Соль и Уксус (Salt and Vinegar)

      Когда Грейвз просыпается следующим утром, он удивляется, увидев, что уже половина одиннадцатого. Он удивляется еще больше, когда переворачивается и видит, что он не единственный, кто проспал.       Впервые, Макаров спит не как выведенный из эксплуатации киборг; он лежит на животе, засунув одну руку под подушку. Он все еще выглядит опасно, даже во сне. Может быть дело в татуировках, абсолютно темные чернила в сравнении с его бледной кожей, которая почти как белый лист. А может и в том что его веки двигаются. Грейвз приходит к выводу, что ему снятся боеголовки, бондажная веревка, или какая-нибудь ненормальная (горячая) комбинации этого.       Все еще идет дождь, достаточно сильный, для того чтобы Грейвз мог слышать, как он бьется о стекла, американец действительно не спешит вставать. Не было никаких срочных дел до завтрашнего дня, и все, что он сегодня запланировал – это подстричься, даже если ему придется сделать это самостоятельно, с помощью своего походного ножа. Поэтому он потягивается, позволяет себе почувствовать легкую ломоту в мышцах из-за бондажа и едва заметный проблеск боли от секса, и остается на месте, думая о кофе.       Может быть, если он подумает об этом достаточно сильно, кофе приготовится само.       Он не удивляется, когда Макаров просыпается минутами позже, моргая и говоря что-то. Грейвзу понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что он сказал говорил он по-русски. Было что-то очаровательно неосторожное в том, чтобы наблюдать, как он просыпается и говорит на своем родном языке.       “Не расслышал, детка.” Он пытается использовать прозвище, потому что Макаров недостаточно проснулся, для того чтобы заметить это, или отнестись к этому странно.       “Я спросил, сколько время,” отвечает Макаров, и отлично, хорошо, может быть Грейвз действительно должен был это понять, потому что сова определенно учила его этим словам. “И не называй меня так, это инфантильно.”       Грейвз впечатлен тем, что Макаров так быстро использует лексику на неродном языке после того, как забыл заговорить по-английски. “Сейчас десять тридцать восемь, и я сказал это потому, что ты горячий, а не потому, что я буквально думаю, что ты ребенок, ладно тебе, товарищ.”       “Я не так давно проснулся, для того чтобы выслушивать все твои разговорчики” Макаров накрывает голову подушкой.       Грейвз пристально смотрит на него, потому что это, вероятно, самая человечная вещь, которую он когда-либо видел, чтобы Макаров делал. Что-то опасное сжимается у него в груди при виде этого. Ощущается как легкое, но недолгое сожаление. Он давно научился игнорировать это, для своего же блага, так что не было никакой причины не делать этого с Макаровым. Они оба такие, какие они есть, и Грейвз никогда не ввязывался в это дело с мыслью, что не может изменить Макарова. Филипп Грейвз не тот, кто кого-то починит, он гораздо более склонен к тому, чтобы сделать кого-то еще хуже.       Макаров убирает подушку, но, к удивлению Грейвза, он не встает с кровати. Он, в конце концов, притягивает Филиппа к себе и целует его, чего Грейвз не ожидал, но и не был против. Он легко целует русского в ответ.       “Ты меня пугаешь до смерти, товарищ,” говорит Грейвз, лишь чуточку серьезно. Может быть больше чем чуточку. Макаров, теплый после сна, и без футболки, тянет его назад, чтобы Грейвз смог взобраться на него, это… действительно горячо, конечно это горячо, но это также и интимно на том уровне, на котором он ни с кем не привык находится.       Но это не кто-то, разве нет? Это доминант Грейвза, последний человек, в которого он должен был влюбляться, тот, кто связал Филиппа, заставил его плакать, и думать, что Дятловских путешественников на самом деле снесла лавина, скукотища. Однажды, Грейвз видел, как он добавлял ложку варенья в свой чай, и этот человек задирает нос от самого понятия кофе. Он играет в солитера на телефоне. Это маленькие вещи, но они такие человечные.       Конечно, это незначительно, по сравнению со всем остальным, как будто сам Грейвз — это блестящий пример безупречного поведения, не так ли? По крайней мере , он хотя бы не кладёт варенье в чай, только немного сахара в свой кофе. К тому же, он предпочитает судоку солитеру. Суть в том, что они, может быть, и плохие люди, но они все еще люди. И, по крайне мере, ему никогда не придется волноваться, что он хуже своего парня. Только если кто-то не начнет расспрашивать его о Лас-Альмас, может быть. Макаров всё уладит.       