошьет, оставляя шрамы внутри. Все лучше, чем это вечное молчание, в котором себя похоронил.        Он привязан. Первое признание пугающее и по-своему унизительное. Зато правдивее всего того, что возникало внутри за прошедшие дни. За тот короткий срок, проведенный вместе, получил больше ощущений и чувств, чем за все предыдущие годы пустоты. Этот период был наполнен ожогами, колючками и дрожью. Теперь же благодарное сознание тоскует по новой дозе сладкого яда.        Хотелось коснуться вновь.        Не коротким, неловким движением. Взять чужую руку, сжать ее, провести по коже на костяшках и впитать неизменно исходящее от нее тепло. Ведь Даня всегда такой. Не только в фантазиях, но и в закреплённых воспоминаниях.        А после притянуть. Ближе, чем раньше. Ближе, чем позволено думать. Почувствовать, как дыхание смешивается, в конец стирая выстроенные границы.        От этой мысли по спине проходит холод, отправляя по телу нежеланную дрожь. Руслан смущается, боится, ненавидит копать в этом направлении. Но оно нужно. Избавиться от очага возгорания неконтролируемых мыслей через страх и все детские «не хочу».        Заставляет себя опираться на ощущения. Что Даня вызывал? Острое раздражение, что заставляло сжимать и скрипеть зубами. Нервозность, что звенела в ушах перед каждой встречей. Смятение, когда в очередной раз ломал голову над попыткой понять его действия. Что заставлял чувствовать? То, как колотиться сердце, как подкашиваются ноги, как разливается тепло по организму, подсвечивая все уязвимые места.        И этот человек, ставший источником разнообразия, просто ушел. Повернулся спиной и забрал с собой весь свет.        Ну и ладно. Будет уроком о том, что не надо лезть. Не рисковать, пусть и надоедающей, стабильностью. Не открываться.        Лгать нельзя. Не сейчас. Руслан и так не открывался. Прятал вовнутрь, выдавал крошками, а остальное скрывал, не желая быть рассекреченным. Заглушал навязчивые мысли гневом. Прикрывался сарказмом, когда хотелось заткнуться и слушать. Не давал понять даже самому себе.        В горле встаёт ком того, что было рядом и раньше, но теперь настойчиво требовало имени.        Ведь он правда влюблен.        Вынесенный приговор оставил после себя тяжесть на дне черепа и пустоту в районе груди. Ведь потеря ощущается ещё острее.        А Даня... оголился. Сделал то, чего Руслан себе позволить не мог. Вывернул себя наизнанку под его — как теперь кажется — равнодушным взглядом. В очередной раз оказался увереннее, сильнее и разумнее. Снова поставил в тупик.        Ведь намек, хоть и вполне открытый, но все ещё не укладывается внутри. Не смотря на осознание, поверить в те же чувства с его стороны не может.        И решение возникает одно. В том, как мышцы оторвались от стены, как сжатый кулак вдруг расслабился. Не ждать милости судьбы. Перестать надеяться на случай. Найти, а если потребуется, то выдрать эту встречу. Наконец вытянуть слова и произнести собственные.        Раздавливает сигарету о стену также, как раздавил остатки сопротивления внутри себя, заставляя сломаться ломкие оправдания. Кидает бычок к ногам, избавляясь от него, как и от прошлого. Разворачивается и уходит туда, где либо попрепятствует концу, либо хотя бы попытается.        Неудача преследовала всегда. Редко когда отпускала, позволяя двигаться в другом направлении, а скорее хваталась сильнее и тащила к привычному дну. Но на нее не возлагалось ни шанса. Слишком опасно в такой ситуации идти на поводу у обстоятельств и плыть по течению обыкновенного оцепенения. Все внутри требовала действий, а невысказанное скапливалось, превращая слова в темный комок под ребрами.        Цель вполне ясна и, кажется, даже осуществима. Начать разговор. Извиниться, конечно, тоже нужно, но это не главное. Слишком мелко, учитывая масштаб разрушения. Куда более важным казалось договориться. Или хотя бы попытаться, прежде чем молчание сожрёт остатки живого в грудной клетке.        Для этого нужен момент. Такой, когда Даня не сможет сбежать, упереться взглядом сквозь и раствориться в толпе. А, учитывая все последние пересечения, он постарается это сделать при любом удобном случае. Чувство было слишком знакомым, чтобы его не замечать.        Но план действий возникает в голове слишком четко, вопреки предыдущей несобранности. Без слепой надежды, но с ясной решимостью. Всё-таки судьба иногда может повернуться лицом. Правда, тут же в него плюнет, но он был готов и к этому.        Расписание уроков интересовало редко, будучи каким-то очередным скучным объектом на стенде в фойе школы. Но сейчас Руслан стоял перед ним, пока зубы искусывали щеку.        Взгляд бегал по строчкам, выхватывая знакомое «10 «В»», пропуская ненужные «химия» и «литература», пока не наткнулся на один из дней. Отвыкшее сердце на секунду замерло, чтобы вновь ударить, отправляя горячую волну к вискам.        Четверг. Физкультура. 10«А»/10«В»        Буквы замерли перед глазами, давая время на осознание правильности догадки. Совмещённый урок.        Воздух тихо вышел из лёгких, больше походя на сдавленный смешок. Оказывается, под боком всегда был подходящий предлог для внезапного пересечения. В животе зашевелился знакомый комок тревоги, что сжимался под чужим взглядом, ведь там будет он.        Не смотря на то, что ни разу не появлялся в зале добровольно, сходить придется. Мысль оспорить нельзя. Ведь это не просто выбор, а необходимая ступень в предстоящем... падении? Или восхождении. Смотря, во что это выльется.        И на этот раз возможность не утратит. Сделает первый за все это время шаг навстречу, а не прочь.        Нужный день, как и время, наступает быстро. В детальных обдумываниях плана и окончательной борьбе с нерешительностью не осталось времени на сомнения. Потому и сидит в пропахшей потом раздевалке, вынужденно терпя неудобство этого странного положения.        Учеников было немного — пара человек из его класса и параллели, что быстро надели спортивную форму и почти сразу скрылись за дверью, оставив его в нарастающей тишине. Сам же Руслан не стал заморачиваться и остался в своей обычной одежде. Все равно, так или иначе, заниматься ему не придется. Сидел на скамье, спиной к холодным железным шкафчикам, игнорируя нарастающую дрожь в коленях. Липкая надежда вязла в груди, не смея подняться выше, а оглушающая тревога сжимала виски. Все зависит от одного: соизволит ли Даня прийти.        