Соль и Уксус (Salt and Vinegar)

      Грейвз молчит на обратном пути. Он не уверен, о чем и думать.       Макаров мало что объясняет, но дает Грейвзу бутылку с водой и термос с горячим кофе, который не похож на густую и зернистую бурду, ну хоть что-то. Макаров за рулем, это что-то новенькое. Собака сидит между сидениями так, будто это семейная поездка в парк, и тихо дышит, оскалив зубы, будто бы улыбке.       “Могу я просто спросить,” начинает Грейвз, тайком направляя обогреватель на свое лицо. На нем был более теплый свитер, а порванное одеяло лежало на заднем сидении машины – Макаров не хотел мусорить, что, в каком-то смысле смешно, учитывая все обстоятельства. “Какого хрена ты это сделал? Оставил машину, фальшивую информацию.” Он надеется, что информация была фальшивой. Той папки с файлами больше нет.       “Я объясню, но на самом деле мне просто было любопытно.” Профиль Макарова выглядит суровым, заостренным, и Грейвз ерзает на сиденье, думая о тех словах – как и ты, уже около двух часов – а после выбрасывает их из головы. “Из тех ли ты, кто воспользуется возможностью.”       “Э-э, какой заключенный не возьмет ключи от машины и не выйдет через незапертую парадную дверь, Макаров?”       Макаров тихо цокает языком, руки в перчатках поворачивают руль, когда он выезжает на гравийный участок дороги. Грейвз также может видеть свет в доме на холме, и его слегка бесит то, как недалеко на самом деле ему удалось уйти. “Ты не так произносишь мое имя.”       “Вот в чем дело, меня это не волнует”        “А должно начать волновать, Грейвз” говорит Макаров, с не такой уж плохой попыткой в южный американский акцент. Он произносит имя Грейвза как Грей-вэй-зе, гнусавым тоном, который сразу дает понять, что Макаров издевается над ним.       Это отражает личность Макарова сильнее, чем Грейвз когда-либо видел до этого. Он и не думал, что у Макарова она есть, за исключением монологов, ракет, и, может быть, сигарет. Он так удивлен, что даже не может придумать остроумную колкость в качестве возражения.       “Правильно будет Макх-ар-ов,” говорит Макаров. “И мое имя Владимир, никто не зовет меня Влад. Ты говоришь это так, будто думаешь, что я из фильма про вампиров.”       “Если тебе так угодно” это все что Говорит Грейвз, но это уже что-то.       “Знаешь, я говорю на шести языках,” говорит Макаров, останавливаясь перед домом. Грейвз старается чувствовать себя грустно от возвращения сюда, но если другим вариантом было замерзнуть насмерть в лесу, может быть, он не так уж и сильно расстроен по этому поводу.       Пёс издает тихий гав и просовывает голову между сидениями. Грейвз настороженно смотрит на него. “Если я поглажу пса, он откусит мне руку?”       “Нет, если я не скажу ему сделать этого.”       Русский заглушил машину. Грейвз рассматривает профиль Макарова, едва видимый из-за собаки, которая теперь, когда не сбивает американца с ног, кажется, полна решимости уткнуться своим мокрым носом в лицо Грейвза. Грейвз, несмотря на то, что час назад он думал, что эта псина разорвет ему горло, протягивает руку и гладит собаку по голове.       Пёс пытается пролезть между сидениями. Макаров говорит, “Ваня, нет!”       “Ты сказал, что его зовут Иван.”       Макаров смотрит на него. Вздыхает. “Да, краткая форма имени Иван – это Ваня.”       “А твоя не Влад?”       “Нет.” Макаров открывает дверь машины. Пёс выскакивает за ним. Он не объясняет какая краткая форма от имени Владимир, но да ладно. Не то чтобы Грейвза это так сильно волновало.       Грейвз, усталый и вялый, его мышцы нестерпимо болят, когда он выбирается из машины, при этом значительно медленнее собаки. “Просто нахера ты хотел, чтобы я съехал с горы.”       “Я думал, что ты будешь придерживаться дороги, как нормальный человек.” Отвечает Макаров. “Почему ты не сделал этого?”       Грейвз смотрит прямо в темные глаза Макарова и говорит, без малейшей дрожи в выражении лица, “Казалось, так будет быстрее”       Макаров улыбается, не совсем приятно, что-то вроде его того же известного злобного изгиба его рта, но впервые Грейвз, вроде как, чувствует, что смеются вместе с ним, а не над ним.       