Соль и Уксус (Salt and Vinegar)

      Грейвз не спешит. Он заботится о потребностях своего тела, а затем принимает душ, бреется, чистит зубы, пальцами откидывая мокрые волосы со лба и пялится на себя в зеркале. Его щеки слегка покраснели, глаза лихорадочно блестят. Он слегка поднимается на носочках, словно ожидая, что вот-вот начнут лететь пули. Он слишком долго был солдатом, чтобы нервничать, в этом нет ничего необычного – это просто неизвестность, смешанная с всплесками адреналина, как и всегда.       Большинство людей, думает он, нервничали бы гораздо больше, если бы им засунули пистолет в рот и говорили бы «я собираюсь нажать на курок на счет три», и при этом они бы не знали, правда ли человек, держащий палец на спусковом крючке, собирается это сделать. Это для него это было чистым и первоклассным топливом для фантазии.       Не иметь возможности двинуться, быть беспомощным – это слишком похоже на то, что он рассказывал Макарову за ужином.       Грейвз отбрасывает эти мысли в сторону, делает глубокий вдох, и говорит со своим отражением “Поднимайся и покончи с этим, солдат,” прежде чем поворачивается и выходит из смежной ванной комнаты. Может быть слегка драматично для чего-то, что он действительно хочет, но время от времени каждому необходима небольшая ободряющая речь.       Макаров задернул шторки на окнах и выключил большую часть света и телевизор. Выглядел он, в основном, также, как и до того как Грейвз ушел в душ, хотя теперь он держал моток черной бондажной веревки. Его глаза пробегают по телу Грейвза, и это приятно – он не стесняется своей наготы, и определенно не возражает, чтобы его осматривали в таком виде. Может он и делал все эти кардио и силовые тренировки для работы, но когда людям нравится результат – это приятный бонус.       “Скажи мне вот что,” говорит Макаров, и все его ранее распыленное доминирование теперь сосредоточено, зафиксировано и непоколебимо, как перекрестие на прицеле снайперской винтовки. “У тебя правда нет никаких татуировок, потому что они делают тебя легким для опознания?”       Блять, он хочет солгать. Но не делает этого, отчасти потому, что начинать со лжи выглядит как плохая идея, даже если это, на самом деле, не имеет никакого отношения к тому, что Макаров собирается его связать. А еще отчасти потому, что он не уверен, поверит ли ему Макаров. “Нет, не совсем. Мне не нравятся иголки. Или боль, помнишь? И, да ладно, я был морпехом. Ты знаешь, как много тупых, уродских, и неправильно написанных татуировок я видел?”       Они определенно не были такими же горячими, как татуировки Макарова, это точно. Хотя опять же, он бы все равно не узнал, написана ли какая-нибудь из татуировок русского с ошибкой, не так ли? Он еще не совсем разобрался в распространенных фразах на уроках русской тюремной тату-культуры на Дуолинго.       “Кажется, тебе нравятся мои, но я был не уверен.”       “Мне нравятся твои, ага. Они горячие. На тебе,” добавляет он. “Но я ходил с приятелем, когда еще был в MARSOC, для того чтобы он сделал одну, я думал, может быть, я перерос это, может быть, я тоже сделаю себе одну – в ту же секунду как тату-машинка включилась, я осознал, что это не для меня. Как, черт возьми, ты вообще пронес тату-машинку в тюрьму? Кто-то засунул ее в торт или что-то в этом роде?"       “Твои представления о тюрьме полностью заимствованы из фильмов, не так ли,” говорит Макаров, качая головой. “Но нет, это традиционный способ. Чернила и множество различных приспособлений, способных прокалывать кожу. Иглы и другие подобные предметы.”       Грейвз моргает. “Ага, это мой чертов ночной кошмар.” Он думал о тату с рычащим волком, тем, что растянулся на большую часть спины Макарова. Она заняла бы достаточно много времени, даже с современными машинками, не говоря уже о чем-то столь трудоёмком, как иглы и все эти чертовы «подобные предметы». “Но разве это не заняло, черт возьми, целую вечность?”       “Да. Я говорил тебе, что тюрьма – это очень скучно.” Наступает пауза, а затем он осторожно говорит “Я не всегда ее ненавидел, она помогала мне думать, придумывать план. В тюрьме слишком легко стать бездельником, поэтому ты должен всегда сохранять остроту ума.”       Грейвз поднимает брови. Макаров – тайный мазохист? Кто-б мог подумать. Однако, прежде чем он успевает получить дополнительную информацию по этому поводу, Макаров снова становится горячим доминантом и щелкает пальцами. “Смотри на меня, Грейвз.”       «Конечно, это звучит отлично, но я думал, что ты хочешь связать меня». Так как он стал более сговорчивым, или что-то в этом роде, он не сказал ничего подобного, что является своего рода маленьким чудом и доказательством того, как сильно на него влияет особое доминирование Макарова. Но это в точности соответствует его предыдущей мысли, не так ли – это все схема, если Грейвз поддастся доминированию Макарова и подчиниться, то сможет увидеть вспышку жара в его глазах. Макаров пересекает комнату на пути к американцу, который знает, что Макарову очень нравится подчинение Филиппа.       Когда он стоит напротив Макарова, то ожидает, что ему скажут встать на колени. Вместо этого, Владимир удивляет Грейвза тем, что хватает его за подбородок, прижимает американца к себе и целует, “Ты нервничаешь, ковбой. Мне это нравится.”       В словах: «мне это нравится», было столько горячего одобрения, что они заставили Грейвза расслабиться, издать нуждающийся звук прямо в губы Макарова и даже не ненавидеть себя за это. При этом, он даже не утруждает себя беспокойством о том, как быстро он встаёт на колени, когда Макаров говорит: «На колени», особенно когда это действие вызывает дрожь облегчения и восхитительного предвкушения.       Макаров проводит пальцами сквозь его волосы, и Грейвз говорит голосом, который он едва узнает, “До того как мы это сделаем, я забыл сказать – мне нужна чертова стрижка.”       “Нужна. Мне тоже. Подстрижëмся до того, как покинем это место.” Он дёргает Грейвза за волосы. “Мне без разницы, говоришь ты или нет, но не заговаривай мне зубы, и если я скажу тебе замолчать, ты замолкаешь. Я не против небольшого сопротивления, как я уже говорил, но, возможно, настанет время, когда мне действительно понравится, что ты сопротивляешься, и то, что мне приходится – как ты там сказал, «загонять тебя как овцу на родео»? – хотя это время еще не настало. Скажи мне, что понял, сорока.”       