Соль и Уксус (Salt and Vinegar)

      Учитывая, сколько времени у Макарова ушло на то, чтобы ввести Грейвза в подобное состояние, выведение американца из него не займет и близко столько же времени. Хотя опять же, уровень терпения Макарова значительно уменьшался и Грейвз не может не чувствовать себя слегка нахальным по этому поводу.       Он на удивление горяч для этого, учитывая, что он только что плакал, пока был связан, вот это да. Макаров работает с узлами как одержимый, и Грейвз – находящийся в достаточном подчинении, для того чтобы не делать это сложным, но в достаточном, для того что бы вести себя тихо или уважительно – остается наедине со своим особым видом поощрения.       “Ты мог бы просто разрезать их ножом” указывает Грейвз. “Только если ты не влюбился в эту веревку из-за того, как хорошо я выгляжу, когда связан ею, и теперь не можешь вынести мысли о ее уничтожении?”       Макаров не поднимает глаз с места, где он развязывает узлы на груди Грейвза, когда говорит “Если ты не будешь следить за языком, я использую ее для того чтобы заткнуть тебя.”       “Ты этого не сделаешь,” говорит Грейвз, ухмыляется. “Тебе нравится мой грязный язык.”       “Нравится ли? Ты, кажется, очень уверен в этом.” Веревки скользят и струятся вокруг него, когда он освобождается от узлов, и Грейвз послушно изгибается вокруг, когда его направляют, чтобы Макаров смог проследить за линией веревок у американца на спине.       “Что-ж, у меня достаточное количество опыта, позволяющего утверждать это,” говорит Грейвз, вращаясь как волчок, когда его раскручивают. “Ты не хочешь трахнуть меня вот так? Я подумал, что ты, возможно, захочешь.”       Макаров поднимает на него взгляд. “Я ожидал, что ты захочешь снять это, учитывая, что тебе не нравятся ограничения.”       Он ощущает теплое чувство чего-то опасно близкого к привязанности, когда слышит эти слова, и Грейвзу приходится прикусить свою губу и отвести взгляд, до того как он скажет что-то, чего не должен. “Я не возражаю против этого так сильно, как мне казалось, что буду. Я выглядел довольно хорошо, связанным, разве нет?”       То что он добавляет этот вопрос в конце, свидетельствует о том, насколько он подчинен, потому что обычно он бы просто произнес это как утверждение, не нуждающееся в подтверждении.       “Да, выглядел,” сказал Макаров и потянул последнюю часть веревки от него. “И я буду иметь это в виду, ковбой.”       До того как Грейвз успевает что-то сказать, Макаров толкает его в сторону кровати. В его темных глазах виднеется блеск, который одновременно и по-настоящему горячий, и более чем слегка опасный, что Грейвз определенно находит привлекательным. И хотя это всегда очень напряженно, в этом есть что-то еще более волнительное, как та ночь в Москве, когда Макаров, казалось, не мог оторвать от Грейвза своих рук.       Ему определенно нравится и бондаж и освобождение Грейвза от этого бондажа, что, вероятно, еще больше будет раздражать американца утром, когда он не будет возбужден.       Кровать, к счастью, нормальная, размера кинг-сайз, с постельным бельем, которое не ощущается так, будто кто-то освежевал Маппета и превратил его в покрывало. Грейвз пытается встать на четвереньки, но Макаров издает какой-то звук и толкает американца на спину. Грейвз достаточно подчинен, для того чтобы не возражать. Макаров заставляет Грейвза издать непристойный звук, когда хватает его за горло.       “Ты бы хорошо смотрелся в моём ошейнике, сорока,” говорит Макаров, пристально смотря на него вниз так, будто он ожидает, что Грейвз поймёт по-русски.       Грейвз достаточно осведомлен, чтобы понять, насколько Макаров на взводе, его темные глаза блестят, а на бледной коже выступил румянец, но американец вообще без понятия, что тот только что сказал. Единственное слово, которое он знает – это последнее. “Не совсем уверен насчет этого предложения, сэр.” Обращение вылетает на автомате, хорошо заученное, сейчас он имеет его в виду больше чем когда-либо.       