Вернувшись в дом, он удивляется, что в нем нет вооруженных винтовками охранником, но с другой стороны, какую вообще угрозу Грейвз представляет в данный момент? Он удивляется снова, когда Макаров говорит “За мной,” и мотает головой в стороны лестницы, ведущей в его спальню.       Грейвз не спорит, даже если подумывает об этом одну или две секунды. Его тело инстинктивно отвечает на доминирование и военную команду, да и он слишком устал, чтобы бороться, поэтому просто поднимается по лестнице. Он не уверен, что еще делать. В какой-то момент он засовывает пальцы в карман и нащупывает запонки, и зажигалку, которая так и не заработала.       Зажигалка. Грейвз, прищурившись, смотрит Макарову в спину, когда следует за ним в спальню. “Устройство слежения. Оно было в зажигалке, не так ли?”       Макаров снимает свою шляпу, перчатки, и это длинное темное пальто, бросая это все на кровать. “Что?”       “Было ли отслеживающие устройство внутри зажигалки,” повторяет Грейвз, доставая ее из кармана. Он бросает зажигалку Макарову, который ловко ловит ее.       Он щелкает ею несколько раз, но безрезультатно. “Она пустая. Зачем ты ее вообще взял?”       Грейвз смеется. Он не хотел этого делать, но ничего не смог сдержаться. Это начинается как своего рода насмешливое фырканье, перерастающие в невеселый смешок, а затем в настоящий смех. Наверное. Это звучит так, будто Грейвз смеется, но он уверен, что не чувствует веселья       “Не знаю,” с трудом произносит он, затем лезет в карман и вытаскивает запонки. “А что насчет них?”       “Они мои,” отвечает Макаров, оглядываясь через плечо на прикроватный столик. “Это просто запонки.”       “Волчья голова, очень провокационно,” говорит Грейвз, и его слова звучат так, будто он пьян. Он бросает запонки и они падают на кровать. “Какого хрена я здесь делаю?”       “Ты, вероятно, ранен. Ты въехал на машине в дерево.”       “Как ты – отслеживающее устройство было в машине или что? В одеяле?”        Макаров протягивает руку и трёт переносицу. “Тут только одна дорога и лес, зачем мне устройство слежения?”       Грейвз, который на самом деле не знает, в какой стране они находятся, решает, что для его же эго будет лучше не отвечать. Особенно когда Макаров внезапно оказывается рядом с ним, пристально глядя на Грейвза своими темными глазами. И на этот раз от русского исходит не столько злоба, сколько команда, что отличается даже от того доминирования, которое он до этого использовал на Грейвзе.       Он говорит с Грейвзом так, будто тот солдат под его командованием, а не пленник. Грейвз видит разницу только когда Макаров перестает стрелять своим доминированием как пулями. Понимание этой разницы сразу же заставляет его задуматься о том, почему он вообще думает об этом. Может быть это просто для того чтобы заебать его, или есть и другая причина. Он одинаково ненавидит оба этих варианта.       “Я не собираюсь к тебе присоединяться, ты же это понимаешь, да?” спрашивает Грейвз, когда Макаров – без разрешения и в какой-то небрежно властной манере, которая буквально кричит «Я доминант которому никогда не приходилось сдерживаться, живите с этим» – протягивает руку и нежно прижимает голые пальцы к животу и груди Грейвза. “Что за –” Он шипит из-за пальцев Макарова, которые находят одно из его сломанных ребер. “Эй! Какого черта? Да-да, я сделал так, чтобы тебе было довольно просто пытать меня, но ты сказал, что будешь делать это завтра.” Он ненавидит, что его голос звучит как скулёж. Но черт возьми.       “Будь тише.” Макаров даже не смотрит на него, продолжая нежно водить пальцами по груди и животу Грейвза, отмечая, когда тот шипит. “Я перевяжу их. Ты ранен где-то еще?”       Грейвз настолько выбит из колеи, что просто поднимает левое запястье. “Растянул его, но это все. Думаю, мне повезло.”       Макаров говорит: “Сможешь помыться без перевязки? Будет лучше, если сможешь.”       Грейвзу приходится сглотнуть дважды, прежде чем он может заговорить. Неужели та машина взорвалась и выбросила его в какую-то параллельную реальность? В которой Владимир Макаров, разыскиваемый преступник, внезапно стал парамедиком? Грейвз задается вопросом, так ли чувствовали себя Алехандро, Соуп и Призрак в Лас-Альмасе, когда американец "взял управление на себя". К счастью, у него хотя бы нет этой глупой улыбки на лице, которая была у Соупа. “Зачем ты делаешь это?”       