Грейвз не знает этого слова и дает себе мысленное напоминание спросить об этом позже. “Я понимаю, сэр.” Он без задней мысли добавляет это почетное обращение, но все в порядке, ведь Макаров издает тихое одобряющее мычание и снова тянет Грейвза за волосы.       “Хорошо. Отлично.” Сказав это, Макаров приступает к работе.       Веревка была специально сделана для бондажа, так что она состояла не из такого грубого материала, который они используют на тренировках – или на поле – так что это отлично. Руки Грейвза связывают не сразу, на самом деле, когда он инстинктивно пытается спрятать их за спину, Макаров издает какой-то звук и говорит, “Нет, не надо, я сам заведу их туда, когда придет время,” дополнительное преимущество иметь фетиш на страх, потому что он уже боится этой части больше всего.       Это не… плохо, правда. Это, ну, никак не похоже на сценарии задержания, которые он репетировал со своими Тенями, где связывание и удержание кого-либо должно было быть сделано быстро, и не обязательно нежно. Макаров передвигает его по мере необходимости, и Грейвз не столько встревожен, сколько с трудом удерживается на месте. Интересно наблюдать, как вырисовывается узор, как перекрещивающиеся веревки, постепенно образуют подобие рисунка на верхней части его туловища. Но это также не совсем та спешка, к которой он привык, и ему определенно не скучно, но уже начинает казаться, что он впитал в себя прежнее беспокойство Макарова.       «Ты сказал, что сделаешь это, так что делай». Он мысленно ругается на свое подсознание, за то что оно напомнило ему об этом. Грейвз в последний раз немного ëрзает на коленях и изо всех сил старается не шевелиться. Ему не совсем некомфортно, пока что, но будет, если ему придется оставаться на коленях еще дольше и без чего-то, что могло бы его отвлечь. “Где ты этому научился?” спрашивает он, потому что Макаров сказал ему, что он может говорить, и честно, он удивлен, что продержался так долго без разговоров.       Если честно, вероятно он был таким как раз потому, что Макаров сказал, что Грейвз может говорить.       “Видео, в основном. Их много в интернете.”       Грейвз моргает, поворачивая голову, чтобы посмотреть на Макарова, который стоит слева от него, чуть позади его плеча. “Это шутка? Теперь когда я знаю, что ты умеешь шутить, я чувствую, что стоит спросить.”       Глаза Макарова встречаются с глазами Грейвза, и американец незамедлительно опускает взгляд, не в силах побороть этот естественный порыв. По крайне мере, это приятно, удовлетворяющая вспышка в его голове, которая заставляет его на время забыть о том, что он стоит на коленях на твердом полу.       “Это не шутка, нет. Я не настолько старше тебя, Грейвз, я знаю, что такое интернет. Он есть и у нас в России, знаешь ли.”       “Я знаю,” говорит Грейвз, и позволяет Макарову слегка изменить свою позу, черная веревка скользит по коже, издавая мягкое шуршание. “Меня больше удивляет мысль о том, что ты признаешься в том, что не знаешь как делать что-то.”       Хотя, ему стоит признать, мысленное изображение того, как Макаров терпеливо гуглит «как наиболее драматично связывать людей используя самый сложный метод, известный человеку» – это даже забавно.       “Никто ничего не знает, пока не научиться этому,” говорит Макаров так, как будто он персонаж из фильма Дэвида Мэмета? “Это навык, как и все остальное. Слишком много людей думают, что инстинкт – это то же самое, что знание. Это не так.” Теплая ладонь ложится на голое плечо Грейвза. “Ты в порядке?”       Грейвз кивает, слегка удивленный вопросом. “Да, сэр, а что?”       “Ты удивительно хорошо себя ведёшь. Я этого не ожидал.”       “Вот тебе и все твои планы,” самодовольно говорит Грейвз.       Рука на его плече легонько ударяет Грейвза по затылку, достаточно для того чтобы Грейвз улыбнулся, глядя в пол.       “Это большее, чем то, что я ожидал. Я не жаловался, просто спросил.”       “Я в порядке.” Он может слышать как дождь слегка стучит по стеклу, потому что, конечно, на улице дождь, они в Англии. И это, по крайне мере, не снег. Макаров пытается завязать веревки, формируя идеально симметричную линию, спускающуюся от грудины к пупку. “Любопытно, однако. Что тебе в этом нравится?”       Макаров молчит, но Грейвз уже знает, что тот просто собирается с мыслями – вероятно думать, до того как говоришь, это настоящая привычка, которая есть у некоторых людей, кто-б знал? “Это требует времени, концентрации, я нахожу это расслабляющим,” говорит он, слегка медленно, как будто бы его слова – это какие-то важные разведданные, которыми он делится под давлением. “Это, также, требует усилий и практики, для того чтобы делать это правильно, а мне нравятся испытания.”       Это все имеет смысл. Или, по крайне мере, имеет смысл для Макарова. Грейвз бы уже устал, привязал бы чьи-нибудь запястья к лодыжкам и сказал бы, что вышло хорошо. Он никогда, на самом деле, сильно не думал о том, что бы ему нравилось, будь он доминантом, но у него было ощущение, что это было бы противоположно тому, что ему нравится, как сабмиссиву. Например, засовывать пистолет в чей-то рот, вместо того чтобы самому сосать его. Какой гребаный стыд это бы был.       “А еще мне нравится как это выглядит,” продолжает Макаров, резко вздыхает, когда чувствует, как веревка обвивается вокруг его живота. “Особенно на тебе.”       “Потому что тебе нравится связывать империалистских псов, или как ты там меня назвал?”       “Я называл тебя не так. Даже если это правда.” Макаров отходит назад, изучая Грейвза, а затем начал возиться с несколькими веревками и поправлять узлы, полностью завязав один, для того чтобы поднять его слегка выше.       “Каким словом ты меня назвал ранее? Птичка мне еще не напела об этом. Сор–как там?”       Макаров легонько похлопывает американца по щеке, заставляя его поднять взгляд – и Грейвз перестает дышать на несколько секунд, потому что, несмотря на то, что у Макарова спокойный голос, напряжение в его глазах, то как он пристально смотрит на Грейвза, его взгляд тонкий как бритва, убийственно-резкое доминирование направлено прямо на Филиппа… черт возьми. “Встань.”       Он поднимается на ноги, благодарный всем этим основным тренировкам в спортзале, и легонько качает головой. Может быть дело было в вине и еде с высоким содержанием углеводов. Вероятно поэтому он чувствует себя так, будто на полсекунды отстаёт от реальности.       “Сорока. Это означает сорока – птица, да? Ты напоминаешь мне такую. Люди думают что они умеют только шуметь, но забывают, что они еще и умные. Звук – это просто отвлечение, они делают это специально.”       На самом деле, это приятный комплимент, даже если он не может отличить сороку от малиновки и предпочел бы, чтобы его сравнивали с какой-нибудь крутой птицей, вроде ястреба или кого-то такого. “Самое время, для того чтобы признать, что я умный.”       “То что я предполагаю, что твой интеллект на уровне от нормального до обычного, в общем, не означает, что я лично не был свидетелем идиотских вещей, которые ты делал, Грейвз. И да, в этот раз я имею в виду то, как ты съехал на внедорожнике вниз с горы.”       Грейвз снова улыбается в пол. “Это могло бы быть глупым, но да ладно. Все еще собираешься лгать и говорить, что это было не так уж и круто?”       “Ты каждый раз меняешь прилагательное когда говоришь об этом, ты знал? В этом нет нужды. Я уже однажды говорил тебе о тех прилагательных, которые использовал бы я.” Голос Макарова становится резким, пронзительным. “Грейвз. Посмотри на меня.”       Он поднял свои глаза, сосредотачиваясь на Макарове, взгляд которого такой интенсивный, что было почти невозможно заметить что-то еще в выражении его лица.       Грейвз может удерживать свой взгляд примерно три секунды, прежде чем ему снова приходится опустить глаза вниз. Ему приходится физически прикусить свою нижнюю губу, чтобы воздержаться от извинений, какого черта? Он никогда еще в своей грёбаной жизни не был таким послушным, включая время, когда он был заключённым этого мужчины.       “Ты опускаешь взгляд потому что не хочешь смотреть на меня, или потому что не можешь не опускать его?"       Он правда, правда хочет сказать, что дело в первом варианте. Но это не так. “Это… Я не могу не опускать его. Могу сказать, что тебе правда это нравится, так что это и твое доминирование – я, блять, не могу смотреть на тебя.” В его голосе меньше сарказма, чем он мог ожидать, признавая это вслух. “Извини.” Извинение вырывается из его рта прежде чем он успевает остановить его.       “Все в порядке.” Палец Макарова снова на подбородке Грейвза, но он не заставляет американца поднять глаза к нему. “Я просто хочу убедиться. Но когда я сказал, что мне нравится, как ты выглядишь в этой веревке, это не было какой-то символической аналогией, указывающей на разность наших политических взглядов.” Его пальцы теплые, двигаются по челюсти Грейвза, перед тем как слегка провести по шраму на его лице.       Грейвз вздрагивает, и Макаров звучит удовлетворенно, когда снова говорит. Как обычно, его одобрение ощущается прекрасно. “Я имел в виду, что лично ты привлекателен в этом.”       Правильно. Грейвз вздыхает, переминаясь с ноги на ногу, позволяя себе смотреть на пол и пытаться не мечтать о том, чтобы, снова встать на колени. “Спасибо.”       Макаров издает легкий смешок. “Я здесь не единственный, на кого это действует, не так ли?       “Нет,” признает Грейвз. “Я полагаю, что не единственный, но я не знаю почему. Мне, на самом деле, не нравятся ограничения так уж сильно, и прозвучал только один комплимент по поводу моей внешности. Если ты хочешь, чтобы я вел себя хорошо, товарищ, мне, обычно, нужно больше, чем это.”       “Что ты мне там говорил, в Москве? Если бы я хотел вежливости, я бы не лежал в постели с тобой?”       “Иисус Христос, ты хоть когда-нибудь что-то забываешь?” Бормочет Грейвз, слегка раздраженный. Его раздражение не задерживается надолго, он снова борется с этим странным туманом, когда Макаров заходит ему за спину, прижимает верёвку к спине и умело завязывает узлы, такие же, как спереди.       Странно то, как на него это действует, потому что ему не нравится быть ограниченным – он еще не ограничен полностью, руки все еще свободны – это больше похоже на то, как он медленно превращается в какой-то странную авангард-арт инсталляцию. Отлично, еще один чрезвычайно нишевый и сложный для удовлетворения фетиш, который можно добавить в список. Замечательно.       “Когда я решаю обратить на что-то внимание? Редко.” Руки Макарова скользят по спине Грейзва, между секциями, образованными верёвками, которые он завязал узлом, просовывая конец под уже натянутую веревку, как будто плетёт. “Ты знал, что раньше это было методом пыток?”       На самом деле, он не знал этого. “Правда? Хах. Была веревка с шипами или что-то в этом роде?” Это совсем не больно, но он полагает, что должно было быть, если бы веревки были натянуты туже. Это кажется действительно долгим и запутанным способом для того чтобы пытать кого-то. “Потому что если нет, отрывание чьих-то ногтей было бы намного быстрее.”       “М-мм,” говорит Макаров. “Я полагаю, что если бы ты делал это постепенно, ослабляя и затягивая веревки по очереди, подвешивая кого-то с их помощью, это было бы эффективно при минимально настроенном натяжении.”       Грейвз как раз собирается сказать, что подвешивание кого-либо на веревке не называется просто повешением, но затем вспоминает, что Макаров нашел своего отца повешенным на веревке – по крайней мере, он так предполагает – и задаëтся вопросом, имеет ли это какое-то отношение к тому, что он наслаждается веревками. Если и так, то он, черт возьми, точно не станет об этом спрашивать. Кстати, о том, чтобы испортить момент.       Вместо этого он говорит, “Агась, это настоящий облом, все это продуктивное время, потраченное на подготовку настроек пыток.” и Макаров смеется, тем же смехом которым он смеялся в ту ночь после того как у них в первый раз был секс, и Грейвз отпустил комментарий насчет простыней. “Твой настоящий фетиш – это продуктивность.”       “Это не полностью неправда.” Макаров работает над концом веревки, под новой секцией, скручивая, проводя до конца, а затем повторяя. “Мне это нравится. Когда все становится слишком сложным, оно всегда заканчивается хаосом.”       Грейвз прочищает горло. “Я чувствую, что на меня лично тут немного нападают."       “Не чувствуй. Ты на самом деле не такой сложный, ковбой.”       Это вызывает у него смех. “И ты менее хаотичный, чем я думал. На самом деле, у нас с тобой это общее, не так ли? Мы оба любим сеять хаос, до тех пор, пока сами в нем не участвуем. Или, ну, знаешь. Пока сами не замешаны.”       “Это не полностью неправда,” допускает Макаров. “Я предпочитаю, чтобы все шло гладко, да. Но я уверен, что ты бы согласился, что бывают моменты, когда это весьма полезно – справляться с хаосом, находясь в его эпицентре.       “Eye of the storm, и всякое такое,” отвечает Грейвз. “Конечно. Как я и говорил, это причина, по которой мне нравится AC130. Но это не значит, что я не ввяжусь в одну или две перестрелки. Они держат тебя в тонусе. Видел слишком много солдат, которые полагаются на дронов и всякое дерьмо, и не могут удержать свое оружие, когда начинают летать пули.”       “Пехота всегда была душой армии,” соглашается Макаров. “Если ты не будешь драться за свои убеждения с винтовкой, у тебя, на самом деле, нет убеждений.”       Он мог бы поспорить о второй чести, если бы у них, скажем, были дебаты, схожие с теми, что были, когда они обсуждали инцидент про перевал Дятлова, но сейчас не время на это. И он это знает, в сторону все шутки о продуктивности, Макаров действительно любит преданность. Но Грейвз начинает думать, что настоящий фетиш Макарова – это контроль и послушание.       Он замолкает, когда Макаров продолжает вязать веревки, и узлы, которые они создают, идя от простых и к более сложным – очевидно, ему нравится упрощать только планы миссий, а связывание Грейвза нет – создавая все больше и больше слоев, узлов, перекрещивающихся на его теле.       Это не больно, но вместо прилива адреналина, к которому Грейвз привык, во время подчинения Макарову, появляется это едва сдерживаемая потребность и легкое беспокойство по мере того, как все больше и больше веревки оказывается обмотанными вокруг его конечностей. Может быть, он, как бы, понимает, как они использовали это для пыток. Это не тот страх, который обычно нравится Грейвзу, вероятно, потому, что он знает, что в будущем ему не грозит боль. Медленное, постепенное опутывание его тела веревками, безусловно, действует на него, заставляя его мозг затуманиваться. Как будто он вместо двух бокалов выпил всё вино.       “Ну так, если тебе нужно кого-то пытать, кто это делает?” спрашивает Грейвз, потому что чувствует себя так странно, как будто его тело подчинилось, а мозг нет. “Или ты хочешь чтобы я использовал приемлемую терминологию и называл это допросом?”       “Если кто-то сильно меня подвёл, я не утруждаю себя пытками, просто пристреливаю.” Руки Макарова легли на плечи Грейвза, и он прижимается ближе, а легкое дыхание касается его кожи. “Ты хочешь сказать, что считаешь это пыткой?”       “Нет,” мягко говорит Грейвз. “Нет, это не пытка.” Диалог помогает, и, честно, иметь внимание Макарова – и его руки – сосредоточенные полностью на нём? Это… ага, ему это нравится. Не так как ему нравилось, когда у него во рту был пистолет, или даже когда Макаров душил его, пока трахал, это другой вид наслаждения.       “Как это ощущается?” спрашивает Макаров, после еще нескольких минут, потраченных на завязывание веревок. Грейвз ловит себя на том, что чувствует это странное ощущение, будто он снова на пол секунды отстаëт от реальности.       “Как будто, я…” Честно? Это ощущается, как будто он собирался вздремнуть минут тридцать и вместо этого заснул на три часа, а после проснулся сонным и сбитым с толку. Это не то, что он собирается сказать, отчасти из-за того, что это звучит жалко, и еще отчасти потому, что он с той же легкостью, с которой он представлял себе Макарова-ребенка, представляет дремлющего Макарова. Лучшая аналогия это та, где он чувствует, что его тело подчинилось, а разум нет.       Только это не то, что он говорит. “Как будто я снова рассказываю тебе о моем отце.”       Макаров замирает за ним, руки лежат на плечах Грейвза. “Интересно,” говорит он, и его ладони скользят вверх-вниз по рукам американца, как будто он пытается успокоить его или что-то в этом роде. Как будто Грейвз – это пугливая лошадка, которая вот-вот сорвется с места. Хотя это все, что он получает, потому что Макаров складывает руки Грейвза за спиной, и веревка снова скользит по его коже, по его предплечьям, и спускается вниз, к его локтям. Связывание рук – это часть, которой он боялся.       При этом, по крайне мере, его мозг оживляется, возвращаясь к жизни и заставляя Грейвза напрячься, когда у него перехватывает дыхание. Он знает, что Макаров остановится, если просто сказать стоп-слово, но Грейвз не произнесëт треклятое имя Прайса. Он уже зашёл так далеко, он не трус. И теперь, он действительно хочет увидеть, сможет ли Макаров сдержать свое обещание и подчинить его этим.       “Тебе не нужно сидеть спокойно,” говорит Макаров, когда веревка продолжает виться вокруг его рук, туже и туже, руки Грейвза зафиксированы за спиной, плечи напрягаются, все тело напряжено, как будто он действительно собирается удрать. “Просто не сопротивляйся мне.”       Почему это так горячо? И почему он ждёт разрешения, прежде чем слегка двинуться, не пытаясь высвободиться из веревок, но борясь достаточно сильно, для того чтобы заставить Макарова поработать немного усерднее, чтобы связать его.       “На ком ты вообще практиковал это?” Разговоры это хорошо, они заставляют его сосредоточиться на голосе Макарова, а не на том, как он связывает руки Грейвза за его спиной.       “В основном, на себе.”       Это очень горячо представлять, черт – пока Макаров не говорит, “И Андрее, однажды,” что вызывает острый приступ ревности, к которому он не готов, и который он незамедлительно ненавидит. Макаров, который не тупой, должно быть, заметил это, он добавляет, “Это то, как мы узнали, что не совместимы, да? Он не мог оставаться неподвижным, а я не был заинтересован в том, что ему было нужно, чтобы заставить его быть таковым.”       Ах, тогда загадка разгадана. “Больше мазохист, чем тебе нравится, потому что ты не садист, и он слишком легко подчиняется, для того, чтобы ты наслаждался этим?”       “Да,” соглашается Макаров. “Ну. Это, и еще я не был… заинтересован в нём в том же смысле.”       “В том же смысле, это в каком?” Грейвз заставляет себя перестать разминать пальцы, он опустил плечи и попытался расслабиться, стараясь выровнять дыхание.       Дыхание Макарова разливается теплом на чувствительной коже Грейвза. “У нас не было никакого интереса в том, чтобы трахать друг друга, ковбой. Мы всегда были товарищами по оружию, и это все. Браток, означает брат, но не в том смысле, который бы ты использовал для тех людей, что являются твоей биологической семьей.”       “Я бы не назвал этих неудачником как-то так,” отвечает Грейвз. “Но я понял, что ты имеешь в виду. Я полагаю, это объясняет, почему он в тебя не влюблен, если он хочет садиста.” Он думает о Рейт, о взгляде в ее глазах, когда она рассказывала об олигархе и том, что произошло с ним. Ее довольная маленькая ухмылка, державшаяся во время того, как она любовно описывала, как выстрелила ему в яйца, как она хотела, чтобы он страдал. Если Андрею нравятся садисты и он любит опасность, это было бы неплохое совпадение.       “Смешно, что ты думаешь, что это единственная причина,” говорит Макаров, продолжая. Он, кажется, не торопится со связыванием рук, но может быть, это было просто воображением Грейвза. “Не все находят меня таким же неотразимым, как ты.”       “Давай не будем заходить так далеко.” Грейвз задаётся вопросом, не защищается ли он слишком сильно. “Я просто имею в виду, что если бы я встретил тебя в баре и не знал, что тебя разыскивает интерпол, я бы, вероятно, повёлся на тебя, просто потому, что ты горячий.” Он еще немного думает об этом. “Я бы повелся в любом случае, даже если бы знал это.”       “Я не уверен, как этот сценарий отличается от того, что произошло на самом деле,” говорит Макаров.       “Я не связываюсь с доминантами, для того чтобы они взяли надо мной контроль. Это то, чего я хотел от тебя, это в первый раз.”       “И это было бы по-другому, если бы ты встретил меня в баре?” Макаров заканчивает то, что он бы там не делал с веревкой на руках Грейвза, продвигаясь к его запястьям и его ладоням. “Пришлось бы мне угрожать тебе пистолетом? Или было бы достаточно знать, что меня разыскивает Интерпол?”       “Может быть,” признает Грейвз, начиная… снова чувствовать этот смутный туман в своем мозге. “Хотя, вероятно, нет.” Он честно не уверен, почему он все еще разговаривает, но у него есть ощущение, что он пытается что-то сказать. Что-то, что он хочет, чтобы Макаров знал. Но попытки думать об этом лишь запутывают его мысли, прямо как веревки, которыми его медленно опутывают.       Так что он решает не думать, а просто говорить – это больше в его стиле. “Я просто имел в виду, что думаю, что ты горячий, не только потому что ты опасный, хорошо управляешься с пистолетом и знаешь, как подчинить меня.”       “Я знаю,” отвечает Макаров, снова выходя вперед, что означает, что руки Грейвза хорошо и надежно связаны. “И ты снова болтаешь, да? Ты пытаешься не думать о том, как связаны твои руки.”       «Что ж, меня бесит, что он обратил на это внимание». "Да. Отлично. Наверное, так и есть.” Он выдыхает, уставившись в пол и сосредоточившись на том, каково это – чувствовать, что его руки совершенно неподвижны. Он делает пробное движение, но веревка держится крепко, и она не настолько натянута, чтобы причинить боль, но и намека на ослабление натяжения нет.       “Скажи мне, как это ощущается,” говорит Макаров, и щелкает пальцами, когда Грейвз не дает незамедлительного ответа. “Грейвз.”       “Я не знаю,” отвечает Грейвз, перекатывая плечи и стараясь понять. “Я не ненавижу это так сильно, как я думал, не так сильно, как в тот раз, когда ты держал меня в наручниках. Может быть потому, что я могу видеть, как тебе это нравится.”       “Можешь?”       “Ага. Это… другое, тоже, отличается от того первого раза с пистолетом. Ты определенно делал это для меня, но я могу сказать, что это все сейчас для тебя.”       “Ох, я не знал об этом,” бормочет Макаров, его пальцы поднимают подбородок Грейвза, снова заставляя встретиться с ним взглядом. “Я не думаю, что когда-либо до этого трахал чей-то рот пистолетом, и было очень приятно заткнуть тебя.”       Обычно, у него бы нашлось какое-нибудь остроумное замечание, но сейчас не нашлось. Веревки все еще обвиты вокруг него, и Грейвз снова замолкает, неспособный придумать, что еще сказать, или о чём спросить, так, чтобы это не было – болтовней, используя слова Макарова. Все совсем не так, как Грейвз себе представлял, и он не совсем уверен, почему это так сильно на него влияет. Отчасти дело в чистом интересе Макарова и его удовольствии от того, что он делает. Это всё заставляет его доминирование казаться особенно восхитительным, и собственное подчинение Грейвза отчаянно стремится соответствовать, желая больше того, что вызывает одобрение Макарова.       Это абсолютно не то, чего он ожидал, когда соглашался на это, и он к этому не привык, но это также очень много говорит об отсутствии у американца опыта в подчинении. Грейвз обычно ненавидит признаваться в чем-то подобном – даже самому себе.       Его толкают в плече и он встаёт на колени даже без приказа, слегка удивляясь, когда Макаров тоже преклоняется – хотя он обматывает веревки вокруг бедер Грейвза и спускает их до колен, что заставляет американца слегка волноваться насчет того, что он может быть полностью обездвижен. Но Макаров не связывает его ступни или лодыжки, заканчиваю прямо над обоими коленями и каким-то образом подтягиваю последний отрезок веревки за спину Грейвза, прежде чем подняться на ноги.       “Ты борешься с этим,” говорит он, и Грейвз моргает, потому что он… не борется? На самом деле, он совершенно неподвижен, а голова все еще опущена, взгляд устремлëн в пол. Прежде чем он успеет заставить свой затуманенный мозг выдать связное предложение на этот счет, Макаров проясняет, “Ты борешься со мной сейчас, Грейвз,” он постукивает себя по виску. “Почему?”       Он уже собирается сказать «потому что я не в подчинении», но затем осознает, что это неправда. Макаров прав, Грейвз мог бы быть в подчинении, но он активно сопротивляется этому и сам не зная почему. Не потому ли, что это недостаточно пугающе? Этого не может быть, он все это время пребывал в состоянии слабого предчувствия и легкого страха, и эта часть ему действительно нравится. Он не может этого объяснить, и это расстраивает, но даже если бы он в полной мере использовал свои умственные способности в данный момент, он не был бы уверен, что смог бы лучше разобраться в этом.       “Я не знаю, сэр,” говорит он, и снова с почтительным обращением, потому что Макаров его заслужил.       Макаров на мгновение замирает с рукой на плече Грейвза. Он, вероятно, также удивлен отсутствием остроумного ответа, как и сам Грейвз. Для американца это было бы нормой, а не прямое принятие своего незнания. Он встаëт перед Грейвзом, берет его за подбородок и на этот раз не утруждает себя тем, чтобы попросить Грейвза посмотреть на него, а просто поднимает взгляд туда, куда ему хочется. Филипп на мгновение отвлекается от того, насколько возбужденным выглядит Макаров, другого слова для этого просто не подберешь – это ясно, даже если все, на что он смотрит, это лицо Грейвза, и учитывая, что теперь у американца есть значительный запас знаний по этому поводу.       