Долго ждать не пришлось.        Дверь скрипнула, на секунду впуская галдеж с той стороны. Звук подействовал на уши, пробуждая возможность улавливать что-либо. Он не поднял головы, ведь узнавание пришло сразу. Характерная тяжесть шага, почти не слышное дыхание. По тому, как тот остановился, вероятно, внезапно заметив Руслана. Сердце рванулось наверх, застряв где-то в горле и разрываясь на куски.        Они переглянулись совершенно случайно. Взгляд Дани и вправду зацепился за его фигуру, а сам Руслан решил окончательно убедиться в предположении. Длилось меньше одной секунды. Но заставило голубизну глаз потухнуть, напрочь стирая любой возможный блик. Ни агрессии, ни банальной заинтересованности. Сплошная пустота, к которой следовало быть готовым. Но отстранённость сводила челюсть даже тогда, когда контакт прервался. И единственный прозвучавший звук — шелест ткани и замок на молнии.        Руслан не мог оставаться наедине раньше, чем готовился изначально. Тем более тогда, когда Даня переодевается в паре метрах от него. Смущение от своих планов, неловкость от встречи, страх от того, что ему, так или иначе, придется не только смотреть украдкой, но и обращаться напрямую — все накатило одновременно.        Резко прозвучавший звонок стал спасением. Руслан подскочил на ноги и почти что вылетел из помещения, в котором слишком явно ощущалось чужое присутствие. В зале хотя бы можно прозапас насытиться свободным пространством перед окончательным шагом, чем непременно нужно воспользоваться.        Неестественная просторность после давящей атмосферы смогла оборвать натягивание нервов до треска. Физрук махнул куда-то в сторону лавки, говоря: «сиди давай, не мешай». Ослушаться его не хотелось, учитывая начавшуюся разминку.        Откуда-то со стороны доносился глухой топот кроссовок, отрывистые команды и редкий смех. На происходящем не зацикливалось никакого внимания, предпочтя этому рассматривание собственных костяшек на руках, пока в голове крутились абсолютно разные мысли. Мешались с неожиданно вычлененными фразами, сказанными далёким, но таким знакомым голосом, в котором не было той же холодности, что и снаружи. Те насильно выкидывались из головы, лишь бы не засорять ее до тех пор, пока не останется с его источником наедине, в момент, когда будет к этому готов. Вернее, когда решимость затмит страх, а безысходность подарит возможность наконец произнести хоть что-то.        Уже надоедающее время в очередной раз доказало, что будет делать все, лишь бы заставить ощутить наибольший дискомфорт. Минуты, по ощущению, тянулись со скоростью, сравнимой с часами, а надежда, которую привык считать глупой, оседала в груди тяжёлой порцией тревоги. По началу четкий и такой, казалось, подходящий план стал давать первые трещины, встретившись с реальностью. Под напором увиденной отстраненности захотелось уйти куда подальше, даже не прибегая к первым попыткам что-либо изменить. Сохранить оставшееся достоинство, избежать того стыда, что будет давить ещё сильнее предыдущего. Смелость испарилась, оставляя один на один с обстоятельствами: Даня не станет слушать.        Уйдет сразу же после звонка. Не оставит возможности для реализации даже первого шага. Проигнорирует любую попытку, смерив максимально безучастным взглядом, отбивая не только желание, но и всякое возникшее заблуждение.        Но все равно не даёт себе поддаться на такие настойчивые уговоры. Сюда его загнало не просто отсутствие пересечений, а что-то настойчивее, чем призрачный шанс, и мучительнее, чем возникшая пустота. Чувство, что рубец растет день за днём, распространяя по телу невыносимость от молчания. Препятствует дыханию, скручивает по рукам и ногам, заставляет смотреть в спину, пока та не растворится в толпе.        Это не про Даню. Не только про него. Руслан не ползет за прощением и не питает глупых иллюзий на счёт перемирия. Он делает это, лишь бы вновь задышать полной грудью, пусть и прерываясь на болезненный кашель. Выбор стоял между продолжением затянувшейся безучастности, от которой уже не было никакого смысла, и отчаянной попыткой разорвать эту нить.        В зале шла игра в волейбол. Мяч летал с одной стороны сетки на другую, а шлепки по нему сопровождались какими-то криками и нередкими ругательствами. Если какой-то бросок отправлял снаряд в сторону Руслана, то он просто подкидывал его обратно, не особо заботясь о происходящем.        Мяч отскакивает от скамьи с глухим стуком, приземляясь прямо около ног. Машинально смотрит туда, откуда пришел удар, улавливая слишком громкую фразу, прогремевшую в сознании. — Давай, Даня, ты ж ближе! — крикнул какой-то парень, что стоял в передней линии.        Каждая клеточка тела, отозвавшись на услышанные слова, тут же перешла в фазу активного внимания, забывая о всех прошлых мыслях. Наблюдение было не за игрой, а за конкретной фигурой, что сейчас, судя по всему, испытывала внутреннее смятения. За тем, как он коротко оглянулся, будто проверяя, правда ли ему ближе, параллельно цепляясь взглядом за укативщийся мяч. Как дернулся уголок губы, выпуская на свободу немое нежелание и неприкрытое колебание, что, вероятно, заметил только сам Руслан. И за тем, как тот, резко выдохнув, сделал первый, слишком уверенный шаг к нему, выдавая все возникшее напряжение.        Сердце вдарило по рёбрам, выбрасывая адреналин в кровь. Первая реакция, усилившая пульс, что пробивал шею, призывала убежать от приближавшейся опасности. Сохранить дистанцию, чтобы не отравлять организм вдыхаемым безразличием.        На деле вышло только замереть. Любая стратегия вмиг показалась неэффективной, особенно тогда, когда обстоятельства подозрительно складываются в его пользу. Не зря же мяч упал именно сюда. Не зря же за ним пошел именно Даня.        И тогда, когда тот уже близко, рука Руслана быстро тянется вниз. Он не стал думать, ведомый внезапным порывом и кровью, ударившей в мозг. Быстро подбирает мяч, держа его между подрагивающими пальцами, чувствуя, что теперь следующий шаг неизбежен. Дополнительно зажимает коленями, чтобы случайно не выронить и не потерять эту шаткую возможность. Чуть откидывается назад, затылком ощущая прохладу стенки, и смотрит на Даню, что остановился в полуметре от него.        