Все еще идет дождь, потому что конечно же идёт, поэтому они проводят еще больше времени в кровати. Грейвз лежит на спине, а Макаров лежит на нем, и это один из немногих моментов, когда они не собираются сделать все возможное, чтобы выпутаться из этого. Это ощущается хорошо очень терпимым и ленивым образом. Грейвз удивлен, как быстро он смог затвердеть и начать тяжело дышать, просто от того, как член Макарова скользит напротив его собственного, и он веса тела русского, прижимающего Грейвза к матрасу.       Макаров не торопится трахать его, поэтому Грейвз хрипло спрашивает, “Хочешь я отсосу тебе?”       “Мм.” Макаров кусает шею американца, дразнящий укус, не болезненный, но заставляющий Грейвза сделать резкий вдох. “Это твой способ сказать, что тебе это не нравится?”       “Мне это нравится,” говорит Грейвз, потому что это правда. Однако он просто не уверен, что сможет кончить только от трения, и, возможно, будет неразумно просить Макарова придумать какие-нибудь изобретательные и сексуальные угрозы до полудня. Но его натура сабмиссива была достаточно удовлетворена после вчерашней ночи, а это означает, что ему не обязательно это нужно, чтобы дойти до пика – несколько менее жестоких грязных разговоров могли бы сделать свое дело.       Черт, Макаров мог бы вслух зачитать характеристики оружия на русском, и это, вероятно, сработало бы. Вместо того чтобы предложить это, Грейвз выбирает разбить молчание первым, и не думая говорит, “Хочешь, чтобы я трахнул тебя?”       Некоторым доминантам это нравится, некоторым нет, и, по опыту Грейвза, это имеет мало связи биологической предрасположенностью, и много связи с личными предпочтениями. Он без понятия, имеет ли Макаров в этом опыт или интерес, и к черту, сейчас самое подходящее время спросить.       Макаров по прежнему лежит на Грейвзе, когда отстраняется от места, где он оставлял засосы на плече Грейвза, чтобы сказать, “Ты хочешь трахнуть меня, сорока?”       Просто слышать как он говорит это низким, хриплым голосом, достаточно для того, чтобы у Грейвза отключился мозг. Это так чертовски горячо, что Филиппа понадобилась минута, чтобы прийти в себя для вздоха. “Блять, ага. Если тебе такое нравится.”       Нет смысла прилагать усилия, если они не будут оценены по достоинству.       Макаров поднимает свою голову и смотрит на Грейвза, раздумывая. “Ты никогда не спрашивал.”       “Я спрашиваю сейчас,” говорит Грейвз. Он протягивает руку и скользит ладонью по подбородку Макарова, проводя большим пальцем по его рту в волнующем прикосновении. Макаров прикусывает большой палец американца, и Грейвз слегка улыбается, когда скользит пальцами вверх, прямо в волосы Макарова, которому тоже нужна стрижка. “Просто любопытно, нравится ли тебе такое. Все нормально, если нет.”       “Я этого не говорил.” Макаров все еще пристально смотрит на него, как будто планирует миссию в своей голове, или что-то в этом роде.       Грейвз почти говорит ему не беспокоиться об этом – его члену действительно бы понравилось, если бы они вернулись к тому, что делали, а поговорить об этом они смогут и в другой раз. Неважно, он, в первую очередь, был тем, кто поднял эту тему, он с удовольствием отсосет Макарову, если тот в настроении для этого.       До того как Грейвз успевает сказать это, Макаров говорит, “Когда ты заслужишь это. Тогда да. Ты сможешь.”       Грейвз распаляется от этих слов, а затем слегка беспокоится, что он еще не заслужил этого, еще – что это, черт возьми, вообще значит? Макаров начинает покусывать его грудь, и Грейвз немного отвлекается, пытаясь угадать, что ему, возможно, придется сделать, чтобы заслужить это – убить Шепарда? Это, типа, его бонус за помощь, как плата за риск, которую он платит своим Теням?       Это занимает несколько минут, до тех пор пока он не осознает, что Макаров все еще двигается, прокладывая себе путь укусами вниз по животу Грейвза – и не останавливается. “Э-э – ты –”       “Грейвз, принимай свой подарок с благодарностью, а то я передумаю тебе его давать.”       