Глаза Макарова сужаются, и Грейвз вздрагивает, потому что, хотя тот и не пытается напугать американца до смерти, это не значит, что Макаров совсем не страшен. Он пугает, даже когда добродушен и ведет себя так, будто он начальник Грейвза, а не его похититель. “Я расскажу тебе завтра. Ты же знаешь поговорку: враг моего врага – мой друг?”       “Ага, я слышал эти строчки по крайне мере в шести видеоиграх, в которые мои тени блять всегда играют в штабе, а что?” Грейвз снимает свою рубашку, ощущая теплый воздух на своей все еще ледяной коже, даже от этого у него болят ребра и запястье. “У нас есть общий враг?”       “Теперь есть,” отвечает Макаров. Он кивает в сторону душа. “Иди. То что я не убиваю тебя, не означает, что ты мне сильно нравишься или то что я хочу слушать твою болтовню. А еще с тебя, прямо на мой пол, валится куча веток и листьев.”       “Я не – иди нахуй, товарищ, иди –” Грейвз останавливается его голову посещает мысль. “Это Прайс?” Он знает, что Прайс ненавидит его на всех возможных уровнях, но Грейвза ненавидит половина вооруженных сил США, несмотря на то, что они до сих пор работают с ним. Они просто ублюдки, а не враги. Во всяком случае, так он всегда думал о Прайсе. Грейвз не думает, что Макаров разделяет эту конкретную точку зрения.       Глаза Макарова опасно сверкают, и теперь, когда он рявкает, в его тоне слышится доминирование и команда, “Душ, Грейвз.”       Грейвз принимает душ, пытаясь не думать о том, как он выполняет приказы Макарова и пользуется его душем. Не то чтобы он кардинально отличался от того, которым пользовался Грейвз. Но этот принадлежит Макарову, и он не уверен, почему это так важно, но да. Это ощущается как что-то важное, но Грейвз настолько измотан, что сложно сказать, что он чувствует в данный момент. Бутылки в душе все на русском, но ему плевать, он берет первую попавшуюся и выливает половину содержимого себе на голову.       Он постепенно повышает температуру в душе, до тех пор, пока вода не становится настолько горячей, что начинает обжигать. Беглая попытка Грейвза оценить свои травмы приводит его к мысли: «Я чертов идиот, зачем я съехал на машине с горы и врезался прямо в дерево». Он весь в царапинах. У него болят запястье и ребра, на голени синяк, и еще один на бедре, на котором также ужасный порез, должно быть оставшийся от того гребаного куста с шипами. На лице Грейвза тоже были порезы, рана на его голове слегка кровоточила, окрашивала воду в малиновый цвет, волосы слиплись.       Грейвз моется, как может, горячая вода вызывает у него смертельную усталость, которая разрушает его инстинкт самосохранения. Или, может быть, это, чем бы это ни было, лишь странный вид недомогания – у него недостаточно информации, чтобы знать, что происходит, и он ненавидит это. Но поделать Грейвз ничего не может, пока Макаров не решит наконец поделиться информацией, которая у него есть. Пока американец не поймет в чем дело, он мало что сможет сделать. И Грейвз ненавидит это, правда, но в то же время он так устал, что не уверен, что сможет сильно переживать, пока не выспится и не съест что-нибудь. Позаботьтесь о теле, и мозг подтянется, или как там.       Пока Грейвз моет голову, то слышит как кто-то входит в ванную, но когда он оборачивается, то видит лишь небольшую стопочку одежды на тумбочке у раковины. Зубной щетки Макарова нигде нет. Американец невольно ухмыляется. Он все еще не сожалеет о том маленьким незрелом жесте.       Одежды не так уж много, просто пара трусов-боксеров и простые темно-синие спортивные штаны, без рубашки – он возвращается в комнату. Там Макаров, держащий рулон медицинских бинтов и одетый повседневнее, чем Грейвз его когда-либо видел. На нем обычная пара черных штанов и простая белая футболка с короткими рукавами, достаточно тонкая, чтобы Грейвз смог увидеть, что татуировками были покрыты не только руки Макарова. У него татуировки везде.       Грейвза поймали на том, что он пялится, и он это понимает, так что откровенно спрашивает: “Ты не производишь впечатление любителя татуировок”       Макаров пожимает плечами, смотрит на свои собственные руки. “Тюрьма – это очень скучно. И нам, русским, нравится наша символика. У тебя же тоже тату есть, да? У Американских солдат они, обычно, есть.”       