Его взгляд замер где-то внизу. Прикован к мячу, зажатому между коленей, будто больше ничего не достойно такого ценного внимания. Лицо полностью бесстрастное, как и всегда в последнее время. Но единственная трещина с потрохами выдает в миг выстроенный образ. Особенно для кого-то гиперчувствительного, кому принципиально важно замечать самые мелкие детали. Сжатые мышцы челюсти свидетельствовали о труде, что прикладывался с целью сохранить эту пустоту. Пусть и старания оказались бесполезными.        Руслан почувствовал, как на ладонях стала выступать влага, перебивая чувство призрачного контроля. Горло сжалось, а все заранее отрепетированные слова разом испарились, оставив во рту лишь издевательский привкус горького понимания. Говорить нужно сейчас и бесповоротно, когда подвернулась возможность. Иначе Даня, подошедший самостоятельно только из-за чужого присутствия, не станет продлевать нежеланный контакт хоть на секунду своего времени. Пока лицо напротив не лишилось единственной черты, что разбивала показную отстранённость. — Дань.        Голос прозвучал хрипло, пробиваясь сквозь ком в горле, зазвенел в собственных ушах громким стуком колоколов. Тихое имя казалось непозволительным в настоящих взаимоотношениях. Но «Кашин» было бы слишком далёким. Будто не было всего того, что оставило такой глубокий след. Будто все прошлое и правда перечеркнулось тем резким отшатыванием, произведенным из-за чистого недоумения.        И, несмотря на весь страх и нервы, разыгравшиеся, словно перед игрой в русскую рулетку, имя на языке ощущалось слишком твердо и, на удивление, привычно. Голосовые связки не забыли. Только и ждали того импульса, чтобы наконец выпустить на свободу нужный набор звуков, что оттягивал неопределенную тоску в сердце.       Губы Дани дрогнули, навевая мысли об отвращении. Возможно, то, что происходило до конечной точки, решил не стирать только один человек. Потому и проявил инициативу, вызывая к себе ещё более сильную волну неприязни. Но, в конце концов, чужие глаза медленно, с отчётливой неохотой, оторвались от мяча и поднялись к лицу Руслана, высказывая все нежелание к продолжению. — Надо поговорить. — выдавливает из себя, чувствуя, как каждое слово царапает слизистую, проходясь по ней своими острыми углами. Концы направлены в самые уязвимые точки.        Сказать легко, а вот осуществить — проблема, чье решение не прописано ни в одном пособии. Особенно тогда, когда дополнительно нужно пробиваться сквозь ледяную стену, возведенную в ответ на собственные действия.        И снова молчит, сознательно или нет проверяет на прочность. Вот только не знает, что, при малейшем усилении напора, Руслан не сможет противостоять слому. Не высказывает ни любопытства, ни злости, оставляя в неведении насчёт реального влияния, что оказывает своими попытками. Давит активной тишиной, принуждая к новым словам. — Останься после урока. В раздевалке. — фраза могла бы звучать уверенно, если бы не трещина внутренней дрожи, что так явно пробилась в самом конце.        Даня наконец отмирает. Видимо, терпение, все же, не железное. Либо предложение оказало хоть какое-то воздействие, либо просто надоело делать вид, что фразы не долетают до ушей. Рациональность призывала склоняться ко второму варианту, не разжигая пустые надежды. Коротко перевел взгляд на его руки, сжимающие мяч, а потом снова в глаза, нарочито спокойно реагируя на ситуацию. И, сквозь все, читалась знакомая вспышка раздражения где-то внутри. — Не о чем. — ровный голос в мгновение отрезал все сказанные ранее слова, не заботясь ни о чувствах, ни о приложенных стараниях.        Ребра сжимаются вокруг замершего сердца, отправляя ледяные волны по всему телу. В голове стучит подтверждение всех ожиданий. Микронадежды тут же стёрлись под весом услышанных слов. Пускай и готовился к такому результаты, получить его в реальности было ещё хуже, чем мог себе представить. Дрожь проходит по плечам, заставляя выпрямиться. В любом случае он не может позволить отмахнуться. Не тогда, когда нашел силы принять любой исход. Но почему бы не попробовать избежать отказа? — Есть. — смотрит прямо, уже не позволяя отводить взгляд. Знает же, что получит ответ на такой непрямой вызов. Чуть поддается вперёд, не препятствуя возникшему импульсу, незначительно сокращая расстояние. — Останься...        Последнее слово вырывается тише, чем предыдущие. Сломанное сознание даже не предупредило о своих планах, меняя оказанные реакции под себя. Интонация вышла слишком просящей. С отчётливым желанием не просто разговора, а чего-то более серьезного и конкретного. Руслан и сам от себя такого не ожидал, осознавая положение. Пусть он и взял первоначальный контроль, перехватив мяч, вместе с шансом на инициативу, но до сих пор смотрит снизу вверх. Власть полностью сосредоточена в руках напротив, что сейчас сжимаются в карманах штанов, пропуская очертания костяшек. И, видимо, собственноручно передал мнимое управление, которое с таким трудом выбивал, тому, кто не станет как-либо распоряжаться в его пользу. Лишь медленно моргает, дыша глубже, чем нужно, надеясь хоть на малейшее понимание и согласие на выполнение просьбы.        А Даня впервые за разговор лишается большей части своей маски. Сбрасывает натренированное безразличие, будто его никогда и не было. Но вместо того, чтобы раскрыться, кивнуть, подтверждая, что увидел внезапную перемену, надевает другую. Ещё более убивающую своей жестокостью.        Он хмыкает, а уголок губ медленно тянется кверху. Напряжение испаряется, сменяясь показной расслабленностью, в которой читалась полускрытая злость. Не настолько отчётливо, чтобы что-то утверждать, но ощутимо для чего-то внутреннего. Чего-то, что успело запомнить всякую реакцию, включая ту, что препятствует взрыву. Слегка наклоняет голову, вселяя ложные убеждения о дружелюбности, полностью рассматривая Руслана, что находится на волоске от того, чтобы развалиться. — Заслужи.        Слово, сказанное так спокойно и ласково. Аккуратная улыбка, в которой не отражается ничего живого. Все процессы, что происходят внутри, замирают, превращая тело в статую с глубокой трещиной на сердце. Руслан выдержал всего секунду смотреть в ледяные глаза, стреляющие так метко и пронзительно, что приходится опустить взгляд вниз. По рукам прошла дрожь, а оставшиеся мурашки насквозь пронзали кожу. Пальцы, державшие мяч, ослабли и он точно выпал бы, если бы не поддержка коленей.        