Его лицо красное, глаза яркие и слегка затуманенные, примерно такими же они были в ту ночь, после вечеринки Петровых, когда Макаров тащил Грейвза по лестнице, чтобы трахнуть его. Он дышал слишком быстро, его акцент был тяжелее. Грейвз слегка ёрзает на коленях потому что это – это помогает, видеть это. Это также заставляет его совершенно неосознанно сказать, “Я не хочу. Подчиняться. Я могу –” сказать что-то, чего я не хочу тебе говорить, “– быть эмоционально нестабильным.”       “Ты уже эмоционально нестабилен,” говорит Макаров, самое близкое к нежному тону, что Грейвз когда-либо слышал от него. Он трёт большим пальцем нижнюю губу американца. “И это нормально. Я свёл тебя с ума, как ты того и хотел, разве нет? Пистолетом. Теперь я свожу тебя с ума как того хочу я, а, ковбой? Все нормально, если это займет немного времени. Я терпеливый человек. В конце концов, я доведу тебя до предела.”       Уверенность сильна, как пуля, и Грейвз резко вдыхает, опуская взгляд, потому что это последнее, что он может сделать по собственной воле – он мог бы сказать стоп-слово, он это знает, но не собирается.       “Ты действительно очень привлекателен в таком виде,” продолжает Макаров, отпуская его подбородок и похлопывая американца по щеке, слегка чересчур сильно, вызывая у Грейвза тем самым звуки, которые он обычно пытается заглушить, но в данный момент его это не беспокоит. Блять, он звучит так чертовски довольно, даже более довольно, чем в ту ночь после вечеринки. “Сейчас, я тебе покажу.”       Прежде чем Грейвс успевает спросить, означает ли это, что он собирается сняться в какой-то фотосессии с псевдо-похищением (и будь он проклят, если от этого его член не станет тверже… до сих пор он не осознавал, что он уже был тверд, даже до этих мыслей), Макаров заходит ему за спину, что-то делая с концом веревки и верхней частью на спине, что не имеет для Грейвза смысла, пока он не чувствует, что Макарова накинул веревку ему на шею.       В этот раз тревожные звоночки звучат слишком громко. Грейвз не имел опыта в веревочном бондаже, но знал, что это это твердая запретная зона. Он предполагает, что Макаров что-то сделал с узлом сзади, поскольку он продевает через него конец веревки, возможно, таким образом, чтобы контролировать натяжение, но это не является надёжной защитой. Когда дело доходит до игр такого рода, это не так. Это всегда опасно, точно так же, как Макаров всегда опасен, когда душит его.       “Либо ты мне веришь, либо нет,” говорит Макаров, с неумолимым доминированием, стальной стеной, которую невозможно пробить.       Грейвз верит ему. Или, по крайне мере, он верит, что если Макаров захочет его убить, то он не потратить на это так уж много времени. Но Грейвз, похоже, все еще не может расслабиться, или унять свое внезапно участившееся дыхание. “Это – дело не в тебе, Володя.”       Это все что он может выжать из себя, но использование знакомого прозвища должно быть, донесло мысль, потому что рука Макарова обхватывает верёвку на шее Грейвза, чуть выше неë, и слегка сжимает. Не болезненно, просто успокаивающе. “Ты думаешь, что сломаешься из-за меня, не так ли?”       “Нет,” выпаливает Грейвз. Я знаю, что сломаюсь. Он не озвучивает эту часть, но напряженность в его голосе выдает его с потрохами.       “Ты думаешь, и ты сломаешься, и я хочу, чтобы ты сломался,” продолжает Макаров, как будто здесь попросту не было другого варианта, кроме как подчиняться его приказам. Как будто Грейвз – это автоматон, или дрон, которого тот программирует, неспособный противиться данным ему командам. “Ты не против быть в подчинении, когда это именно то, чего ты хочешь, но не ты здесь доминант, хм-м? Я доминант. И в этот раз, малыш, ты подчинишься так, как того хочу я, и все нормально, если ты не веришь в то, что не развалишься на части. Единственный, кому тебе нужно верить сейчас – это я.”       Если бы у Грейвза было чувство самосохранения, ему нравится думать, что оно у него есть, он бы использовал стоп-слово и прямо сейчас выбрался бы из этого. Он ни в коем случае не может довериться Макарову так, как он даже самому себе не доверяет – но, к сожалению, опасности, заключённой в этой мысли, достаточно, чтобы его мозг почти полностью отключился. Это самая страшная мысль, которая когда-либо приходила ему в голову в его жизни, страшнее, чем оказаться в той канаве и быть уверенным, что он вот-вот умрет опозоренным и изрешечëнным пулями на снегу, страшнее, чем не знать наверняка, нажмёт ли Макаров на спусковой крючок на счет "три" и выпустит ли в него пулю, страшнее, чем быть убитым. Ребенок, пойманный в ловушку отцом, который был слишком пьян и под кайфом, чтобы осознать, что приставил нож к горлу собственного сына, оставив ему шрамы на всю жизнь.       В его сознании расцветает запутанный клубок эмоций, жажда, страх, и недоверие, желание, злоба и отчаяние, все они борются за внимание, как сорняки, душащие сад, полный цветов, в своей борьбе за то, чтобы дотянуться до солнца.       Грейвз не тот человек, который ломается. Когда-либо. Он и сейчас не должен, он знает это, он может положить этому конец, и он сомневается, что между ними что-то изменится, за время их небольшой совместной работы. Но он также знает, что если изменится, то это сломает не только его самого, но и фантазию того, что это все закончится хорошо, и он вернется к своей жизни в Америке, как будто ничего и не было.       Ты хочешь знать, как ощущается ошейник, вот твой шанс.       Веревка обмотана вокруг его горла, но слабо, и он вдруг отчетливо осознает, что большой палец Макарова поглаживает его затылок. Он молчит, просто ждет, когда Грейвз согласится, и сосредотачивается на ощущениях, на легкой дрожи удовольствия от прикосновений Макарова.       “Просто помни, что это, блять, ты просил об этом,” выдает Грейвз, и Макаров слегка сжимает его шею, может быть в предупреждении, но Грейвз слышит его тихое довольное фырканье.       “Нет, сорока. Ты просил. Но я могу с этим справиться, Грейвз.” он снова похлопывает его по плечу, и тянет за верёвку, медленно вытягивая ее наружу – и было очевидно, что это было выгодно не только Грейвзу, потому что он может слышать, как дыхание Макарова становится быстрым и легким снова – до тех пор, пока веревка не затягивается у него на шее плотно, но не туго. “Ах, очень хороший мальчик, ты так хорошо выглядишь, как будто ты мой, а так оно и есть, не так ли?”       Это слишком много слов на русском, чтобы Грейвз смог их понять, но ему показалось, что он услышал слова «хороший мальчик» и «мой, не так ли», и это возбуждает его почти также сильно, как веревка вокруг его шеи. Возможно, ему следовало ожидать, что одержимость Макарова в преданности может в значительной степени перерасти в собственничество, но может быть, так и было нужно. Может быть это то, чего он хочет.       Он почти шокирован, что все еще не полностью в подчинении, когда Макаров слегка подëргивает за веревку, не достаточно, чтобы задушить Грейвза, но достаточно, для того, чтобы ему пришлось встать. Он осознает, что Макаров использует верёвку как поводок, держа ее конец в одной руке. Грейвз едва ли осознает, что делает, он просто следует туда, куда его ведут, в спальню. Макаров продолжает тянуть его за собой, напряжения достаточно, чтобы Грейвз почувствовал его на своем горле, и они, к несчастью, идут не в постель, а в ванную, где Макаров останавливается перед зеркалом, поворачивая Грейвса лицом к отражению.       “Смотри,” просто говорит он, и Грейвз поднимает свой взгляд к зеркалу, чтобы взглянуть на свое отражение.       Он был не совсем готов к тому, как он выглядел. Веревка обвита так артистично вокруг него, различные узлы и петли образуют прочную сбрую на его груди, веревки на его бедрах столь же совершенны и эстетичны, а его член тверд, хотя его гораздо больше интересует, как выглядит веревка на его шее, которая больше ближе к ошейнику чем что-либо, что он надевал на свою шею. Он едва узнает себя, на его щеках горит румянец, глаза – обычно более холодные, серовато–голубые – блестят лихорадочно, рот приоткрыт, грудь поднимается и опускается под веревками.       Прежде чем он успевает заговорить, Макаров кладет руки ему на плечи и слегка поворачивает, чтобы он мог видеть спину. Сбруя немного менее сложная, но веревки по-прежнему идеально подогнаны друг к другу, а крепления на его руках идут от запястий до плеч, и они... на самом деле прекрасны. В верхней части его позвоночника есть щель, куда он просунул конец самодельного поводка, который, как Грейвз думает, помогает контролировать натяжение петли на шее.       В любом случае, это... он не знает. Он действительно понимает, почему это является своего рода фетишем-искусством для людей, и когда Макаров поворачивает его лицом к зеркалу, Грейвз слегка вздëргивает подбородок. Он понимает, что гордится тем, как он выглядит, обвитый веревкой. Он не может просто так сказать этого, но все нормально, в любом случае, это, наверное, ясно как божий день.       “Мне казалось, что тебе это понравится,” бормочет Макаров, весь такой горячий и прижатый к нему сзади, а затем – неизвестно откуда, он достаëт нож.       Грейвз понятия не имеет, где тот его взял, так как Макаров был одет также как Грейвз, до того как он соблазнительно снял с себя вещи, но вот он – армейский нож, ничего особенного, тот, что сам Грейвс использовал тысячу раз за свою карьеру. В ситуациях от прохождения сквозь подлесок, до вскрытия ящиков с лекарствами и перерезания чьего-то горла, когда его обезоруживали. Грейвз задаётся вопросом, не хочет ли Макаров порезать его этой штукой, чему он может противиться, потому что честно, сейчас ему это, вроде как, нравится, и он не уверен, что готов отказаться от этого. Но ничего не происходит.       Внезапно, веревка вокруг его шеи становится туже, как тень от прошлого удобства, Макаров угрожающе нависает над ним за его спиной, одна его рука сжимается вокруг живота Грейвза и удерживает. Страх проходит сквозь американца, аппетитный и возбуждающий, но Грейвз не может отвести взгляда – его глаза зафиксированы на Макарове в зеркале.       “Ты сказал, что получил это от своего отца,” говорит Макаров, и проводит ножом по шраму на лице Грейвза, и Филипп не знает, как к этому относится. Слова, сбивающие с толку чувства, не должны так ощущаться в его теле, когда кто-то говорит о его отца. “И я сказал тебе, хм-м, что никто не сможет принести тебе боль, кроме меня?” Чувство принадлежности вызывает привыкание, теперь, когда он в подчинении, он может с легкостью признать это.       На самом деле, он откидывается назад, располагая свой вес напротив Макарова, что заставляет того промычать, “Вот и все, хороший мальчик.”       Вот и все, хороший мальчик.       “Так что теперь, эта метка не тебе – не его,” продолжает Макаров, и кончик ножа очень мягко ложится на еле видный след от шрама, все что осталось после всех этих лет. “Ты смотришь, Грейвз?”       Он не может кивнуть, так что собирается ответить – и это занимает больше времени, чем он хотел бы, “Да, сэр,” выдавливает он, примитивный русский все еще звучит неуклюже, его голос дрожит.       “Теперь она моя.”       Он видит кровь до того как чувствует боль, это так быстро. Взмах запястья – и у него на лице кровь, прямо как тогда, когда он был ребенком, но нет, сейчас все по-другому.       “Прямо как и ты,” говорит Макаров, зрачки настолько расширены, что его глаза выглядят полностью черными. Он проводит большим пальцем по свежему порезу, и пока Грейвз наблюдает, он подносит палец к своему рту и слизывает кровь. “Да?”       На самом деле, не было никакого смысла отрицать это, не так ли?” “Да,” отвечает Грейвз, не узнавая свой собственный голос – хриплый, отяжелевший от эмоций, он чувствует жжение в горле и ответное жжение в его глазах. К своему ужасу, он осознает, что вот-вот заплачет.       Это оно, конечно, причина, почему он не хотел этого делать. Как будто он каким-то образом понял, что это было неизбежным результатом с самого начала.       В течение следующих секунд все как в тумане, он борется, Макаров – больше не держащий нож – держит его под контролем, отказываясь позволять ему шевельнуться или отвернуться. “Я сказал тебе, я хочу, чтобы ты сломался для меня. Перестань бороться и сделай это.”       