У Грейвза нет татуировок. Ему не нравятся иглы, но он никому никогда об этом не расскажет. Кроме того, он ушел из армии не просто так, спасибо. А иметь тату эмблемы своей собственной ЧВК – это все равно что надеть футболку группы на их же концерт. “У меня нет. Делают тебя слишком легко идентифицируемым.”       Макаров, похоже, ни на секунду не верит в это, но не настаивает на продолжении темы, подходя ближе и говоря, “Подними руки вверх.” Он выглядит так, будто ожидает, что Грейвз будет спорить, поэтому Грейвз не спорит. Просто чтобы не соответствовать чужим ожиданиям.       А еще он вымотан и не может бороться с доминированием Макарова, оно слишком сильно сосредоточено на Грейвзе, да и к тому же, американцу действительно нужна помощь, если он хочет, чтобы все прошло гладко. Поэтому он поднимает руки, морщась от напряжения, и, не говоря ни слова, наблюдает за работой Макарова. Он явно делал это раньше. Грейвз задается вопросами о нём, каким он был рядовым солдатом, до ультранационалистов, Конни и Верданска. Трудно представить его как молодого мужчину, распивающего водку со своими товарищами по команде в каком-нибудь московском баре.       С другой стороны, он и себя не может вспомнить таким, восемнадцатилетним, в увольнении на берег в Мертл-Бич, сгорающим от амбиций и плохого отношения. Понимающим, что недостаточно быть парнем с пистолетом. Ты должен быть парнем с пистолетом, который у руля.       Это заставляет его думать, что у них слишком много общего, так что он прекращает размышлять об этом.       Пальцы Макарова слегка прижимаются к бинту, когда он заканчивает. “Запястье.”       Грейвз протягивает тому свою левую руку. Макаров плотно обвязывает запястье американца, и это помогает, не дает ему смещаться и постоянно болеть. Теперь, когда о его ребрах и запястье позаботились, остальные травмы ощущаются достаточно поверхностными, и лишь раздражают, а не вызывают мучений.       “Ты можешь перестать пытаться доминировать надо мной,” огрызается Грейвз, потому что быть любезным просто не в его природе. “Я не собираюсь отказываться от медицинской помощи, даже если она исходит от тебя.”       “И все же, ты не можешь просто сказать спасибо,” Отвечает Макаров, скрестив руки на груди. “И до того как ты что-то скажешь, ты тот, кто пришел ко мне.”       Это заставляет Грейвза чувствовать себя… странно, потому что звучит так будто он пришел сюда с чемоданом и обнадеживающей улыбкой, а не с огневой мощью и наемниками. Даже если, черт возьми, чемодан и обнадеживающая улыбка могли бы быть более полезны. Не оглядываясь назад. Не думая о его людях, которые пришли с ним и погибли в том конвое. Подождите, вообще-то да, ему стоит помнить об этом. Стоит помнить, что он здесь, из-за того, что кто-то предал его.       “Это кажется довольно бессмысленным, если ты просто собираешься причинить мне боль следующим утром”       Макаров поднимает глаза к потолку. “Конечно ты думаешь о том, что пытка это в первую очередь причинение физической боли.”       “Ну да, товарищ, вот что означает это гребаное слово. Посмотрите него, Мистер «Я говорю на шести языках».”       Макаров снова двигается слишком быстро, чтобы Грейвз мог отследить его. Он хватает американца за подбородок, отчего по позвоночнику Грейвза пробегает сноп искр, что сразу же раздражают его. “Пытать – это значит заставлять кого-то страдать, и поверь мне, тебе не понравится то, что мне нужно тебе сказать.”       Грейвз чертовски хочет ударить его. Снова. В этот раз сильнее. “Ты – что за черт, ты вообще, в конце концов, не собирался меня пытать?”       “Не в том смысле, о котором ты подумал, и я сказал, что мы поговорим об этом завтра,” говорит Макаров так, будто Грейвз – трудный подросток, спрашивающий, почему он не может гулять после комендантского часа.       “Ты сам сказал это, не я –” Он замолкает, когда пальцы Макарова крепче сжимаются на его подбородке. “Я же тебе говорил, что это дерьмо с доминированием на меня не действует.”       “Говорил, но ты не прав.” Макаров одаривает его улыбкой, в которой и близко нет ничего приятного. Он пускает руку с подбородка Грейвза к его груди, и ниже, к ребрам, которые он перевязал. Его пальцы слегка постукивают, с потенциалом вреда в каждом туке, тук, тук. “А еще, ты не очень скрытный. Я знаю, что тебе нравится.”       “Я бы поспорил с этим,” Грейвз фыркает, но на данный момент это все чистая фальшивая бравада.       Рука Макарова ощущается на его коже как клеймо, даже через бинты. Его глаза сверкают нечестивым светом, но его выражение лица непроницаемо, что странно для такой внезапной близости. Макаров движется вперед и Грейвз не может не поддаться его движению. Он останавливается только тогда, когда останавливается Макаров, просто потому что больше двигаться некуда. Грейвз врезается в стену – буквально.       “Мы оба знаем, что это неправда.” Глаза Макарова темны, как смоль, зрачки расширены, как у хищника, который только что заметил добычу. Его пальцы ложатся прямо на больные ребра Грейвза, не нажимая, а просто слегка касаясь. “Но я подыграю. Ты не любишь боль, но тебе нравится угроза боли, ее обещание.” Он нажимает на больное место и Грейвз резко вдыхает.       Хорошо, ладно, неважно. “Не льсти себе, товарищ. Дело не в тебе. Это просто биология.”       Макаров приподнимает бровь. “Может быть и так. Но ты вставал на колени передо мной, ковбой, и у меня есть ощущение, что ты не делаешь этого для многих доминантов, да?”       Русский язык снова озадачивает американца, но не так сильно, как внезапное и шокирующее осознание того, что Макаров не только прижат к нему, но и его твердый член упирается прямо в бедро Грейвза. Он отвечает даже не подумав. “Нет. Но я хотел, чтобы с меня сняли манжеты, и это просто то, что мне пришлось сделать для этого. А теперь отойди нахрен, пока я не вышиб из тебя все дерьмо.”       Макаров смеется. “Тебе это понравилось. Так же, как и сейчас, ты наполовину тверд. Потому что я могу надавить своими пальцами, хм-м? Повредить твои бедные сломанные ребра.”       Но он этого не делает, он просто… слегка проводит кончиками пальцев по бинту, ничего не делает. “Это был бы идиотский поступок, ты же сам подлатал меня.” Он не очень хорош, когда дело доходит до резких реплик.       Другая рука Макарова поднимается и касается горла американца, как будто гладит. Это одновременно самая угрожающая и самая восхитительная вещь, которую Грейвз когда-либо чувствовал. Если бы у него был пистолет, он бы всадил пулю между акульих глаз Макарова, а затем еще одну куда-то, где было бы побольнее. Хотя это, наверное, в первую очередь. Агась. Прямо в живот, в центр какой бы то ни было татуировки у него на животе.       “Это смешно,” говорит Макаров мягким, почти гипнотизирующим голосом. “Я встречал много людей, со странными наклонностями, да? В ГУЛАГе. Сабмиссивы, которые были садистами, доминанты, которые хотели, чтобы им причинили боль. Но к тебе это не относится, да же? У тебя нет странных наклонностей в голове, мне кажется, тебе просто нравится испытывать страх.”       Это так тупо. Это так тупо, и так горячо, Грейвз не может дышать. “Не льсти себе, Макаров.” Он намеренно произносит его имя неправильно, злобно довольные, когда темные глаза Макарова сужаются в ответ на это. “Это биология. Не более лично, чем если бы у меня был интерес.”       “Это ты так говоришь,” Макаров продолжает, поглаживает его горло и прижимается слишком близко. И Грейвз действительно – действительно не знает, что он должен сейчас делать. У него встал, потому что Макаров чертовски пугающ в таком виде, с этим мягким гипнотизирующим голосом и нечестивым светом в глазах, с твердым выступом его члена, упирающегося в бедро Грейвза. Грейвз тоже тверд, но по какой-то причине, это беспокоит его меньше, чем то, что Макаров увлечен этим. “Но ты лжешь. Тебе это понравилось. Преклоняться передо мной. Тебе понравилось, что я тебя заставил.”       “Это ничего не значит,” отвечает Грейвз, но даже ему кажется, что это звучит слабо, протест в котором слишком много лжи, для того, чтобы он был правдоподобным. “Тебе, наверное, стоит быть оскорбленным, я не думаю, что мне нравятся порядочные люди.” Это самая честное, что он когда-либо говорил другим.       “Я не оскорблен, и опять же, я действительно не порядочный человек, не так ли?” Большой палец Макарова слегка нажимает на ноющее ребро американца. Грейвз шипит; Макаров улыбается, прижимается ближе, татуированные пальцы ласкают учащенный пульс у основания горла Грейвза. “Я мог бы снова поставить тебя на колени. И как только я расскажу тебе, что я раскопал, я не удивлюсь, если ты встанешь на колени только из-за того, что я собираюсь тебе дать.”       “И что же это?” спрашивает Грейвз, его голос задыхающийся и слабый, почти отчаянный, даже для его собственных ушей. “Потому что ты уже давал мне машину и я съехал на ней с горы.”       “Да. И знаешь почему? По той же причине, по которой я нашел мою зубную щетку плавающей в унитазе. Ты достаточно мелочный, для того чтобы хотеть того, что я могу тебе предложить.”       Этот мужик просто нереален. Грейвзу приходится предпринять несколько попыток, прежде чем он произносит свои слова. “Хочешь заставить меня кончить? Нет спасибо, ты не первый доминант, который пытается сказать мне, что я хочу преклонить колени.”       Макаров издает тихий звук, похожий на смех. “Нет, но я первый, ради кого ты хочешь преклониться, и ты можешь лгать, но мы оба знаем, что я прав.”       Грейвз, вместо того чтобы сделать хоть что-то полезное, говорит абсолютно разбитым голосом, “Это просто означает, что ты мне не нравишься.” Он мелочный. Он никогда этого не отрицал.       “Это означает то, что ты боишься меня. Это нормально.” Макаров наклоняется ближе, его дыхание теплое на влажной от душа коже Грейвза, слишком теплое, горячее, как огонь. “Многие люди боятся меня. Просто ты единственный, кому это, кажется, нравится.”       Грейвз хочет спорить. Хочет. Но не может, потому что Макаров наклоняется ближе и целует его. Рот Владимира горячий и на вкус как сигареты и чай. И он даже не кусает или ранит губу Грейвза, это просто поцелуй. Хороший поцелуй. Каким-то образом, он ненавидит это даже больше, что, определенно, является причиной, по которой Макаров только что сделал это.       Грейвз отвечает на поцелуй в течение одной дикой, захватывающей дух секунды, от страха и адреналина его член твердеет, заставляя его чувствовать себя гранатой, чека которой в половине секунды от того, чтобы быть выдернутой.       Макаров прижимается губами к его уху и тихо говорит, “Насколько сильно ты хочешь прямо сейчас встать передо мной на колени, Грейвз?”       Сочетание зловещего голоса Макарова и намека на то, что он знает, что Грейвз и правда хочет преклониться, зажигает американца как фейерверк. Нет, как что-то более опасное – РПГ, да, это более подходящее сравнение. Фейерверки должны быть забавными предметами для празднования, даже если иногда они опасны. РПГ предназначены для нацеливания и разрушения. Это гораздо более уместно.       “Даже не близко,” отвечает Грейвз, напротив его рта. Это ложь, он хочет встать на колени, просто ненавидит это. Ненавидит Макарова. Это не победа, даже если Макаров думает, что выиграл.       И не важно как много раз он будет говорить себе это, это просто не ощущается как правда.       Макаров целует его снова, так нежно прикусывает нижнюю губу, что Грейвзу приходится сдерживать стон сквозь зубы. Было бы легче дать отпор, если бы это причиняло боль, но нет, это не так.       “Иди спать, Грейвз,” говорит Макаров, отодвигаясь назад, его слова сквозят тяжелым доминированием, острым, как шрапнель. “Мы поговорим утром.”       Член Грейвза натягивает его спортивные штаны. Он отказывается смотреть на Макарова, не хочет видеть русского в подобном состоянии, потому что не уверен, что сделает, если все же увидит.       Вместо этого, Грейвз отталкивает Макарова, идет к двери и возвращается в свою комнату, он так ошеломлен, что не помнит, как дошел до нее. Но когда он взбирается на кровать, которую, как ему думалось, он никогда больше не увидит, то задается вопросом, что, может быть, было бы лучше, если бы он замерз насмерть, вместо того чтобы гореть живьем из-за этого ужасного, неудовлетворенного желания.       Ты достаточно мелочный, для того чтобы хотеть того, что я могу тебе предложить. Может быть он и захочет этого, но реальный вопрос здесь в том, достаточно ли он туп, для того чтобы взять это.