Он не такого ожидал.        Не отката к тому, что было прошлый месяц, словно не существовало той недели конфликтов, попыток понять друг друга и конечного перемирия, которое продержалось всего пару дней. Не показной издёвки, лишь бы почувствовать свое превосходство в момент полной уязвимости и восприимчивости. Все мучительные приготовления, борьба с запретными установками свелись к уровню детского нытья.        Даня не уходил. Стоял и смотрел. Пробивал насквозь одновременным присутствием и отсутствием. Ждал того, как Руслан окончательно сломается и отступит, увидев впереди преграду. Докажет очередным бегством, что ничего не изменилось. Поставил перед выбором, заранее уверенный в ответе, который получит.        Решимость и самоуважение, и так собранные по крупицам, сразу же рассыпались, получив в ответ не просто отстранение, а проверку. Ведь Даня не просто отказал. Он решил показать и самому Руслану, что все внутри него уже не просто трещит по швам, а разорвалась на кривые куски. Унижение разрасталось по телу, заставляя глаза гореть, а щеки пылать. И, видимо, это было справедливо. Для кое-кого уж точно.        Но выбора нет. Отступать некуда. В который раз сглатывает вязкую слюну, пока та не встала поперек горла. — ...пожалуйста.        Голос срывается и здесь уже не было никакой надежды или капитуляции под действием не прямого, но подразумевавшегося отказа. Это было дно, которого достиг под грузом постоянной усталости и самоистязания. Только теперь подкрепленное и пониманием, что своим действием он не просто оборвал общение. Разрушил не только возможность к продолжению, но и что-то, что сдерживало Даню. Что-то, что заставляло его искренне улыбаться и согревать своим прямым взглядом, не подпитанным желанием размазать сохранившиеся чувства. И, возможно, внутренний слом зашёл уже настолько далеко, что даже гордость затерялась где-то в глубине, не смея выбраться на поверхность и объявить о своем присутствии.        Даня распознает услышанное слово. Не известно, увидел ли, что шаг продиктован чем-то куда более отчаянным, чем могло показаться. Все же, тот всегда умел заглядывать за внешнюю оболочку. А сейчас не только внутри, но и снаружи, читается полная безвыходность. Только вот захочет ли он прикладывать хоть малейшие усилия для распознания? С губ сошла усмешка — единственное, что выдало хоть какую-то перемену.        Но, спустя мучительно долгие секунды, удалось увидеть едва уловимый кивок. То ли галлюцинации , то ли это «пожалуйста» прозвучало настолько жалко, что даже Даня смог, через силу, согласиться, пускай это и не особо на него похоже. Хоть так. Значит, задушенные ощущения обошлись не зря.        И в тот же миг его рука метнулась вниз, не давая шанса на ответ. Он не стал ждать, пока Руслан ослабит хватку. Пальцы резко выбили мяч, а костяшки мимолётным движением чиркнули по внутренней стороне запястья.        Касание длилось меньше секунды. Скорее, даже не намеренное, заставило сердце Руслана вздрогнуть, не позволяя отразить ту же реакцию снаружи. Где-то внутри отозвался тот самый огонек, что загорался при каждом контакте, разнося тепло по телу. Только сейчас, вместо него, по венам расползлась горечь, смешанная с долей облегчения.        Первый шаг сделан. Практически успешно.        Даня выпрямляется, зажимая мяч. Он не сказал ничего напоследок, запирая язык за сжатыми зубами. Лишь посмотрел сверху вниз тяжёлым взглядом, заставляющим увести свой куда-то в сторону, и развернулся, обратно входя в игру.        И все же, Руслан понятия не имеет, зачем остаётся. Как-никак, разумных мотивов, помимо эмоционального, необъяснимого желания, не возникло. Что именно сподвигло нарушить все жизненные ориентиры и сломать ту модель поведения, к которой всегда прибегал. Ведь даже чувства не смогли бы заставить пройти через такое количество почти что унижений и слома всех сдерживающих барьеров. Но пришлось перестать держать дистанцию. Наверное, впервые сделать осознанный шаг к ее сокращению. Проблема одна: с другой стороны идёт стремительное отдаление, все ещё движимое по инерции от того отталкивания. И препятствовать ему он не в силах. Скорее всего, никогда и не будет.        Каждая клеточка тела молит о том, чтобы уйти. Кричат с надрывом, захлёбываются слезами, надеются на использование последней возможности остаться собой. Продолжить существовать в такой привычной и безопасной реальности, где нужно только принимать. Со спокойной душой совершать ошибки, играть с чувствами, о которых ранее понятия не имел, принимать то, что разворачивается вокруг, не имея к этому никакого прямого отношения. В конце концов, вернуться к запретным установкам в голове, что отгораживали от слишком сильного восприятия происходящего вокруг. Вновь закрыть появившиеся щели и залатать повреждённые стены.        Не пытаться искать убивающего контакта, что выжигает на коже клеймо, как только происходит. Желанное настолько же, насколько и пугающе болезненное. Со всех ног бежать от проявления эмоций, чье наличие навсегда должно остаться тайной. Не давать другому человеку увидеть в глазах слабость и загнанность, которые и для самого себя признает с трудом.        Перестать делать исключения в выстроенных правилах. Слишком частые, чтобы не думать, что, возможно, прошлые нормы подверглись значительным изменениям без его согласия.        План действий не понятен. Сколько не думай, но закрепить его в сознании, доверху забитом тревогой, словно и не было прошлой готовности, не выходит. Ведь, в любом случае не будет следовать подготовленным пунктам. Это уже не просто отклонение, а закономерность всех их взаимоотношений. Слишком непредсказуема не только реакция Дани, но и своя собственная. Как уже выяснилось, тело и его действия иногда опережают рассудок. И происходят те вещи, на которые, в здравом уме, никогда бы не решился. Легче думать, что это не он. Вырвали личность и оставили без инструкций.        Рекомендаций рядом не оказалось и пришлось импровизировать. Неумело, с нескрываемой паникой, что заставляла голос дрожать, а язык заплетаться, выдавая не осмысленные слова, а набор чего-то, слабо напоминающего что-то адекватное. Повторять одно и тоже, неуверенно пытаясь распознать правильность донесенной мысли.        