Соль и Уксус (Salt and Vinegar)

      Два часа спустя Грейвз осознает, что совершил ошибку.       Он совершал множество ошибок в своей жизни, но о большинстве из них он был способен забыть, двигаться дальше и продолжать жить, игнорируя все, что привело к этим ошибкам. Потому что в полевых условиях ты должен быть приспособлен к тому, чтобы смотреть вперед, а не назад.       Это не такая ошибка. Это та ошибка, которая тебя убивает, медленно, болезненно, потому что ты думал, что пары перчаток, нескольких спичек, протеиновых батончиков и вязанного одеяла будет достаточно для того, чтобы пережить ночь на Кавказе.       Первая проблема, это, очевидно, холод, с которым он ничего не может поделать. Поначалу он даже не осознает его из-за раненого запястья и того факта, что не может сделать слишком глубокий вдох, не поморщившись, благодаря ребрам, которые сломал, когда выбирался из машины. Это действительно… не самый лучший план, который у него когда-либо был. И чем больше Грейвз думает о том, как испортил совершенно нормальную машину, тем больше ему хочется врезать по чему-нибудь.       По Макарову, определенно.       Неоднократно.       Молотком.       “А знаете что, нахуй Россию,” громко говорит Грейвз, когда спотыкается и оказывается промокшим до нитки в луже. “Почему люди блять устраивали войны за эту чертову страну, кто ее вообще захотел?” Это даже не Россия, или, по крайне мере, это могла быть любая граничащая с ней страна, он все еще не полностью уверен насчет этого. Что уж точно гораздо больше беспокоит в ночных размышлениях в лесу, чем это было раньше. Ему просто нужно продолжать идти и найти дорогу. Убедить какого-нибудь хорошего человека с телефоном подвезти его. Позвонить Озу, договориться об отступлении, и черт возьми, отослать Прайсу и его придуркам красивую открытку с адресом маленького горного убежища Макарова и Конни, а затем смотреть, сделают ли капитан и его щенки что-то с этим.       Пусть считают это чертовым утешительным призом, за то, что так и не смогли добраться до Грейвза. Эта мысль подбадривает его настолько, что он ненадолго забывает о своей мокрой одежде и о том, как холодно становится. Но, в конце концов, он находит густую рощицу деревьев и кидает несколько веток в кучу. Засовывает свои перчатки в карманы пальто и безуспешно пытается зажечь огонь с помощью нескольких спичек. Они слишком влажные после падения с холма, да и древесина не сухая, как и листья, намокшие от недавнего снегопада.       К тому же, зажигалка не работает. Грейвз с отвращением шарит по своим карманам и осознает, что у него все еще при себе запонки Макарова. Он не думает, что должен был брать их с собой, так что он рад, что сделал это. Грейвз подумывает о том, чтобы закопать их в яме, как какой-нибудь больной домашний скот. Потому что у американца есть ощущение, что он не доберется до дома, чтобы носить их и гордиться тем, как сбежал из России – или где бы он сейчас не находился. Он должен мыслить позитивно. Что, как он считает, скорее бредово, чем позитивно, но что есть, то есть.       Сверху, в кронах деревьев, раздается шорох, опускается полная темнота. Слишком опасно продолжать идти, учитывая его ребра, запястье, и тот факт, что он может повторно травмировать порез на голове. Ему удается натаскать веток на самый унылый навес из всех, но он накрывает кучу листьев простыней с кровати и устраивается поудобнее, накидывая одеяло – грязное и всё в листьях и ветках, после его небольшого валяния на земле – на плечи и голову. Он не может быть так далеко от дороги, ведь помнит большую часть пути от дома, где его держали.       Грейвз щелкает зажигалкой, снова и снова, чувствует, как колёсико врезается в большой палец. Сигареты, с которыми он убегал, все еще при нем, но одна пачка промокла насквозь, а вот вторая была в порядке. Он прибережет их на дорогу домой.       