Он пялится на потолок, держа руки на плечах Макарова. Его разум лихорадочно работает, ведь это лишь простой биологический ответ на его удовлетворенного доминанта. Он награждает тебя тем, к чему он не привык, и логический ум Филиппа хочет точно знать, что он сделал, для того чтобы удовлетворить Макарова. Потому что Грейвз хочет делать это чаще, если такая реакция – это то, что он в итоге получит. Филипп уже собирался просто спросить – это легчайший способ получить ответ на что-то – но как только он набирает в легкие воздуха, чтобы заговорить, рот Макарова оказывается на его члене.       “Ну, чёрт,” вздыхает Грейвз, пальцы впиваются в замысловатые татуировки в виде звезд на плечах Макарова. Он удивляется всего две секунды, прежде чем наслаждение захлестывает его с такой силой, что он не способен чувствовать ничего другого.       Макаров очень хорош в этом – не удивительно, Грейвзу он не кажется человеком, который берется за что-то, если не знают, что сделают это хорошо. Но с чем он никак не может смириться, так это не столько с тем, что Макаров хорош в этом, так еще и с тем, что он вообще это делает. Это заставляет Грейвза чувствовать себя чертовски самодовольным, а значит, если он не будет осторожен, все закончится быстрее, чем ему хотелось бы. Неизвестно, как часто у Макарова будет такое настроение, и, черт возьми, это так приятно.       На самом деле, он настолько ошеломлен неожиданностью и удовольствием, что только когда темные волосы Макарова между его раздвинутых ног становятся размытыми, он понимает, что не дышит. Он также не двигается, как будто малейшее движение заставит Макарова осознать, что он делает, и остановиться. Он резко выдыхает, и Макаров отстраняется, чтобы взглянуть на него, приподняв бровь.       “Что-то не так, ковбой?”       Грейвз мотает головой, несколько раз – он продолжает трясти ей, просто чтобы удостовериться, что ясно как день, что это “нет”, что все в порядке, абсолютно всё.       “Я тебе наскучил?”       Звук, который он издает, должен был быть смехом, но Грейвз сомневается, что кто-то бы распознал его как таковой. “Ах, нет, ты – правда хорош в этом.” Он звучит нелепо, но он был хотел увидеть, как кто-то другой придумывает остроумный ответ, когда Владимир Макаров им отсасывает.       “Хорош? Такое впечатление, будто я тебя сейчас усыплю,” говорит Макаров, его дыхание дразнит член Грейвза. “Ты же понимаешь, что я не собираюсь наставлять на тебя пистолет, если ты двинешься.”       “Дело не в этом.” уверяет его Грейвз, хотя думает, что может быть и в этом, слегка. Хотя, в любом случае, ему бы этого очень хотелось, и они оба это знают. “Это, эм... попытка не взорваться, как гребаная ракета, ага?”       Оглядываясь назад, Грейвз понимает, что, возможно, это не тот мужчина, с которым можно использовать военные метафоры в постели.       Макаров бросает на него равнодушный взгляд, рука свободно обернута вокруг основания члена Грейвза. “Ты думаешь, что контролируешь здесь ситуацию, Грейвз?”       “Конечно нет, Володя,” признает Грейвз, пальцы туго сжаты на плечах Макарова. “Но если честно, сейчас ты на самом деле не говоришь мне, что делать.”       “Я думал, что это довольно очевидно,” говорит Макаров. “Если я захочу, чтобы ты перестал что-то делать, ты перестанешь. Я делаю это очень редко, и ты меня оскорбляешь.” Он шлёпает Грейвза по бедру, но не сильно, и звучит Макаров более удовлетворенным, чем раздосадованным. “Я говорил тебе, что ты это заслужил, да?”       “Да – да, сэр.” Грейвз глубоко вдыхает. Он ухмыляется Макарову, или пытается ухмыляться, он все еще чувствует себя немного не в своей тарелке. “Прости, я буду больше похож на шлюху, пока ты отсасываешь меня, идёт?”       “Идёт,” говорит Макаров и опускает голову. Он берет Грейвза полностью, не подавившись, что говорит о том, что Макаров делал это, по крайне мере, несколько раз. Глаза Грейвза чуть не слипаются от того, насколько сильным является удовольствие.       “Блять, черь возьми – ага, здесь –” Слова это слишком сложно, поэтому он оставляет попытки вымолвить хоть что-то и вместо этого просто мычит.       Как бы ему не нравилось, когда Макаров трахает его лицо и хватает за волосы, это не сравнится с тем, как он же сосет член Грейвза. Американец приподнимает бедра и толкается своим членом в рот Макарова. Это вызывает у Владимира легкий гул одобрения, который вибрирует по всему его телу. Грейвз принимает это за разрешение и двигается немного быстрее, глубже. Но он не садист, и все еще прекрасно осознает, что это доминант – его доминант – отсасывает у него. Подчинение естественно, и у него нет желания сопротивляться, что в кои-то веки кажется чертовски приятным.       