Но проблема одна: хорошим это не кончится уж точно. Разыгравшееся предчувствие сжимало ребра, заставляя ощущать усиленные удары сердца, рвущегося в горло. Все внутренности колошматило и дергало, стараясь одновременно и выплеснуть, и переварить имеющиеся чувства.        Но Руслан все ещё здесь, пока раздевалка постепенно пустеет. Видит, как прошедшие секунды приближают к обрыву, где высота, с которой придется спрыгнуть, находится под строжайшим секретом. Улавливает каждый вдох, что прерывается скрипом двери, доверяя все внимание почти неслышным звукам.        Хочет закончить все это как можно быстрее. Хочет оттянуть на неопределенный срок. Хочет уйти. Хочет провалиться под землю.        Хочет закончить начатое.        То, чего можно избежать, будь желание чуть сильнее, приближается слишком быстро. Подготовка, вроде как, основательная, но не настолько, чтобы не ощущать разрастающиеся сомнения. С уменьшением числа присутствующих людей, градус напряжения только растет. Но упершимся в противоположную стенку взглядом добровольно лишается возможности спастись. Насильно пригвождает себя к деревянной лавке, привязываясь неспособностью сопротивляться. Цепь, которой, по сути, не существует ни физически, ни ментально, слишком крепкая, чтобы пытаться вырваться.        Прекрасно знает, что Даня не уйдет. Не лишится такой привлекательной возможности. Останется до конца, чтобы послушать оправдания. Подтвердить существование промелькнувшего унижения. С огромной вероятностью пристыдит ещё сильнее, давая в полной мере ощутить не просто последствия, но и цену полученного опыта.        Оно не может продолжаться в том же темпе. Потому и соглашается на пытку.        Тихий скрип и хлопок отрезает любой возможный гул.        Неизбежное наконец случается. Ожидаемое на протяжении долгих дней, но слишком интенсивно воздействующее на не до конца подготовленное сознание. Они остаются одни. Исчезли отвлекающие звуки, что могли заглушить громкий стук сердца, пропал последний шанс на то, чтобы сбежать. Вокруг лишь воздух, что не может скрыть судорожность дыхания и спрятать от проскользнувшего взгляда.        Раньше это случалось периодически. Глупые переглядки, несущие за собой какую-то детскую обиду, перемешанную с раздражением. Сгущение атмосферы при нахождении в радиусе менее, чем десять метров. Внезапное желание сжать кулаки, лишь бы выдержать подкативший импульс, требующий действий. Слишком привычное, чтобы зацикливаться, несмотря на частое перекручивание в памяти вырванных моментов. Пусть и раздражающее, но никогда не ненавистное по-настоящему.        Скорее, наоборот. Именно эти временные промежутки ожидались больше всего. Секунды, в которых летало больше искр, чем за все прошлые часы. А уже позже и внутренняя теплота, что подсадила на иглу необходимости, делая зависимым не просто от чего-то мимолётного, но и от голоса, прикосновений, внимания.        Сейчас же нужно впиваться в выдавшийся момент. Возможно, окончательный. Возможно, начальный для чего-то, что может возникнуть. Но желательно готовиться к худшему. Потому и думать, что каждая пройденная секунда что-то вроде прощания с прошлым. Единственное возможное. Ради него и стоит ощущать ранее привычное присутствие, которого больше никогда не добьется.        И приемлемые слова находятся далеко не сразу. Дрожащее дыхание сбивало с мысли, ощущение чужого взгляда лишало возможности раскрыть рот даже для сбивчивых оправданий, что уж там говорить про остальное. Страх все испортить неправильно брошенной фразой вылился во внезапный тик, которому даже не стал препятствовать. Нет смысла. И так словно оголенный, отражая всю нервозность каждой клеточкой тела. По искусанным губам, расширенным зрачкам, скованным рукам сразу считывается вся невозможность воспринимать давление.        Только захочет ли Даня замечать такие явные знаки?        Руслан сидел на лавочке и нервно перебирал пальцы, устремив на них свой взгляд. Там так и не появилось внезапных подсказок, как бы внутренне не просил о исполнении этого чуда. Но вымещал звенящие в голове нервы хотя бы через такие мелкие действия, которые уже не мог контролировать. Все регулирование направлено на поддержку хоть чего-то, слабо напоминающего нормальный внешний вид.        Прекрасно знал, что Даня ждет, несмотря на так и не прерванное молчание. Не станет пытаться облегчить пытку. Потому и смиренность ни капли не удивительная, несмотря на общую отстраненность. Стоял у окна, отбивая кончиками пальцев по подоконнику какой-то глухой мотив. Тоже успокаивается или так открыто выражает свое недовольство? — Даня...        Скованное горло разжимается еле-еле, так и не избавляя от режущей уши хрипоты в голосе. Всякая напуская уверенность, что выручила ранее, на этот раз растворилась в концентрате чистого волнения. Потому тихое слово почти что застряло, не сумев вылететь за пределы губ. И пробилось только благодаря тому горькому отчаянию, с которым было произнесено.        И нет. Руслан так и не смог придумать, что ему сказать. Все заготовки рассыпались и он даже не пытался вновь собрать их во что-то цельное. Сейчас хотя бы выровнять дыхание — уже прекрасно. В голове до сих пор сплошная пустота, что разрывала своей бескрайностью и окутывала глаза дымкой неизвестности. И, возможно, лучше так и остаться неосведомленным, учитывая проступающие сквозь пелену силуэты. Вот только продолжать молчать было невозможно. Даже если мрачные образы окажутся реальны. Непозволительная роскошь, учитывая занимаемое положение и угрозу конца абсолютно всего.        Удалось немного выдохнуть. Припустить плечи и слегка ослабить хватку пальцев друг на друге. Не на половину и даже не на четверть, но сейчас любая самая малая часть ощущается дико важной. Вместе с движением губ в окружающее пространство вылилась небольшая часть испытываемого стресса, что облегчило внутреннее давление и дрожь, непроходящую, кажется, с начала этого дня.        Наконец смог подать признаки того, что в планы входило не просто молчаливое присутствие. Кто бы стал настолько париться только ради того, чтобы так и не произнести ни слова? И не важно: получит в ответ злость или раздражение. Результат один — реакция, которой, на этот раз, не получится избежать. А значит совершенная попытка, не смотря на испытываемую тревогу, не окажется провальной. — Ты... вообще, хочешь меня видеть..? — все также смотрел вниз, не в силах поднять глаза и задать вопрос в лицо. Знал ведь: как только увидит, расклеется окончательно.        