За его шалашом из веток и листьев слышится какое-то движение в темноте, и ему кажется, что он слышит вой.       Волосы у Грейвза на затылке встают дыбом от инстинктивного страха. Поскольку у него проблемы с головой – очевидно, физические и ментальные – это, по крайне мере немного, согревает его, просто посмотрите на это, это же чертов плюс от его ебаного мышления сабмиссива! Но затем он слышит хруст ветки, который отдается эхом вокруг него так громко, что больше походит на выстрел.       Наступившую тишину снова нарушает вой. В этот раз он ближе.       Грейвз в приступе полного безумия и фрустрации открывает рот и воет в ответ. Затем лает, рычит и хихикает, как гиена. “Да пошли вы все нахуй, на самом деле, гребаный снег и холод, и Россия, или что это там за страна, и волки, и медведи, и взрывающиеся машины, и террористы, и все остальное, отвалите нахуй! Никто не закопает меня в чертову землю, до тех пор, пока я не буду полностью готов к этому, как вы думаете, почему я дал себе это чертово имя?”       Это заставляет его чувствовать себя лучше, хотя бы потому что он больше не слышит завываний и странных щелкающих звуков. Но ему снова холодно, особенно потому, что его вспышка гнева проходит, и он начинает дрожать через несколько минут. Грейвз не хочет умирать здесь, но он слышал, что это не так уж плохо, сдаться судьбе. Ты цепенеешь, а потом просто засыпаешь. Это не как пуля, внезапная, слишком быстрая и не оставляющая времени для побега. Или пытка, и это – верно, вот от чего он бежал. Не похоже, что это сработало, он, возможно, предпочел бы вырывание ногтей или пытки водой, чем – на самом деле, почти одно и тоже, просто осуществляется разными путями. Черт возьми.       Его большой палец кровоточит от того, как много раз он крутит колесико зажигалки. Бинты на костяшках пальцев, наложенные сегодня утром, промокли и перепачкались, так что Грейвз срывает их и немного разминает пальцы, прежде чем снова надеть перчатки. Зажигалка по-прежнему не работает, но он патологически не способен прекратить свои попытки заставить ее зажечься.       Час спустя, он решает, что оставаться здесь – не самая умная идея, даже если вокруг настолько темно, что он почти ничего не видит. Достаточно облачно, из-за чего лунный свет едва пробивается сквозь ветви, но это помогает ему видеть хоть что-то. Грейвз потеет, что странно, но у него нет времени беспокоиться об этом, ему нужно продолжать идти.       Оказывается, легче думать о решении проблемы, чем решать ее, хотя, неважно насколько американец осторожен, он не может быть уверен, правильным ли путем он вообще идет – у него нет идеи кроме как идти вниз – и он снова спотыкается о корень и едва успевает удержать равновесие, прежде чем упасть на дерево… удерживает равновесие он своей левой рукой, что посылает боль по всему запястью.       “Отлично,” шепчет Грейвз, прижимая свое ноющее запястье к груди, пока боль волнами проходит сквозь него. Это так больно, что его подташнивает. Ему приходится сделать несколько медленных, глубоких вдохов, пока он не перестает чувствовать, что его вот-вот вырвет. “В какую же передрягу мы попали, старина.” Он смеется, задаваясь вопросом, не сидит ли он все еще в том шалаше, замерзая насмерть. Эта мысль так сильно беспокоит Грейвза, что он слегка ударяет по своему больному запястью, чтобы убедиться что он не – агась, да, нет, он в сознании, черт возьми, ай.       