Грейвзу хотелось бы придумать какой-нибудь ответ на русском, что-то сексуальное или хотя бы ободряющее, потому что он думает, что Макарову, вероятно, это бы понравилось. Но в голове у Грейвза пусто, он не может думать даже о словах на английском, поэтому он просто издает благодарный стон и надеется, что это сможет донести суть. Похоже получилось, потому что Макаров отстраняется, просто для того чтобы плюнуть на член Грейвза. Они встречаются глазами, и Грейвзу приходится отвести взгляд, потому что, святое дерьмо, блять.       Проходит совсем немного времени, прежде чем он оказывается на краю, и никакое количество мыслей о голом Шепарде или любом количестве несексуальных вещей не смогут помешать этому. Грейвз не уверен, должен ли он попросить кончить, или что, но он, по крайне мере, хочет предупредить русского, поэтому он с силой толкает Макарова в обнаженное плечо и выдыхает, “Я, сэр – близко, могу я –”       Он ожидает, что Макаров отстраниться и использует свои руки, заставит Грейвза потереться о свое бедро или что-то в этом роде, но он этого не делает. На самом деле, все что Макаров делает – это то же самое, чем он занимался до этого. Он берет Грейвза глубоко и двигает ртом вокруг него, до тех пор, пока американец кончает с криком в его рот. Грейвз чувствует, как у него сводит икры, когда он изливается, все его тело натянуто как струна, мышцы напрягаются, когда он выгибается и глубоко входит. Это все инстинкт, просто желание сохранить это теплое, влажное прикосновение к своему члену как можно дольше.       Когда замирает последний импульс и Грейвз снова может дышать, он моргает, открывая глаза – вовремя, чтобы увидеть, как Макаров переместился между его ног на кровати, и снова навис над ним. Он целует Грейвза, у которого есть полсекунды, чтобы понять, что произошло, когда он чувствует собственный привкус и осознает, что Макаров не глотал, и ох, блять, почему это так чертовски горячо? Он также держит Грейвза за подбородок, чтобы тот не шевелился, следя за тем, чтобы Филипп не мог пошевелиться, пока Грейвз глотает. Доминирование в этом захвате и поедание собственной спермы заставляет Грейвза немедленно сдаться.       Это оставляет его задыхающимся и ошеломленным, расслабленным и достаточно ласковым, для того, чтобы когда Макаров снова поцеловал его, Грейвз прильнул ближе и выгнулся дугой. Макаров твёрд, что очень приятно, и американец слегка толкает его, больше как предложение, чем настоящая попытка уложить того на спину. “Ммм, Спасибо тебе, блять, это было хорошо. Хочу прокатиться на тебе, это приемлемо?”       Макаров ложится на спину, весь раскрасневшийся и с растрепанными волосами, распластавшийся на смятых простынях со взглядом мужчины, который очень доволен собой. Он должен быть. Это был чертовски классный минет. “Да, конечно.”       Грейвз не торопится с этим, пока он не торопится кончить или что-то в этом роде, это все равно хорошее времяпровождение. В основном из-за того, как ему нравится наблюдать за Макаровым, за тем, как он хватает бедра Грейвза и толкается в него, глаза наполовину закрыты, пока на его коже выступил яркий румянец. Он напряжен под американцем, пальцы крепко сжимаются на его бедрах, и было что-то восхитительно затягивающее в том, чтобы наблюдать, как Макаров настолько близок к краю, когда сам Грейвз, собственной персоной, все еще ощущает томность и легкость после оргазма.       Твердое прикосновение члена Макарова к его простате постепенно заставляет Грейвза двигаться быстрее, и удовольствие, больше похожее на эхо, чем на что-либо еще, нежнее и пока что глубже, чем когда он был на спине. Они оба более тише чем обычно, и Грейвз видит вспышку воспоминаний о прошлой ночи, и останавливает себя от того, чтобы сказать слова, которые он не был готов говорить сейчас – если когда-либо будет готов.       Грейвз кончает снова, в этот раз сухим, и хотя это не совсем тот ошеломляющий прилив ощущений как раньше, это заставляет его сжаться достаточно для того, чтобы Макаров кончил через секунды после него. Впервые русский сделал это громче, чем Грейвз. Ему это тоже понравилось.       