Тишина в тот же миг ответила звоном в ушах. Сказанное повисло в воздухе, заставляя прижать язык к небу, лишь бы избавиться от возникшего горького привкуса. Жалеть начал ровно тогда, когда промелькнувшая мысль все-таки приобрела свою форму. Не только из-за того, что указал на свою потребность узнать отношение к себе. На это, пока что, плевать. Волнует то, что это оказалось слишком тупо. Почти что обвинение, произнесённое таким горьким тоном, что не ясно: добить или сжалиться. Словно и правда Даня виноват в том, что произошло в тот день. И разве этот вопрос стоил того, чтобы на протяжении долгого времени собирать последние оставшиеся силы, лишь бы наконец напрячь голосовые связки?        Но забрать сказанное назад не выйдет. Даня слышал, учитывая, как резко прекратился этот мерный стук пальцев о пластик подоконника.        Или ему уже мерещится?        Рука приподнялась и провела по лицу раскрытой ладонью. Пальцы слегка надавили на глаза, справляясь с тяжёлой усталостью и ярким желанием зажмуриться, лишь бы легче перенести ожидание ответа. — Не начинай, Руслан. — Даня выдохнул эти слова, словно они лежали в нем тяжёлым грузом и наконец нашли возможность вырваться. Голос ушел куда-то в сторону, словно окно привлекало намного больше, чем необходимость увлечься этой попыткой начать разговор. — Не надо.        Все ожидания сводились к грубости, злости, молчанию. Примитивному и самому логичному, учитывая все прошедшее. К чему угодно, что можно было бы расценить как желание не иметь больше ничего общего. Ведь это было бы логично и легко. Не нужно было бы расшифровывать эмоции. Только принять то, что смогло бы оправдать прошедшие дни убегания от проблемы.        Но услышанная усталость не просила «отвалить». Не пряталась за крепкими стенами холода и безразличия не только к чувствам, но и ко всей этой ситуации. Лишь надеялась получить пощады в этом непременно тяжёлом разговоре. Словно все в очередной раз разрывает так и не зажившие шрамы и остаётся только просить не делать этого. Оттянуть момент, когда каждая мысль станет реальной, а воспоминания о показанной уязвимости вновь заполнят голову.       И ранят куда-то глубже, чем в сердце. Задевают не только звучанием, но и простотой выбранных слов. Точно каждое из них вызывает возникновение дополнительной порции тяжести в груди. Даня скрывал свою внутреннюю боль, пытаясь бороться с ней привычным путем. Отстранением, избавлением из памяти. Так же, как и Руслан. Только иной способ, где главное оружие — показное равнодушие.        Горло сжимается, как и ослабевшие руки. Кончики пальцев впиваются в ладони в попытке проконтролировать власть, которую брал над его телом этот голос. Вокруг шеи затягивается удавка, что прерывает слова, которые так желали вырваться наружу. Они больше не работают. Не тогда, когда каждое оборачивается очередним порезом на теле. Глаза все ещё не могут подняться, а веки тяжелеют под влиянием полностью разбитого состояния. Все из-за страха увидеть, насколько сильно он ранил другого человека. Такого близкого и чужого одновременно.        И молчание, что повисло после этих слов, было куда более тяжёлым. Уже не было права верить в простую отстранённость. Ведь участие стало давить физически. Каждый следующий звук будет впиваться в кожу острыми ножами, которых было уже достаточно. И тишина стала общей для двоих. Подтверждающей, что уже вылитая наружу боль никогда не была односторонней. — Даня... — вновь повторяет имя, не в силах насытиться тогда, когда наконец появилась возможность. — Я до сих пор помню твой голос, то, как ты стоял в том коридоре. А ты... — голос срывается, предельно честно выдавая все часы, проведенные за прокручиванием одной и той же сцены. — будто и не было ничего.        И вновь звучит как обвинение. Но Руслан не мог ничего поделать с тем, что именно эти слова сорвались с языка. Так проще. Лучше уж так, чем окончательно закрыться, подчиняясь побежденным принципам.       Но нельзя продолжать ходить вокруг да около. Кто знает, сколько ещё секунд Даня отвёл ему? Через какое время терпение лопнет и не будет возможности сказать уже хоть что-то? Нельзя сжимать зубы, запрещая признаваться в самом главном. — Я больше не могу выносить того, как ты делаешь вид, что не замечаешь.        Все вокруг, казалось, замерло. Любое неосторожное действие разобьет внезапно ставший хрупким момент. Осколки полетят во все стороны, впиваясь в раскрытые уязвимости. Секунда. Вторая. Сглатывание слюны прозвучало слишком громко, как для образовавшейся тишины.        Даня резко обернулся. Пол скрипнул под ногами, выражая недовольство от неаккуратного движения. Сам он словно вник в смысл сказанного только тогда, когда оглушительная пустота отразила слова эхом, вновь заставляя уши обработать их. Только и понял, какое оружие было направлено на него. Не просто признание в чем-то, что касается только Руслана. Осознание и озвучивание, что он прикладывает усилия для поддержания защиты. Разоблачение, обернутое в скрывающую откровенность.        Шаги были быстрыми и не дали права даже на выдох. Пальцы, что впились в воротник и дёрнули вверх, сделали это не с целью задушить, а чтобы не сломаться под тяжестью выданных улик. — Блять... ты..!        Голос сорвался. Он точно не знал, что говорить. Точно не готовил реплики, не ожидая, что Руслан вообще когда-нибудь соизволит попытаться что-либо исправить. Брови нахмурились, сдвигаясь к переносице, под воздействием инстинктивного желания сорваться на злость. Резкое движение головой в сторону, будто он пытался сбросить подкативший спазм. — Ты хочешь выяснить, кому хуже?        Вопрос прозвучал скорее риторически. Не хочет. И Даня это знает. Вот только так и не совершил ни единой попытки вырваться. Сжатие горла, уже не просто на уровне ощущений, но и физическое, доставляло дискомфорт, от которого хотелось избавиться. Даже на чисто подсознательном уровне. Но, в итоге, вышло только смотреть широко раскрытыми глазами, видя напротив лицо в неприлично маленьком расстоянии от собственного.        