Грейвз думает о Луизиане, маленьком прибрежном городке, в котором он вырос. Жарком и липком лете, с влажным воздухом, плотным, как мокрое одеяло. Сейчас он был бы не против этого, и, может быть, тарелочки гумбо. Впервые он думает о Лас-Альмасе, о том, как тамошний воздух заставлял его вспоминать о доме. О том едва сдерживаемом гневе, воспоминаниях, как он был ребенком, отец которого больше заботился о наркотиках и трахе, чем о том, чтобы на столе был ужин или квартплата была оплачена.       Это не детство Филиппа Грейвза, по крайне мере не то, что он создал, когда решил поменять свое имя. Когда кто-то спрашивает, он говорит, что родился в Остине. Всем нравится Остин. В его протяжном произношении легко услышать техасский акцент. Это позволяет легко придумать историю о родителях, которые работали в Калифорнийском университете, о ROTC в его старшей школе, и об обычном подростковом опыте, который разделяет девяносто процентов новобранцев, приехавших на Пэррис-Айленд. Свое настоящее детство Грейвз оставил позади, вместе с именем, которое ему не принадлежит. Не стоит даже думать об этом, если он больше не тот человек, так как это больше не его история.       Поэтому он не думает. Он потратил всю свою сознательною жизнь на то, чтобы убедиться в этом.       Но он все же думал об этом, в Лас-Альмасе, разве нет? Думал о доме, о том как снова и снова хлопает сетчатая дверь трейлера. О горячем асфальте, на который он ступал босыми ногами, о мухах, жужжащих во влажном воздухе, о запахе реки после дождя. Острая еда, дети, плачущие слишком громко, кричащие родители. Вопли. Споры. Выстрелы и сломанные бутылки. Ага, это было больше похоже на его детство, чем гребаный пригород Техаса.       И дело было не в том, что он был причиной тех криков в Лас-Альмасе. Грейвз ненавидел то, каким диким и неконтролируемым он чувствовал себя там, под бесконечной моросью и запахом земли после дождя. Это заставляло его ощущать себя одним из тех ублюдков, которые, съежившись, закрывают свою голову руками. Его отец и братья отца – лузеры – постоянно заявлялись в трейлер, или любой другой дешевый дом, который снимал отец, в поисках денег и наркоты. Грейвз – миниатюрный и юный, с именем, которое он не хотел уносить с собой во взрослую жизнь, и беспокойным гневом, который преследует его даже сейчас – съеживался в ванной, прикрыв глаза рукой и закусив губу, чтобы не издавать ни звука.       Именно в один из таких случаем он решил присоединиться к морпехам. В его представлении люди были двух типов – те кто у кого пушки, и те, кто прятался в душе в ванной комнате, пытаясь не издавать ни звука. Ему не нравилось относиться ко второму типу, так что это означало, что он должен быть первым типом. В конце концов, это и помогло ему выбраться оттуда, и ничего другое.       Он задается вопросом, почему он вообще думает обо всем этом дерьме сейчас – может быть потому что это правда, то, что говорят о том, как жизнь проноситься у тебя перед глазами, когда ты собираешься умереть, но у него была куча воспоминаний, которые были намного лучше и которые он бы предпочел мыслям о своем дерьмовом детстве. И он, также, не собирается сидеть здесь и делать вид, что сожалеет о дерьме, которое делал – он может умереть, но не собирается делать этого, будучи лжецом.       Так холодно, что у него болит лицо, от ветра щиплет глаза, и каждый инстинкт в его теле хочет, чтобы он сдался. Грейвз знает, что это худшее из того, что он может сделать прямо сейчас. Поэтому он не делает этого, движимый упрямством и злобой, как и обычно. Он идет вперед, хотя в основном это спотыкание о ветки и попытки не упасть в овраг.       Он бормочет о том как все ужасны, когда слышит слабый звук – сначала ему кажется, что это может быть вода, но затем, со скачком адреналина, он осознает, что это не вода… Это машина! Он нашел эту гребаную дорогу.       “Ну, черт возьми, да!” кричит Грейвз, и это лучшие слова для описания ситуации. Это дает Грейвзу слабый, но решительный толчок в концепции его собственной охуительности, что заставляет американца, очень медленно, но осторожно, направиться прямо по направлению к звуку. Он без понятия как долго он был здесь, время ощущалось расплывчато и изменчиво, холод замедлял его реакции и его обычно быстрый мозг был как патока. Вероятно поэтому его реакция на луч фонарика заключалась в том, чтобы просто застыть, как идиот, вместо того чтобы бежать.       Кто блять мог прийти за мной? Этот ублюдок оставил мне машину.       “Грейвз,” говорит Тот Самый Ублюдок, находясь слишком уж близко к месту расположения Грейвза, чтобы это было комфортно. “Я знаю, что ты здесь”       Иди. Нахуй. Грейвз остается на том же месте, без какого либо укрытия, и дрожит. Пока что он может видеть лишь пятно света, и это, должно быть, Макаров и его фонарик. Дорога находится слева от Грейвза. Он врезался машиной в дерево не для того, чтобы его затащили обратно в его относительно удобную, но чересчур скучную тюрьму. Так что единственный вариант – это добраться до дороги и… сбежать.       Затем он слышит еще один звук, и это рычание.       “Грейвз,” снова зовёт Макаров. “Давай решим все по-хорошему.”       Грейвзу приходится закусить губу, лишь бы удержаться от того, чтобы сказать что-то по типу: «ты террорист, а я знаю так много людей, которые хотят убить меня, что они могли бы создать групповой чат».       Грейвз запутывается в зарослях ежевики, которые покрыты шипами, потому что все в этой гребаной стране – что бы это ни было – было призвано раздражать, причинять ему боль или убить его. Он почти добрался до дороги, да и из американца неплохой бегун, даже если уже может сказать, что дышать будет чертовски тяжело и больно, учитывая его сломанные ребра. Макаров сломает еще больше, если американец не сбежит от него, поэтому придется бежать.       Он слышит лай. Макаров притащил с собой собаку? Где псы были до этого? Грейвз стискивает зубы и идет, аккуратно, аккуратно. Он может видеть дорогу, возможно, за одной линией деревьев, а точнее намек на темный асфальт в лунном свете. И он знает, что у него ничего не получится. Фонарик Макарова находится слишком близко, и он, похоже, отпускает собаку с поводка. Потому что что-то бежит прямо к Грейвзу, листья и палки хрустят под лапами, которые подбираются ближе и ближе.       “Дос-блять-видания,” бормочет Грейвз, и убегает. Пас на четвертую базу, игра продолжается, поехали черт возьми –       Следующие двенадцать секунд не слишком приятные. Первые три все идет хорошо – он бежит и не падает, что является последней победой для него на сегодня. Затем, раздается рычащий звук, и Грейвз может слышать, как Макаров по-настоящему смеется, громко и четко, что, каким-то образом, бесит больше всего. Его фонарик освещает американца во всей его красе как раз в тот момент, когда собака сбивает Грейвза с ног в сантиметрах тридцати от дороги.       Пес – пиздец страшный, куча зубов, рычит и пускает слюни на американца. Грейвз поднимает руки, чтобы защитить лицо и шею. А еще, он, как бы, запутался в одеяле, что означает, что это абсолютно унизительный момент как в профессиональном, так и в личном плане. Пёс однако, не кусается, он как бы нависает над Грейвзом, упираясь своими массивными лапами ему в грудь, и лает, как будто хочет выпендрится. Грейвз видит ботинки Макарова, но не может толком разглядеть его лица из-за света фонарика.       “Милый пёсик,” выпаливает Грейвз, каждое его слово полно яда. “Как зовут?”       “Иван,” отвечает Макаров, и резко свистит. Пёс издает тихий радостный звук и отходит, чтобы сесть у ног террориста.       “Иван? Вау. Оригинально.”       “Действительно?” Макаров опускается на корточки рядом, а Грейвз садится, прикрывая глаза рукой, так как свет фонарика больно бьет по ним. “Ты ранен?”       “Не, это была довольно приятная прогулка, какого хрена тебя это волнует, ты же собираешься пытать меня!”       “Пытки не так приятны, если ты в слишком скверном состоянии, для того чтобы оценить их,” говорит Макаров. Он все еще звучит довольным.       “В этом и смысл пыток, мудак.”       “Мм-м. Ты, на случай, если ты еще не понял, бежал прямо к моей машине.” Лицо Макарова по большей части скрыто тенью, но Грейвз может разглядеть легкую полуулыбку на лице русского, когда тот протягивает руку и запутывается пальцами в одеяле. “Там же был водонепроницаемый спальный мешок, в той же комнате где и одеяло, ты его не заметил?”       Грейвз, в порыве досады, хлопает того по руке, как будто они малыши, дерущиеся из-за игрушки. “Правда ли он был водонепроницаемым, или ты наполнил его пауками или какой-то еще хренью? И, эй, Влад, если ты хочешь, чтобы я убрался отсюда, просто дай мне ключи и я умча спущусь с этого холма, а вы, с Иваном, сможете прогуляться обратно до вашего лагеря террористов."       “Я уже давал тебе машину. Ты съехал на ней с горы.” Наступает пауза, а затем Макаров говорит, “Я хотел посмотреть, действительно ли ты умнее, чем кажешься.”       “Это была ловушка, а не тест,” огрызается Грейвз, вставая на ноги вместе с Макаровым, не желая смотреть на него снизу вверх. Одного преклонения для него было достаточно, спасибо.       Макаров выглядит безупречно собранным, что раздражает. Стоит там, смеется над Грейвзом, в этой темной и теплой на вид одежде, и не похоже, что у него сломаны ребра или растянуто запястье. И этот издевательский смех, который американец точно мог выдержать. Или нет, он бы разозлился, но еще хуже было знать, что Макаров просто искренне потешается над ним.       Оглядываясь назад, было довольно глупо, пытаться ударить парня, у которого определенно есть несколько видов оружия и собака-убийца, преданно реагирующая на команды, но Грейвз все равно делает это. Костяшки пальцев на его правой руке в синяках, но да ладно. Если бы он мог просто сломать нос Макарова, он бы почувствовал себя намного лучше во всей этой ситуации. По крайней мере на пять или шесть минут.       Макаров бросает что-то на русском, явно удивленный, но он бывший спецназовец и такой же солдат, как и Грейвз, поэтому быстро приходит в себя. Макаров хватает Грейвза за плечо, что-то рыча и снова швыряя американца на твердую землю. Прямо на ветки, вот ублюдок. Это выбивает из Грейвза дух, он пытается подняться снова – но не может. Не из-за Ивана-Слюнтяйчика, а потому что Макаров наступает ботинком на горло Грейвза и давит достаточно сильно, чтобы тот не мог и вздохнуть.       “Сделаешь это снова и я позволю Ивану сожрать тебя живьем,” рычит Макаров, и, ну, по крайней мере, в его голосе больше нет веселья. Миссия, блять, выполнена, типо того. Одна из – гораздо большего количества. Ему хватит и этого.       Грейвзу не хватает дыхания, чтобы ответить, а Макаров, по-видимому, воодушевлен собственным диалогом, как мило с его стороны. “Сейчас ты проследуешь за мной к машине, и если ты попытаешься снова поднять на меня руку, то поймешь, почему я заслужил свое место в списке Интерпола, да?       Макаров обычно не переходит на русский в конце подобных предложений. Он, должно быть, зол. Грейвз улыбается. Отлично.       Он прекращает улыбаться, когда Макаров снова начинает говорить. “Или, я просто убью тебя. Одна пуля и отсутствие времени на страх. Мы оба знаем, что тебе бы это не понравилось.”       Ну, теперь Макаров тот, кто улыбается ему сверху вниз, и террорист так грациозно слегка приподнимает свой ботинок, чтобы Грейвз смог ответить. “Не понравилась бы пуля? Смерть? Ага, очевидно.”        “Мы оба понимает, что это не то, что я имел в виду, но продолжай изображать дурака, если тебе это так нравится. Это у тебя получается лучше, чем побег.” Макаров снова увеличивает давление ботинка, не настолько, чтобы заставить американца давиться, но достаточно, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. Голос Макарова внезапно наполняется его особым доминированием, которое заставляет Грейвза подумать об одной единственной ослепительно-белой лампочке, висящей над стулом в звуконепроницаемой комнате, или об острых орудиях для пыток, разложенных на подносе, и только и ждущих того, чтобы вонзиться в кожу. Чистое устрашение в русском акценте.       “Ты только что сказал, что это была ловушка,” замечает Грейвз, не в силах держать свой гребаный рот на замке.       “Это сказал ты, не я. Ты будешь хорошо себя вести, Грейвз?”       “Нет? Ни за что, но я могу очень красиво притворяться, если ты хочешь, Влад”       Наступает долгая пауза, перед тем как Макаров снова начинает говорить, используя голос, который, почему-то, более холоден чем ночной воздух, земля под Грейвзом и начинающий падать снег, конечно же. “Ты далеко не такой хороший лжец, каким себя считаешь, ковбой.”       Грейз по-настоящему ненавидит его. Американец лежит здесь, с синяками и растянутыми связками, подобие человека, с поднятыми руками. “Ох, нет, я так чертовски оскорблен, что террорист не считает меня хорошим лжецом.” На самом деле, он, вроде как, и правда оскорблен.       Давление ботинка усиливается. Грейвз взбешен, замёрз, испытывает боль и возбужден, что, по-видимому, стало для него новой нормой. Пёс Иван – немецкий дог, или доберман, ну один из тех здоровяков, которые становятся высотой с человека, если встают на задние лапы, – сидит рядом с Макаровым.       “Я бы поостерегся разбрасываться подобными словами так, будто это что-то не близкое тебе.” Макаров давит сильнее, и Грейвз задыхается, его руки тянутся к чужой лодыжке – но Макаров ослабляет давление, прежде чем американец мог бы как следует ухватиться. Поэтому Грейвз отпускает руки. “Если ты думаешь, что не убиваешь местных жителей, выполняя военные приказы от ваших дворняг-империалистов, разжигающих войну –”       “Какая ирония в том, что это говоришь ты,” перебивает Грейвз, хмурясь и ударяя по ботинку Макарова, когда тот снова надавливает на горло американца носком своего ботинка.       “Возможно нам следует вернуться в Лас-Альмас и узнать, чем ты там занимался?”       “Нет спасибо. Одного раза было достаточно. Я не вернусь в Мексику, если речь не идет о пляже и маргарите,” выдавливает Грейвз, свирепо глядя на него. “Я не чертов предатель, Макаров.”       “Как и я. Но ты удивился бы, узнав, как тебя называют они, правительство, когда ты играешь по собственным правилам, а не по их.”       “Избавь меня от социально-политических комментариев,” растягивает слова Грейвз, не в силах смотреть на Макарова – у него был ужаснейший день, и доминирование Макарова душит едва ли не сильнее ботинка у горла Грейвза “Может быть, перефразирую твой вопрос, я ни дня в своей жизни не вёл себя хорошо, и чертовски уверен, что не начну сейчас."       Макаров вздыхает и убирает ботинок с шеи американца. Затем, к абсолютному удивлению и шоку Грейвза – русский протягивает ему одну руку в перчатке. “Умный человек находит себе союзников там, где может их найти.”       “Ты разыскиваемый террорист, товарищ,” говорит Грейвз, садясь, не совсем уверенный в том, должен ли он взять Макарова за руку или нет. Он хочет встать, конечно, но просто не уверен, стоит ли этого того, чтобы не споткнуться, или, возможно, не упасть лицом в грязь, в каком бы то ни было смысле.       Макаров смеется, также холодно, как и снежинки, которые начинают покрывать его темное шерстяное пальто “Как и ты, уже около двух часов.”