Макаров не выглядит так будто действительно волнуется о том, понял ли Грейвз сказанное или нет. Он целует его, пальцы все еще туго сжаты вокруг шеи американца, и Грейвз целует его в ответ, выгибаясь дугой на кровати, ища трения для своего члена. Он почти ожидает, что Макаров будет дразнить его или заставит ждать, но он тоже, похоже, слишком вошел во вкус, для того чтобы заморачиваться с этим. Владимир прижимается с Грейвзу с таким же явным интересом.       Это очень быстро, Макаров — впервые — более разговорчив чем обычно, хоть он и разговаривал на русском, и Грейвз не совсем понял большую часть сказанного. Это, хотя бы, горячо, поэтому он не может жаловаться. Его пальцы крепко сжаты на плечах Макарова, и в какой-то момент русский перестает душить Грейвза и хватает его запястья, для того чтобы зафиксировать их у американца над головой. И это тоже горячо.       Его привлекает то, как Макаров пристально смотрит на него, когда трахает, как будто пытается заглянуть в его чертову душу или что-то в этом роде. Грейвз не уверен, что именно он ищет, поскольку ему кажется, что в нем не осталось ничего, чего бы Макаров не знал.       “Тебе это нравится,” выдавливает он, вздыхая, когда чувствует, как мокрые от смазки пальцы прижимаются к нему. Грейвз расставляет свои ноги, или пытается сделать это, он, вроде как, в ловушке, и все что он может сделать – это обхватить талию Макарова ногами.       “Да, нравится,” говорит Макаров прямо в кожу шеи американца, где он оставляет укусы и засосы, достаточно грубо для того, чтобы они стали синяками. “Ты очень привлекателен, когда ломаешься для меня, Грейвз.”       Он вздрагивает — сейчас это звучит сексуально, но вероятно, когда он не будет в подчинении, то будет слегка смущён — и сжимает ноги, задыхаясь, пока пальцы Макарова растягивают его. Он не тратит много времени, прежде чем заменяет их своим членом, и хотя Грейвз испытывает кратковременный дискомфорт, это также и облегчение, наконец получить то, чего он хочет.       Он пытается высвободить руку, чтобы сжать ее вокруг своего члена, но Макаров говорит: «нет» и продолжает держать запястья Грейвза над его головой. Макаров трахает его так грубо, что кровать трясется, а изголовье кровати ударяется о стену. Проходит не так много времени, прежде чем давление и подавляющая сила доминирования Макарова заставляет Грейвза выгибаться, извиваться под ним, поскольку постоянное давление на его простату и трение о между мускулистым прессом Макарова и его собственным доводит его до края.       “Ты собираешься кончить для меня, не так ли?”       Это на английском, и Грейвз неистово кивает, когда задерживает дыхание, выгибая свою спину. Он отчаянно пытается достичь оргазма от одного только доминирования Макарова и ощущения того, как его член неумолимо входит в него. Грейвз хочет кончить, но тот последний толчок, который ему нужен, остается неуловимым, освобождение витает где-то за пределами его досягаемости.       “Пытаюсь, сэр,” выдавливает он, глаза зажмурены, а все мышцы напряжены стремясь к —       Макаров перемещается так, чтобы держать запястья Грейвза только одной рукой, а затем – американец издает звук, который слишком уж, по его мнению, похож на визг, но он не может не издать его, звук вылетает мгновенно, потому что Макаров только что ударил его по лицу.       Грейвз Моргает, открывая глаза, и прежде чем он успевает даже подумать о том, как ответить на это, Макаров делает это снова. Боль не столько подавляющая, сколько пугающая, гулко отдающаяся в его черепе, как выстрел. Это также заставляет его член подпрыгнуть, подталкивая его еще ближе — а затем Макаров хватает его подбородок и заставляет встретится с ним взглядом, “Делай то, что я тебе говорю, Грейвз.”       