Он просто не мог поступить по-другому. Грейвз не плакал годы, его детство сделала подобные реакции слишком опасными и заставило его полагаться на механизмы преодоления, которые, с годами, переросли в способность легко менять верность и преданность на чеки с оплатой. Он никогда не был верен кому-либо кроме себя, не пришвартованный корабль, не ищущий порта, не было ни знакомого маршрута, ни команды, ни груза, не целей, кроме продолжения плавания.       И он направляет свою метафорическую лодку прямо в шторм, через который не сможет проплыть, без шансов на что-то, кроме как на то чтобы набрать воды и потонуть.       Это ощущается так, будто Грейвз всхлипывает, но на самом деле нет – его плечи слегка трясутся, и он может слышать тихие мягкие звуки, которые он издает, в то время как на его лице слезы смешиваются с кровью. Макаров также проводит пальцами по этой смеси, облизывая их так, будто это деликатес, что свидетельствует о том, насколько Грейвз подчинился. Но каким бы драматичным ни был Грейвз, а это очень драматично, большое вам спасибо, он абсолютно честен. Слезы даже не вызваны какой-то конкретной причиной, они больше похожи на эмоциональную разрядку, чем на выражение какой-либо искренней скорби или огорчения.       Как клапан высокого давления, который накапливается и, наконец, открывается. Он смутно осознает, что Макаров моет ему лицо, так же тщательно и эффективно, как и все остальное, хотя присутствует это странное, туманное осознание того, что Макаров – террорист и склонный к насилию человек, но при этом, очень хороший хозяин, когда дело доходит до такого рода вещей. Лицо Грейвза немного болит, но кровотечение из нового, более свежего пореза, уже остановилось, и беглый взгляд в зеркало показывает, что его глаза покраснели, но ясны, плечи расслаблены, а дыхание медленно приходит в норму.       К тому времени, как Макаров уводит его обратно в гостиную, он уже почти полностью взял себя в руки. Макаров ведет его, положив руку Грейвзу на спину, а не используя конец веревки, как раньше. Это помогает, этот контакт, и когда Макаров садится на низкий диван, Грейвз даже не спрашивает, а сразу опускается на колени. На этот раз он едва замечает пол. Он тихо стоит на коленях, пока Макаров курит сигарету, а все его внимание сосредоточено на Грейвзе, который сморгнул последние слезы. Он вздрагивает от холода, который, кажется, возникает из ниоткуда, Макаров щелкает пальцами и говорит, “Иди сюда”.       И Грейвз подходит подползает ближе, и кладет свою голову на бедро Макарова. Это – не то, чего он обычно хочет, но он сразу же перестает дрожать, получив близкий контакт. Макаров курит сигарету, проводя пальцами сквозь волосы Грейвза своей другой рукой. Он совсем не нежный мужчина или любитель обнимашек – Грейвз делил с ним постель с самой Москвы, и Макаров спит на спине, как чудак или вампир, в позе корабля из научно-фантастического фильма, который говорит: «не попадай в мое космическое пространство» – но он снова кладет свою ладонь на плечо Грейвза, кожа теплая, касание твердое. Это более успокаивающе, чем должен быть такой простой жест, и Грейвз не уверен, как себя чувствовать по этому поводу – по поводу всего этого, на самом деле.       Но ему также плевать, и он вжимает свое лицо в бедро Макарова, вдыхая аромат стирального порошка и слабый запах сигарет, которые русский курит.       “Успокоился, Грейвз?”       Он кивает, потому что – вот и первые последствия – говорить слишком тяжело, и также необязательно. Грейвз задаётся вопросом, должен ли он отодвинуться, но когда он слегка смещается, ему говорят «нет, оставайся на месте», поэтому он остается. На самом краю его туманных мыслей находится опасная, зияющая пасть эмоциональной уязвимости, и он не хочет в неё погружаться. Эмоциональный катарсис это… нормально. Он полагает, что на самом деле, вероятно, только что сбросил с себя груз тридцати лет, и это, ну, в общем, не то, что кто-то из них сможет забыть и жить счастливо в конце концов.       “Может быть, я оставлю тебя в таком виде” говорит Макаров, акцент такой яркий, что Грейвзу приходится подумать дважды, прежде чем он понимает, что тот говорит не на русском. “Голым, связанным для меня. Тихим и послушным. Тебе это идет, подчинение.”       “Ты можешь оставить меня таким, но я не привык к тишине и послушанию. Голым? Конечно. Связанным? Может быть на твой день рождения.” Бормочет Грейвз, утыкаясь в бедро Макарова. Он немного приходит в себя, но не настолько, чтобы захотеть двигаться.       “Ты вообще помнишь, когда оно?”       “М-м. Четвертое октября,” отвечает Грейвз, потирая свое лицо о ткань штанов Макарова. “Я тоже могу быть внимательным.”       Рука Макарова скользит вверх и обхватывает заднюю часть шеи Грейвза, снова сжимая, прямо над веревкой. “Я, ну, знаешь. Оставлю тебя так. ”       Грейвз не поднимает голову, но это нормально. Все в порядке. “Ты чертовски прав, товарищ. Просто говорю, не привыкай ко мне, в состоянии, когда я тихий или послушный. Это не мои базовые настройки.”       “Я могу превратить эту верёвку в кляп,” угрожает Макаров, но Грейвз не думает, что Владимир правда размышляет об этом. А если и размышляет, то Грейвзу, вероятно, это все равно, в конечном итоге, понравится. Это довольно часто повторяющаяся схема.       Грейвз хочет сказать ему, что, несмотря на то, что они только что, вроде, как решили тут, он был твердо уверен, когда сказал, что не станет солдатом Макарова и не планирует менять свою эмблему «Shadow Company» на нашивку Конни. Он также хочет забраться к нему на колени и поцеловать его, или отсосать у него, или – что еще лучше – позволить Макарову трахнуть его в этом замысловатом наряде из веревки, потому что он, по сути, сидит у него между ног, а его лицо достаточно близко к члену Макарова, чтобы он знал, что тот возбужден. Грейвз тоже, и ему требуется несколько долгих секунд, чтобы понять, что он гораздо больше настроен на удовольствие Макарова, чем на свое.       Его доминирование, полагает Грейвз, и это немного возбуждает его.       Грейвз ничего не делает, просто сидит, к нему постепенно возвращается душевное равновесие, звук дождя, барабанящего по оконному стеклу, становится все тише. Макаров тоже ничего не говорит, явно наслаждаясь молчанием Грейвза, и это прекрасно, потому что он заслужил его. Он думает о порезе на своем лице, слегка оттягивает веревки, все еще связывающие его руки за спиной, и удивляется, что теперь ему не кажется, будто он задыхается.       Вместо этого, как ни странно, ему кажется, что он наконец-то может дышать.