На самом деле, если кто-то спросил бы, он бы сказал, что это лучшее, что он чувствовал с тех пор, как был вместе с Соупом на той лодке, направлявшейся к нефтяному танкеру.       Макаров курит сигарету, в то время как Грейвз лежит и дрейфует рядом с ним, не настолько в подчинении, чтобы выйти из этого состояния так просто. На мгновение он начинает волноваться о том, что снова “упадет”, поэтому Грейвз двигается ближе к Макарову и наконец спрашивает его о татуировках. Он хочет знать, и если Макаров и понимает, что это тактика, направленная на то, чтобы пообжиматься, он об этом не упоминает.       “Мне нравится эта,” говорит Грейвз, пальцы очерчивают изображение мрачного ангела, который кладет череп на лежащую фигуру скелета. “Что она означает?”       “Грейвз, это достаточно очевидно, и тебе не нужно, чтобы я это объяснял,” говорит Макаров, поворачивая свою голову, чтобы выдохнуть дым от сигареты.       “Ты – это смерть и ты собираешь материалы для своего трона, сделанного из костей?”       “Да, конечно, так и есть, именно,” Макаров легонько ударяет того по затылку. “Это означает, что я опасный и способен убивать.”       “Я имею в виду, это довольно очевидно, разве нет?”       Макаров кидает на него на редкость равнодушный взгляд. “Это тюремные татуировки, сорока. Тонкость, на самом деле, не в этом, да?”       “Да, ага, ага.” Грейвз ухмыляется ему. “Но тебе стоит признать, трон, сделанный из костей несомненно произвел бы впечатление.”       “Произвел бы, но я не уверен насчет трона.” Макаров наклоняется, чтобы отложить свою сигарету. “Звучит неудобно.”       “Знаю! Ты мог бы раскрасить его в фиолетовый и поставить его в том доме в Москве, он был бы как нельзя кстати.” Грейвз смеется, когда Макаров издает пренебрежительный звук и толкает его, вылезая из кровати и направляясь в душ. Грейвз, благодаря своему хорошему настроению, почти следует за ним – не для того чтобы трахаться, он кончил дважды этим утром, и должно пройти немного времени, прежде чем он снова сможет это сделать, не важно как горячо Макаров выглядит, весь такой мокрый и покрытый пеной в душе. Но он позволяет Макарову иметь личное пространство. Грейвз больше не беспокоиться о саб-дропе, и уходит, чтобы сделать немного кофе на кухне.       Поскольку они в англии, чайник стоит на плите в самом центре, но ему приходится искать самый старейший в мире Keurig, хитроумное устройство с одной чашкой. Грейвз сомневается, что им кто-то когда-либо пользовался. Филипп чуть ли не залпом выпивает первую чашку, которая... ладно, она из машины, и она, по крайней мере, лучше того пойла, которым его угостил Макаров, когда впервые привез Грейвза в конспиративное убежище в горах, но только с небольшим отрывом. Он наполняет чайник и ждет, пока не услышит, как выключается душ, прежде чем включить конфорку, затем идет занять свою очередь в ванную.       Макаров бреется напротив зеркала, полотенце обернуто вокруг его стройных бедер, он проводит одноразовой бритвой по левой стороне лица. Если подумать, Грейвзу, вероятно, тоже стоит это сделать. У него в голове мелькает воспоминание, как он брился в той маленькой ванной в горном убежище, и удивительно, что он чувствует нежность, думая об этом. Отлично. Это нормально.       “Чайник кипит,” говорит он, протягивая руку вперед, чтобы выключить воду.       “Спасибо,” говорит Макаров, встречаясь с ним взглядом в зеркале. “Маша уже в пути. Стрижка, которая нужна нам обоим, да?”       “Оу, да? Прекрасно.” Грейвза раздражают его волосы, поэтому он будет рад привести их в норму. Он принимает душ, не торопясь приводит себя в порядок, чтобы не было никаких доказательств их утренней активности – даже если он сомневается, что на данный момент это какой-то секрет.       Он спросил об этом, когда они оба закончили дела, и находились в гостиной. Макаров со своим чаем, и Грейвз, поглощающий очередную чашку посредственного кофе из автомата.       “Ну так, твои люди знают, что мы…?” Он все еще не знает, какое слово использовать. “Встречаться” звучит слишком уморительно, учитывая, что они никогда на самом деле не ходили на свидания, если не считать того, что они разделили пару макаронных блюд и мыли посуду, пока спорили об обреченной команде русских учёных.       Хотя, если подумать об этом? Для них, ага, определенно считается.       “Мне кажется, это довольно очевидно,” говорит Макаров, потягивая чай и даже не отрываясь от телефона. “Учитывая, что ты все еще дышишь, и меня это не расстраивает.”       Грейвз хлопает ресницами. “Ты такой романтичный, Володя.”       Грейвз заслуживает чужой взгляд, и держит контакт несколько секунд, прежде чем услужливо опускает взгляд. “Просто, знаешь, я не знаю как ты хочешь с этим разбираться."       “Именно так, как я разбираюсь с этим сейчас,” твердо говорит Макаров. “И под этим я подразумеваю тебя. Только если у тебя нет каких-то предложений, я не планирую менять свое поведение.”       Грейвз пожимает плечами, не обеспокоенный этим, так или иначе. “Ты просто не кажешься мне человеком, поощряющим вопросы о своей личной жизни.” Он задумывается на секунду, потому что собирается добавить что-нибудь еще, но это ведь не правда, не так ли? Он видел, как Макаров отвечал на самые различные вопросы, включая вопрос солдата на самолете, который спросил, может ли Грейвз сыграть с ними в Дурака несколько раздач.       “У меня нет кого-то, кто спросил бы.” Макаров опускает свой телефон (что означает, что он, вероятно, проиграл игру в пасьянсе), уделяя Грейвзу все свое внимание. “И в твоем случае, сорока, я действительно не думаю, что им стоит спрашивать.” Он одаривает Грейвза этой своей маленький, мимолетной улыбкой, и его голос звучит немного порочно, когда он добавляет, “Андрей, он говорил кое-что об этом. Хочешь узнать, что это было?”       “А то, я люблю, когда люди говорят обо мне,” отвечает Грейвз, допивая кофе. Кофеин, по крайне мере, приятен. “Только если это не что-то грубое, не говори мне. На самом деле, он мне нравится.”       “Если бы не нравился, тебя бы не волновало, если бы это было так? Грубо, я имею в виду.”       “Агась? Мне насрать что люди которых я не люблю думают обо мне, Володя. Поверь мне, таких людей много, и они говорят кучу дерьма. Так что там?”       Снова эта мимолетная улыбка. “Он сказал, «Я понимаю, что у вас есть потребности, командир, но не могли бы вы найти хорошего русского?», что означает, я понимаю, что у вас есть потребности, командир, но не могли бы вы найти хорошего русского?”       “Черт возьми, Андрей.” Грейвз невольно смеется. Хотя он и не совсем уверен объясняет ли «у вас есть потребности» хоть как-то то, что с ними произошло, потому что дело не только в этом – по крайне мере, не для Грейвза. И он также сомневается, что Макаров захотел бы держать его рядом, если бы это было все, что ему нужно.       Маша прибывает когда они заканчивают мыть посуду. Выглядит она также безупречно как и всегда, в своей стильной гражданской одежде и с красной помадой на губах. Грейвз задается вопросом, какая у нее история, что привело ее в Конни. Потому что выглядит она так, будто должна сидеть в Tik-Tok и делать видео о мейкапе, или быть женатой на профессиональном атлете в штатах.       Она кивает Макарову, а затем удивляет Грейвза, указывая пальцем на стул и говоря “Ты первый, Призрак”       Грейвз садиться на обеденный стул на кухне. Маша встает за ним, набрасывая полотенце ему на плечи и внезапно смачивая его все еще влажные волосы с помощью бутылки с водой, как будто он кот, который не может перестать прыгать на кухонный стол. Грейвз ожидает, что она спросит его о том, какую он хочет прическу, но она этого не делает. Она уже проводит расческой сквозь его волосы и отрезает их, прежде чем Грейвз успевает что-то сказать. Она говорит на быстром русским с Макаровым, и американец не может уловить больше нескольких слов.       Получится что получится, но, в конце концов, волосы не будут лезть в глаза, когда он будет пытаться выстрелить во что-то. Более важно то, что это не будет препятствовать его обзору на гребаное лицо Шепарда, когда он только увидит, с кем Грейвз объединился, чтобы избавиться от него. Маша быстра и умела, и к тому же общительна, черт возьми. Она поддерживает непрерывный разговор, пока по-очереди стрижет, причесывает и закалывает его волосы.       Когда наступает короткое затишье в разговоре, он быстро вставляет “Была ли ты парикмахером до вступления в Конни, Маша?” Она выглядит так, будто знает, что делает, хотя, честно говоря, он еще не видел финальный результат.       “Нет, Призрак. Я научилась этому у своей матери, она делала такую работу, да? Сейчас я делаю это потому, что в войсках командира мы должны выглядеть свирепыми, а не лохматыми.”       “Солдаты Конни носят шлемы, Маша,” указывает Грейвз. “Кто вообще видит их волосы?”       “Я,” говорит она. “Я вижу. И я думаю, что мы не должны выглядеть так, будто только что проснулись.” Она легонько хлопает его по затылку расческой. “Сиди спокойно, ты слишком много двигаешься, волосы будут выглядеть ужасно, я отрежу их все.”       “Да, мэм,” с легкостью отвечает Грейвз, он может чувствовать взгляд Макарова, который сверлит его глазами, как пуля. Легкий намек на неодобрения, который, в действительности, заставляет Грейвза улыбаться, вместо того чтобы волноваться. “Полегче, товарищ, я не это имел в виду.”       “Он не в моем вкусе, сэр,” говорит Маша по-английски. “Слишком, хмм.”       “Идеален? Горяч? Чрезвычайно хорош в делах? Давай же, Маша, не оставляй меня сейчас в подвешенном состоянии.”       “Американец,” говорит Маша, и теперь настала очередь Макарова смеяться.              Его прическа не занимает много времени, он не уверен, чего ожидать, когда берет новое полотенце для Макарова и мельком смотрит в зеркало. Он привык к тем заведениям, где тебе предлагают бесплатное пиво и показывают спортивные передачи по телевизору, но ни то, ни другое его особо не волнует, а его волосы выглядят точно так же, как всегда, так что все в порядке.       “Спасибо,” говорит он ей, когда передает полотенце. Он проводит пальцами по своим свежеподстриженным волосам. “Выглядит хорошо. Если ты когда-нибудь захочешь выйти на пенсию, тебе стоит открыть салон. Общаясь с бывшими военными, ты бы неплохо заработала.”       “Я уже зарабатываю больше,” говорит она, но кивает. “Спасибо, Призрак.”       Грейвз занимает свободное место Макарова за обеденным столом и листает ленту в телефоне, едва вслушиваясь в разговор, ведь в действительности он в любом случае не сможет уследить за ним. Странно видеть Макарова с полотенцем на плечах, позволяющего кому-то с острыми ножницами находится так близко к нему, но очевидно, что он доверяет Маше, иначе она не была бы в его внутреннем круге.       “Если бы она не была так хороша в этом, ты бы купил машинку для стрижки волос и попросил бы двух охранников все уладить?” Спрашивает он, думая об этом. “Я не представляю тебя, посещающего Supercuts”       Или новомодный салон, если на то уж пошло. Несмотря на хорошие костюмы и властный вид, Грейвз точно знает, что этот человек моет волосы тем мылом, которым он моет и все остальное.       “Я стригся сам в тюрьме,” говорит Макаров. “Когда они достаточно отрастали, после того как они их брили. Некоторые люди, которые не стриглись, зарабатывали… жуков, которые откладывают яйца? Вши.”       Грейвз моргает, но затем понимает, что Макаров использовал русское слово для обозначения жуков. “Вши? Ты это имеешь в виду?”       “Да. Нас всех стригли, когда у кого-то они заводились. Или должны были стричь.” Макаров холодно улыбается. “Не меня.”       “Не говори мне, что ты убил тюремного барбера,” весело говорит Грейвз, но и Макаров и Маша бросают на него непонимающие взгляды. “Это означает: «да», Грейвз, я засунул его ножницы ему в глотку, до тех пор пока он не задохнулся, или, «конечно нет», стрижка волос священна в русских тюрьмах?”       Маша что-то говорит – единственное слово, которое Грейвз понимает, это «гулаг» – и Макаров тихо смеется и говорит, “Да, я знаю.”       “Что?” Грейвз щурится. “Не честно поливать меня дерьмом, если я не могу оценить все, что ты говоришь.”       “Она сказала, что это смешно, что ты думаешь, что в гулаге есть барбер.” Он делает паузу. “Что-ж, там был, но это слово… не означает стрижку.” Он проводит пальцем по своему горлу.       “Точно,” говорит Грейвз, на мгновение радуясь тому, что, даже если его в конечном итоге арестуют, его возможное тюремное заключение произойдет где-то не там. Американские тюрьмы действительно были кошмаром неравенства, несправедливых заключений и всего остального, но, черт возьми, Зордайя звучала как настройка сложности в хоррор игре на выживание.       Хотя, честно, он почти уверен, что если его поймают, он окажется не в тюрьме, а где-то на глубине около шести футов вниз. Его тёзка. Он сдерживает внезапный дикий смех и возвращается к игре в судоку на своем телефоне, до тех пор, пока прическу Макарова не заканчивают. Его стрижка тоже выглядит хорошо.       