Это оно, это все, что нужно. Он плачет потому что все это начало заходить слишком далеко, и Грейвз кончает себе на живот с прерывистым сдавленным стоном. Он едва ли осознает то, что Макаров кусает его плечо, достаточно сильно для того, чтобы разорвать кожу. И он не приходит в себя до тех пор, пока не кончается оргазм. Макаров кончил через секунды после того как кончил Грейвз, и в этот раз он сделал это внутрь. Это заставляет член американца слабо дернуться напротив его живота, и когда он освобождает свои руки, то проводит ими по потной спине Макарова, пока тот горячо пыхтит напротив его шеи, надавливая своим весом.       Никто из них не говорит несколько долгих минут, и Грейвз снова в подчинении, но странно сосредоточен, так, как он раньше себя не чувствовал. Когда Макаров отодвигается и ложится рядом с ним на спину, Филипп прикрывает свои глаза рукой, все еще явно переводя дыхание. Это странно напоминает ему их первый раз в горах, когда он отсосал Макарову, после чего тот также прикрыл глаза рукой, восстанавливаясь или что-то в этом роде, прежде чем прийти в себя.       Грейвз чуть было не позвал его — но необычная сосредоточенность не лишена покорности, и он встает с кровати, не слишком думая о том для чего он это делает, или что он собирается сделать. Он очищает себя в ванной комнате, хватает свои пижамные штаны и направляется на кухню. Он берет для Макарова стакан воды – Мистер Гидратация прожил как минимум час, не выпив ни одного – и маленькую соусницу, чтобы использовать ее как пепельницу, а затем возвращается в спальню.       Он ставит все на прикроватный столик, а затем – потому что он знает, что Макарову обычно нравится спать по крайне мере в штанах, хватает простой черный низ с пола. Грейвз осознает, что не помнит, как Макаров их снимал, но это нормально. Он кидает их на кровать, и уходит запереться, чувствуя себя странно уверенно, делая подобные маленькие и простые задания.       Он возвращается в кровать, и Макаров наблюдает за ним, горячий и оголенный, пока курит сигарету. “Спасибо.”       “Ага, не за что,” бессмысленно говорит он, зевая, когда откидывается на подушку. “Еще никому не сходило с рук то, что он ударил меня по лицу.”       “Мне показалось, что тебе понравилось,” говорит Макаров, щурясь и смотря на Грейвза сквозь дым.       “Агась.” Пожимает плечами Грейвз. “Это меня удивило, но мне понравилось. Я не вижу смысла зацикливаться на том, что меня заводит, и, честно говоря? Это гораздо менее странно, чем некоторые другие вещи, которые мне нравятся.”       “Полагаю, так и есть.” Макаров все еще изучает его, как будто Грейвз — это паззл, который русский пытается разгадать.       “Что?” спрашивает Грейвз, снова зевая. “Это странно, что я принес тебе воду? Я знаю, что обычно ты это делаешь сам, но ты был немного не в себе, товарищ.”       Макаров наклоняется ближе и стряхивает пепел в соусницу. “Ты, кажется, не склонен к услужениям.”       “Что-ж, это неправда. Я был на службе, помнишь? Но я понял, что ты имеешь в виду, и да, не склонен. Ты меня резал, давай просто сменим тему.” Он улыбается, чтобы показать, что это не проблема, потому что так оно и есть. В любом случае, в данный момент.       “Даже будучи под подчинением, ты все такой же властный.”       Что-ж, по крайне мере, он заметил. “Я тот, кто я есть, товарищ. И отчасти это связано с тем, что я командир ЧВК, знаешь ли, то что моя биологическая предрасположенность любит, когда ты связываешь меня и плюешь мне в рот, не значит, что я не могу выполнять всякие дерьмовые задания и быть у руля.” Грейвз никогда не понимал фразу «не мыслить вне своей биологической касты», это означало «я никак не могу посоветовать вам использовать 25 миллиметровую пушку на том складе и избегать при этом мирных жителей». “Кроме того, у тебя когда-нибудь был сабмиссив, который был бы таким правильным и все такое прочее? Кажется, будто ты думаешь, что это был какой-то трюк. Слишком очевидно, да?”       Грейвсу кажется, что это один из немногих случаев, когда они были вместе в постели и не спали или не были заняты чем-то другим. Болтовня — это что-то новое.       “Это правда, мне не нравится, когда подчинение используют как попытку влиять на меня, но прошло много времени, с тех пор как кто-то пытался сделать это.” Макаров внимательно смотрит на Грейвза. “Только если это не какая-то долгоиграющая схема с твоей стороны, я не думал о тебе в подобном ключе.”       “Мы уже проходили через это, товарищ, и нет, это не какая-то схема.” Грейвз залезает покрывало, после отбрасывая его к изножью кровати, подтягивая к себе одеяло и укрываясь им. Он устал, сон наваливается на него, и он протягивает руку чтобы выключить свет. Это должно ощущаться более неловко, чем есть на самом деле. Может быть, он был настолько подчинён, что не слишком волновался о том, с какой легкостью он собирается лечь в постель с Макаровым, в самом невинном смысле этого слова.       “Хорошо,” мягко говорит Макаров в темноте. “Она бы не сработало.”       Грейвз слегка закатывает глаза и не обращает на это внимания, но легко улыбается, даже если Макаров не видит этого. Он такой драматичный, думает Грейвз, и закрывает глаза.       Грейвз ожидает, что тут же провалиться в сон, судя по тому как ему уютно, хочется спать, и по тому, что он все еще подчинён – но этого не происходит. Он поворачивается к Макарову, почти инстинктивно ища прикосновений, как он делал ранее, когда все еще был связан бондажной веревкой и стоял на коленях. При этом он не совсем достаточно в подчинён, для того чтобы забыть, что Макарову не нравится, когда его трогают. Но в то же время он слишком в подчинении, для того чтобы помнить, что ему говорили, что он может прикасаться, только если ему не запрещают, а ему не запрещали.       Он говорит себе, что все в порядке, что если он прикоснется к нему после этого разговора, то в худшем случае будет выглядеть манипулятивным, а в лучшем — просто... отчаявшимся человеком. Он переворачивается на бок, засовывает руку под подушку, полный решимости просто заснуть.       Это не срабатывает. Разочарованный, Грейвз снова переворачивается на другой бок, внезапно ощущая прилив адреналина и сонливое беспокойство, от которого ему хочется встать и попрыгать на месте. Желание пошевелиться настолько сильно, что ему почти невозможно сопротивляться, и внезапно беспокойство перестает быть сонным. Это обычное состояние, и он бодрствует и злится на себя за то, что не спит мертвым сном. Он переворачивается на спину, пытается сосчитать свои вдохи, снова переворачивается на бок. Это... на него не похоже. Он бывший военный и научился засыпать, когда у него есть такая возможность, каждый солдат знает, как это делать, в основном. К концу основного курса – бессонница, по крайней мере, по его опыту, была забытым врагом, к тому времени, когда он присоединился к MARSOC.       Ему на мгновение приходит в голову мысль о том, что это саб-дроп, которого он ранее пытался избежать, но он не уделяет этой мысли много внимания, более заинтересованный в том, чтобы заставить это странное ощущение прекратиться.       Он уже собирается вылезти из кровати, после очередной попытки устроиться поудобнее, когда слышит как голос, низкий и полный доминирования, говорит, “Нужно ли мне привязать тебя к раме кровати, сорока?”       Черт возьми, просто потому, что Макаров спит как труп, не означает, что он не спит также чутко, как и любой другой солдат. Грейвз ругается вполголоса и поворачивается к нему лицом в темноте. “Нет, прости, просто не могу устроиться. Может схожу прогуляться или что-то в этом роде.”       Каждая клеточка его мозга кричит «просто скажи ему, что тебе нужно что-то, что делают, когда ты сабмиссив, у которого есть доминант». Он хочет, чтобы веревки вернулись, нутром чувствует «да, мне это нужно, правда», реакция, которую он не может – или не хочет, любое из этого, – себе позволять, и это не в его стиле. Обычно Грейвз не из тех людей, что отказывают себе, но он также все еще подчинён, и это причина, по которой он чувствует, что вот-вот вылезет из кожи вон.       “Грейвз,” говорит Макаров, и в комнате не так темно, чтобы он не мог видеть, каким взглядом тот смотрит. “Что такое?”       Вся ночь была что-то с чем-то, с бондажом и осознанием, что да, он не планирует отказываться от этого в ближайшее время, и Макаров тоже. Его медленное, постепенное осознание, что может быть, ему не нужно руководить Shadow Company из Америки. Что он не слишком то и предан стране, которая с такой легкостью избавилось от него, как только коррумпированный генерал наплёл о нём лжи. Но он предан компании наёмников, которую он собрал с нуля, и операторам, которые работают на него.       Или та часть, когда впервые в его жизни, он захотел подчиниться доминанту, просто потому что доминант ему достаточно понравился, для того чтобы сделать это.       Бондаж, который, как он клялся, ему не нравился, но сейчас он осознает, что избегал его потому, что не хотел эмоционального отклика, который бы его сопровождал – особенно когда это означало, что не было шансов получить этот эмоциональный отклик без лишних глаз. Он плакал. Он никогда не плачет. И черт возьми, дело также не в каком-то дерьмовом образе мачо, было множество раз, когда он хотел заплакать, но просто не мог. Какая-то укрепившаяся детская травма, которая не была вылечена, кто знает.       Дело в том, что он испытывает состояние саб-дропа потому что хочет тронуть своего доминанта, но слишком волнуется, что будет выглядеть нуждающимся, чтобы попросить об этом.       И, ладно. Он признается самому себе в этом, только себе – он влюблен во Владимира Макарова, человека, которого хочет убить весь мир, человека, за которым он пришел сюда, за которым он охотился, чтобы притащить его как какая-то собака с костью, жаждущая, чтобы хозяин ее погладил. Может быть Макаров заслуживает этого, но Грейвз, учитывая его собственный послужной список, не тот человек, который должен быть здесь судьей, присяжными, и палачом. Или, по крайней мере, не для генерала гребаного Шепарда, больше нет.       Лас-Альмас должен был быть окончанием этого. Просто он был таким тупым, доверяя Шепарду. Чёрт, он должен был просто сказать Призраку и Соупу о чертовом конвое с ракетами, позволить им разобраться с Шепардом и умыть руки от всего этого бардака. Но он этого не сделал, так что не было смысла волноваться об этом теперь. У него было несколько других, более важных вещей на уме, когда дело доходило до того, о чем Филипп Грейвз должен волноваться.       “Я задал тебе вопрос,” говорит Макаров, и Грейвз моргает, осознавая, что он дышал немного слишком быстро, и просто пялился на русского.       Что ему, черт возьми, сказать? Прости, просто осознал, что я влюблен в тебя, а еще я интенсивно парюсь по этому поводу, а еще, как насчет обнимашек? Он начинает смеяться, не совсем нормально, он звучит также расстроенно, как и чувствует в этот момент. Саб-дроп, вот в чем дело, он информировал своих собственных операторов об этом, почему так сложно вздохнуть? Почему он просто не может сказать в чём дело?       Какое-то неясное движение и Грейвза тут же переворачивают на спину, Макаров возвышается над ним, а его рука обвивается вокруг горла американца. “Я не буду просить тебя снова. Скажи мне, что не так.”       Грейвз абсолютно не готов сказать ему «Я люблю тебя», и это, возможно, не приведет ни к чему хорошему, ха, поэтому он выбирает другой вариант и говорит, “Я полагаю, что я достаточно подчинен, чтобы нуждаться в твоих прикосновениях, но ты спишь.”       Говорит он, мужчине, нависшему над ним как угроза, пялящемуся на него с таким выражением лица, будто Грейвз сошел с ума.       “Ты спал,” храбро добавляет он, чувствуя себя очень глупо. “Просто, слушай, неважно. Я –”       “Перестань говорить,” резко отвечает Макаров, доминирования достаточно, чтобы моментально заткнуть Грейвза. “Ты помнишь ту часть, в которой я говорил тебе, что ты можешь трогать меня, если я не скажу об обратном, да? Кивни, если помнишь, как я говорил это, Филипп.”       