А на нем зубы сжались так, что выступили мышцы челюсти. Взгляд направлен куда-то вниз, на пальцы, что точно побелели от напряжения. Горячее дыхание било куда-то в ключицу, пока сам Руслан не смел сделать ни вдоха. — Как я к тебе, блять, отношусь? Так и не понял? — руки переместились на плечи и обхватили их так, словно прямо сейчас начнут трясти, лишь бы не проговаривать слова вслух. — Две ебанные недели я убеждал себя, что все придумал. Что ты мне нахуй не сдался!        Слишком резкие слова оглушили их обоих. И от неожиданности, и от окончательного слома всех возникших барьеров. Несколько секунд потребовалось для переваривания.        И только в этой мимолетной тишине Руслан осознал: он не слышал Даниного дыхания. Ощущал его жгучее тепло, но никак не сам вдох или выдох. Но сейчас, в разрыве между словами, этот звук прозвучал слишком отчетливо. Настолько сдавленно и рвано, что расцарапал его собственные легкие попытками не развалиться. — И у меня, блять, не получилось.        Даня медлит. Веки вздрагивают, словно поднимать глаза равноценно пытке. Но впервые за это время он делает это. Впервые Руслан встречается с ними по-настоящему. И впервые жалеет об этом. Сердце вовсе перестало биться, предпочтя осознанию летальный исход. Он не был готов. Врал себе все эти недели, думая, что выдержит. Реальность оказалась больнее.        В них пропал весь напускной холод, все равнодушие, что сейчас кажется слишком фальшивым. Там было то, отчего в прошлый раз чуть не рассыпался на осколки. То, что тогда так безжалостно оттолкнул. То, от чего всегда сбегал.        Искренность. — Я люблю тебя.       Светлое признание окрашено такой болью, что звучит, как приговор всем страданиям Руслана. Слишком мелкие по сравнению с тем, что он видит сейчас. Слишком раздутые в сравнении с испытанием, которое прошел Даня.        Рот раскрылся, втягивая порцию воздуха. Он должен что-то сказать. Хочет. Но каждый вдох отсчитывал прошедшие секунды молчания. Слова рвали горло изнутри, умоляя о том, чтобы выйти наружу. Растворялись там же, имея ужасно маленькое значение для раскрытой боли. — И, как оказалось, это самое ужасное, что я когда-нибудь испытывал. — он сглатывает, а голос понижается до шёпота. — Потому что, сука, так и не прошло.        Пальцы медленно разжались, лишая плечи отрезвляющего давления. Шаг назад совершился, окрасившись тяжелым усилием. И ещё один. Ровно до того момента, пока ноги не уперлись в противоположную лавку у окна. Тогда уже и сел на нее, опуская голову, пока свет играл на ссутулившихся плечах.        Опустил голову, лишил возможности видеть нахмуренные брови и глаза, налитые не пустотой, а слишком огромным количеством чувств. Сам даже не взглянул на то, что происходит сейчас с Русланом, выжидая, каким образом показанная уязвимость обернется против него на этот раз.        Слова вновь и вновь прокручивались в голове, но мозг настойчиво блокировал их значение. Это не может быть правдой. Слишком несовместимо с реальностью, которую сам для себя и выстроил.        Смотрел на Даню, но картинка перед глазами не обрабатывалась, превращаясь в размытые пятна. Устремил взгляд в пол, лишь бы переизбыток чувств не вылился во что-то постыдное. Хотя, что может быть более ужасным, чем осознание, что все это время зацикливался на себе? Игнорировал любые мелькающие сигналы, предпочитая существовать в удобном положении. Не замечать, отталкивать, а после страдать.        Тот, кто так легко разрушил это все, не заслуживает прощения. Принять озвученные чувства значит взять ответственность за всю причиненную боль. Он не справится. Лучше не пытаться, чтобы не сделать хуже.        Сердце защемило в грудной клетке, настойчиво протестуя против очередного побега. Даже сокрытого в упаковку из заботы.        Прошлое бездействие возникает перед глазами. Спина Дани, что скрылась в дверном проеме, так и не обернувшись. Холодная стена, обжигающая лопатки.        Тогда Руслан ничего не сказал. И все равно… «Я люблю тебя»        Слова до сих пор висят в воздухе, так и не перебитые последующей фразой. Даня вновь сказал это первым. Как тогда, с гитарой, но уже без капли надежды. Со всей своей проклятой смелостью, которой у Руслана никогда не было.        Сделал это снова. А он?        Ничего не ответил. Ни тогда, ни сейчас. — Ну и? — Даня, видимо, и не верил в ответ. Поспешил скрыться за очередной порцией яда. — Мне ждать, когда ты снова свалишь?        Руслан все же приподнимает глаза. Тот сидит, так и не смотря в его сторону. Не требует чего-то, не давит. Просто ждет, готовый принять любой исход.               Даня думает, что он уйдет.        Но Руслан же хотел это услышать. Это «люблю», сказанное так прямо, чтобы он смог понять и поверить. Шел сюда, давился гордостью, произносил «пожалуйста» ради этого. Ради доказательство, что все это существовало не только в его голове.        Ради того, чтобы получить право остаться.        И вот он получил. А теперь сидит и придумывает причины, почему должен уйти.        Даня готов к этому. Но Руслан не имеет ни малейшего права заставлять его переживать это еще раз. Не имеет ни малейшего права заставлять себя переживать это ещё раз.        Воздух застревает где-то в горле. Рот раскрывается только чтобы выдохнуть. Но губы зашевелились без его участия.        И это тот раз, когда он благодарен телу за то, что оно ослушалось. — Я... думал, что мне плевать на людей.        Собственный голос звучит непривычно. Тихо и робко, словно каждое слово приходится отрывать от тела. Для продолжения уже нужно прикладывать усилия, ведь толчок был только для начала. Дальше справлялся сам. — Мне правда было плевать.        Сглатывает липкий комок, что встал поперек горла, настойчиво принуждая замолчать. Лишь бы такая горькая правда не оголила очередную слабость. Но не выйдет. Он уже начал. — А потом ты перестал смотреть на меня. И оказалось, что нет.        Замолкает только для того, чтобы увидеть, как плечи Дани, что слегка покачивались от вдохов и выдохов, замерли. Цепляется за реакцию, как за стимул дожимать. — Раньше я надеялся, что ты перестанешь подходить ко мне. А эти дни я боялся, что ты больше никогда не подойдёшь.        Брови изломались, пришлось подавить всхлип, что шел откуда-то изнутри. Руслан сверлил затылок Дани. Ему не хватало того, что он слушал. Ему было необходимо, чтобы тот поднял глаза. — Не дал мне и секунду подумать. — говорил через зубы, вновь вспоминая свой ступор, который привел к этому моменту. — Я так не умею.        