Это, вероятно, первый раз, когда Макаров использует имя Грейвза с каким-то подобием серьезности. Он кивает.       “Говорил ли я, что ты не можешь меня трогать?”       Грейвз качает головой, потому что нет, Макаров этого не говорил. Но он, также, не очень нежный мужчина, и черт, Грейвз тоже – или он не привык таким быть, вероятно это не то, что ему нравится, когда он подчинён.       “Тогда скажи мне, почему ты не трогал меня, и теперь тебе можно говорить.” Макаров все еще над ним, и то, что Грейвз находит это успокаивающим, свидетельствует о том, насколько он в дерьме.       “Твоя любовь к объятьям на уровне кактуса,” вот что он говорит, и это не совсем причина, почему Грейвз не делал этого, но это то, что приходит в голову его упрямому уму и склонности к болтовне о всякой ерунде. Это также не совсем правда, на самом деле, его никогда до этого не отвергали. С тех пор, как они... начали все это.       Рука Макарова на его шее слегка сжимается. “Действительно? Я не думаю, что это правда. В любом случае, не с тобой. Я знаю, что у сабмиссивов есть потребности, когда они в подчинении, и ты всегда хочешь, чтобы тебя трогали, вот почему я положил твою голову к себе на колени ранее. Неужели ты думал, что я это ненавижу?"       Он чувствует себя тупым, и это не совсем приятное чувство. “Нет, ладно, хорошо, я не хотел переворачиваться и прикасаться к тебе, чтобы ты, ну, знаешь, не вытащил оружие, которое, я уверен, у тебя есть поблизости, и которым ты бы меня убил.”       “Мой пистолет лежит в выдвижном ящике в прикроватной тумбочке, там, где я всегда его храню,” говорит он.       Это не означает, что ты не смог бы навести его на меня, ты быстрый,” Грейвз опасается, что эта попытка лести не сработает. “Хорошо. Хорошо! Я чувствую себя нуждающимся и мне это не нравится, и если бы ты оттолкнул меня, я бы чувствовал —” эмоциональное опустошение “ –раздражение.”       “Раздражение,” медленно повторяет Макаров. “Что-ж, мы не можем этого допустить,” Он ясно осознает истинную причину, почему Грейвз не хочет чувствовать отвержение, и, по крайне мере, Владимир не считает необходимым доказывать это, говоря об этом вслух. “Я не ненавижу когда ты ко мне прикасаешься, ты знаешь. Я могу вздрогнуть, если сплю, а я не спал, но я не собираюсь пускать пулю в твой череп за это. Я знаю, что сплю не один, Грейвз.”       “Ну, я не знал этого, не так ли?”       Макаров не ведется на это оправдание. “В будущем, если ты все еще будешь подчинён, и тебе понадобится какой-то последующий уход, которого ты не получил, я хочу знать об этом.” Он звучит раздраженно и отчасти угрожающе, что, как полагает Грейвз, для Макарова в порядке вещей.       И это заставляет его чувствовать себя лучше, и это все, что важно. “Ладно. Ага. Прости, слушай, я не привык ни к чему такому, ладно? Я никогда не хотел встать для кого-то на колени, не говоря уже о том, чтобы носить чужой ошейник.”       Ох, точно. Это не то, о чем они говорили. Всё это. Он заговорил об этом, когда не мог попросить разрешения прикоснуться к нему во время сна, и это здорово. Все шло совсем не плохо.       Но Макаров не выглядит удивленным, что… что-ж, он хоть когда-то вообще выглядел удивленным ? Это не значит, что он не шокирован или испуган, или не думает о том, как сказать «нет», или как достать тот пистолет. С одной стороны, Грейвз мог бы поблагодарить его за это. Обычно, когда он открывал рот, он делал это потому, что хочел сделать это, а не потому, что не мог себя остановить.       Грейвс делает глубокий вдох. Он, черт возьми, не трус. Он вздергивает подбородок и смотрит на Макарова так, словно тот действительно схватил пистолет и смеется над Грейвзом за то, что он осмелился предложить это. “Я сказал это. Если ты этого не хочешь, скажи мне, но мне кажется, что именно к этому мы и идем”.       Макаров тихо смеется. “Я тоже уже говорил это, не так ли? Что я оставлю тебя? Как ты думаешь, что это означало? Я начинаю думать, мне мне нужно давать тебе какой-нибудь экзамен, чтобы убедиться, что ты правда слушаешь, когда я тебе что-то говорю.”       “Я имею в виду, обычно, ты бы спросил у меня, хочу ли я твой ошейник,” раздраженно отвечает Грейвз, но он чувствует себя лучше. Черт возьми. Конечно чувствует. “А не просто сказал бы, что ты меня оставляешь и дал мне додумать.”       “Ты имеешь в виду, как ты додумал, что я направлю на тебя пистолет, если ты попытаешься тронуть меня в кровати, которую я охотно делю с тобой, после того как я трахнул тебя?”       Грейвз, возмущенный тем, что Макаров осмелился быть правым и сказал ему это прямо в лицо (он непременно поступил бы также на его месте), садится в постели и размышляет, что может произойти, если он сорвется с места и ударит Макарова подушкой. “Ты хочешь сказать, что прямо сейчас позволишь мне быть «большой ложкой»”?       В глубине души он надеется, что Макаров не поймёт отсылки, но, вероятно, этот концепт перешагнул политические линии и языковой барьер, потому что тот фыркает и говорит “Ты хочешь сказать, что ты здесь хочешь ею быть?”       Это тупо. У них какие-то отношения, вне зависимости от того как любой из них хочет это называть или как часто Грейвз убеждался, что никто из них не хочет говорить об этом, так почему же он такой упрямый и не желает высказываться открыто? Он не из тех мужчин, которые когда-либо стеснялись в – чем угодно, на самом деле. “Если я запишу как ты говоришь это и выложу в Tik-Tok, то думаю, что ты сможешь заработать немного очков популярности у всего остального мира.”       “Как я всегда и хотел.” Макаров хлопает по кровати. “Ложись обратно. Чего я действительно хочу – это немного поспать, что означает выяснение причин твоего беспокойство, что я и сделал.”       Грейвз ложится обратно на свою половину, отворачиваясь от Макарова. Кровать слегка подрагивает и Макаров обнимает его рукой, грубо притягивая американца обратно к своей груди. Он также закидывает ногу поверх ног Грейвза, лодыжку поверх чужой лодыжки, и оборачивает ладонь вокруг шеи Грейвза.       Это меньше похоже на «большую ложку» и больше похоже на то, что кто-то под конец поставил на паузу видео с записью тейкдауна под. Грейвз смеется, но в этот раз его смех не звучит дико или маниакально, просто довольно. “Почему меня не удивляет то, что твоя версия объятий заключается в чтобы сжать меня, как будто ты застукал меня в своей спальне, когда я пытался тебя ограбить?”       “Я сказал что сделаю это, Грейвз, а не то что я хорош в этом.” Макаров сжимает его шею, больше дразнит, чем действительно предупреждает. “Если у тебя есть жалобы, обсудим их завтра.”       “Ты не так плох в этом,” уверяет его Грейвз. Честно, тот факт, что Макаров немного... настойчив... в этом вопросе, является одной из причин, по которой Грейвз чувствует, что его прежнее беспокойство начинает спадать. “Только постарайся не задушить меня во сне. Не хотелось бы пропустить такое событие.”       Макаров тихо вздыхает. “Никаких обещаний. Иногда ты говоришь во сне.”       Он это делает? Это что-то новенькое. Грейвз зевает и устраивается поудобнее, чувствуя себя на удивление уютно, несмотря на то, что Макаров прильнул к нему, как минога. Он не уверен, что это именно то, что он имел в виду, когда хотел, чтобы к нему прикоснулись, но, возможно дело в том, что он не ожидал, что и правда получит желаемое.       Для него это слишком много саморефлексии в один день. Грейвз сосредотачивается на тепле тела за своей спиной, на странной уверенности в том, что татуированная рука все еще лежит на его горле, на ровном дыхании Макарова сзади. Он позволяет себе очень тихо, в глубине души, произнести слова «Я люблю его», за которыми следует «и что, черт возьми, мне теперь делать?».       Заснуть, вероятно, потому что это именно то, что он делает.