Раскрытые раны вновь начали кровоточить, выпуская в голосе всю ощущаемую горечь. Слова рвались наружу, но горло сжалось так, что пришлось заставить себя сглотнуть, прежде, чем продолжить. — А теперь проходишь мимо и делаешь вид, что я — пустое место.        И либо его желания были услышаны, либо сам Даня что-то распознал в его словах, но тот всё-таки оторвался от собственных рук. Показал лицо со все теми же нахмуренными бровями и приоткрытыми губами, словно хотел возмутиться. Но нет. Руслан ему не даст. — А я дышать не могу. Ты, блять, заставил меня чувствовать.        В словах не было ни капли упрека. Он не мог бы возложить на Даню вину хоть за что-либо после всего произошедшего. Лишь то, что он правда ощущал. Пробил стены, растопил лёд и ворвался в сердце, напрочь сметая все существующие правила. — Показал, как это — просто быть рядом. А потом... — он не смог договорить, боясь, что в голосе отразится слишком многое. Лишь махнул рукой, обводя то, что находится между ними. Смотрел прямо в глаза, позволяя считывать всю уязвимость и открытость. — ...И мне хуево. И будет ещё сильнее, чем раньше... — губы поджимаются от одной только мысли об этом. — потому что знаю, что ты...        И вновь не смог. Слово застряло где-то между гортанью и зубами. Слишком много.        Он отдал Дане все, что ощущал. Произнес это самыми прямыми словами, на которые только был способен в этот момент. Раскрыл все слабые точки, чтобы встать с ним на один уровень. Тот, где не будет зачинщиков и жертв. Готов был свалить сразу же, как только ему скажут. Но сам не уйдет до тех пор, пока не увидит, что слова были услышаны. Что тот смог разгадать и без конкретных названий.        Даня должен понять, что Руслан любит.        Своей сломанной головой, израненной душой и холодными руками. Ведь тот склеил обломки, прежде чем Руслан снова разбился, уже без чьего либо участия. Залечил раны, до того, как Руслан нанес новые не только себе, но и ему. Приласкал своими тёплыми касаниями, не ожидая, что Руслан самостоятельно ампутирует внезапно согретую конечность.        И Даня молчал долго. Так долго, что Руслан, если честно, и перестал думать над тем, какой ответ получит. Лишь бы прекратилась эта бесконечная тишина. Смотрел, как пальцы на чужой руке медленно разжимаются, словно решение наконец принято. — Знаешь, Руслан... — его голос плоский, лишенный всякой интонации, словно все эмоции оставил в своем признании. — есть одна хуевая фраза: «я не буду тебя спасать».        Он, в ответ на это, мог лишь кивнуть, впитывая каждый произнесенный звук. Естественно, знал. Слишком хорошо помнил собственные слова и то, как они вписались в ту самую песню. И даже не пытался разгадать, почему Даня это сказал.        Потому что что-то внутреннее уже подсказывало. Ожидание было слишком долгим. За две недели простительно разучиться надеяться. И Даня возвращает ему его же слова, сказанные в порыве смущенного раздражения. — Так вот. Теперь и я не буду.        Даня медленно поднимается с лавки, опираясь руками на собственные бедра. В его глазах, направленных прямо, видно простое опустошение. Перегруз за сегодня максимальный. И Руслан не может выдержать этот взгляд дольше, чем несколько секунд, сознательно уводя свой куда-то вниз.        Он же слушал, не перебивал. А теперь... уходит? — Разбирайся со своим пиздецом сам.        Это правильно. Так и должно быть. Ровно тоже самое, как он оставил Даню, чтобы тот справлялся сам. Руслан получил то, чего заслуживал. То, что ожидал, приходя сегодня на физкультуру. Скорее, даже рассчитывал. Станет проще. Можно будет полностью стереть мелькающие внутри вспышки, зная, что они уж точно ни к чему не приведут. Принять это холодное отстранение, которое и не должно учитывать его чувства.        Но почему сердце сжимается до размера мелкого камушка, который только что безжалостно пнули? Почему острая, щемящая боль пронзает туда, где, по сути, раньше и не было ничего?        Даня уходит, делая тяжёлые шаги, что приближают его к двери. И снова перед глазами та же самая спина, только с другого ракурса. И плечи не напряжены, а просто опущены, словно не осталось сил ни на какие выяснения. А внутри разрастается что-то гораздо более горькое и жалкое. — Прости.        Руслан не смотрел, пока произносил, обращаясь к полу под ногами. Не знал, услышал ли Даня. Смог ли воспринять сдавленный шепот, вырвавшийся за секунду до того, как он нажал на ручку двери. Захочет ли вообще отвечать на это хоть что-то.        Ведь никакие извинения не будут стоить всего произошедшего.        Потому даже не надеялся получить ответ, внутренне смиряясь с тем, что удача, всё-таки, плюнула в лицо. Только перед этим провела через окольные пути, не давая встретиться с реальностью. Как бы не везло с обстоятельствами, на самого Даню и его решения он не повлияет никак. И если он так решил, то его не в праве останавливать. Даже если это слишком напоминает прошлое взаимодействие.        Должен был сказать это. Простое «прости», которое никогда не выразит всей той вины, что испытывал. Не сможет передать тех сожалений, что скопилось в груди. Но это самое последнее, на что вообще имел право тогда, когда до финала осталась доля секунды. Слово, что стало окончательным во всех их разрушенных отношениях.        Но Даня внезапно замирает. Его пальцы сжимают металлическую ручку, так и не раскрывая дверь. Поворачивает лицо и смотрит через плечо, встречаясь с Русланом глазами.        Уголок его губ дёргается, поджимаясь, пока брови усиленно стараются не поползти вверх. — Тебе нужно было время. — утверждает, вновь начиная разглядывать дверь, пока ноготь водит по ручке. Но главное, что в голосе нет опустошенности. Лишь усталость, что выразилась громким выдохом. — Хорошо. Теперь оно нужно мне.        И сразу же уходит, больше не желая успокаивать Руслана.        Ведь он как раз это и сделал. Не промолчал, не сказал отвалить. Предупредил, что ему нужно время.        И он умеет ждать. Все эти разы только и делал, что ждал. Пока кто-то другой подойдёт, заговорит.        Теперь же знает, что в конце его точно встретит Даня. Даже если время вновь начнет течь за пределами тела.