Полсекунды Грейвз думает о мире, где Макаров был бы метеорологом, а Маша была бы стилистом на новостной станции, где он работал. Грейвз чувствует, что, возможно, он сошел с ума. Также, он без понятия, что он бы делал в этой конкретной, странной реальности – был бы кинооператором? Вероятно. Странно думать, что он никогда не размышлял ни о какой другой жизни, кроме жизни солдата или командира наемников.       Думаю, некоторым из нас просто суждено быть убийцами. Учитывая его детство, это была бы либо служба, либо угон автомобилей и разрушение семей, путем проезда на красный свет в пьяном угаре на вышеупомянутой украденной машине.       “Какая у нее история?” спрашивает Грейвз Макарова после того, как Маша уходит. Каким-то образом, несмотря на то, что обе стрижки она делала на каблуках, ушла она без единого волоска на себе, безупречная, как и в тот момент, когда прибыла. Волосы были по всей кухне, поэтому Грейвз находит метлу и подметает всё это, скорее для того, чтобы просто делать что-то, чем ради чего-то другого.       “Ма́шина? Не мне тебе говорить, сорока. Она расскажет тебе, если будет доверять.” Макаров, что неудивительно, пьет воду и курит, и Грейвз не понимает, как они еще не отменили друг друга, но не говорит об этом.       “Конечно.” Это нормально. У него было несколько теней, которые никогда не хотели рассказывать никому, даже своему командиру, об их прошлом, до присоединения к Теням. “Однако, она не была военной, не так ли?”       “Не была, нет.” Это все, что Макаров говорит. “У тебя есть женщины в Shadow Company? Рейт спрашивала меня, но я сказал, что не уверен.”       “Она ищет новую работу?” шутит он, конечно зная, что нет. Внутренний круг Макарова умрёт за него, и Рейт, естественно, не исключение. “Ага, у нас есть. Все гендеры приветствуются, я не дискриминирую. У кого-то есть талант, который мне нужен – тот получает работу. Большинство моих полевых операторов – мужчины, наверное, процентов восемьдесят-восемьдесят пять? – но именно они по большей части претендуют на эти должности. Пройди полевые испытания и не зли меня, таково правило оператора.”       Он скучает по своим теням, которые всегда ощущались для него в некотором роде семьей – в любом случае те, что ему нравились, и, если быть честным, это большинство из них. Он просто спокойно относится к тому факту, что многие из них умирают на работе. Не то чтобы он не оговаривал это в их контракте, когда они присоединялись. Вот почему он так хорошо платит. Если они готовы пойти на риск, это их дело.       “Что мы будем делать остаток дня?” спрашивает Грейвз, после того как они навели порядок в импровизированной парикмахерской на кухне и оделись. Он надел джинсы и свитер, а Макаров влез в один из своих бесконечных темных костюмов, выглядя сурово, серьезно, и совсем не как мужчина, с которым Грейвз проснулся ранее. “Дождя нет, и если мы собираемся ехать завтра, я был бы не против прогуляться.”       Он привык к слегка большему количеству физической активности. Конечно, секс, безусловно, великолепен, и он не возражает против легкой болезненности в икрах или… где-либо еще… но он начинает чувствовать себя немного взаперти. С тех пор как он приехал в Россию, были лишь конспиративные квартиры или транспортные средства. Идея просто прогуляться привлекательна, побыть на свежем воздухе и с другими людьми, которые с самого начала не знают, кто они такие.       Ну, на то была надежда.       “Хей, говорит Грейвз, щелкая пальцами, когда к нему приходит абсурдная идея. “Ты когда-нибудь бывал в Лондонском Тауэре?”       “Я не думаю, что они позволят тебе трогать экспонаты," говорит Макаров, смотря на Грейвза. “С другой стороны, ты бы этого и хотел, не так ли?"       “Мои инстинкты говорят мне сказать «блять, нет» но, вероятно, ты можешь втянуть меня в какое-то странное дерьмо, товарищ. Так что никогда не говори никогда. Но я никогда не был там, а ты был?”       “Когда я был здесь в прошлый раз, я был слегка занят,” сухо говорит Макаров. “И нет, я не был. Ты не думаешь, что это было бы слегка рискованно, разыгрывать туриста человеку, которого разыскивает Интерпол?”       “Мне кажется, с тобой я делаю множество вещей, которые намного рискованнее, чем поход в музей,” указывает Грейвз. “И нам даже не нужно входить внутрь, смотри, я просто хочу немного прогуляться.” Он полагает, что если Макаров скажет, что это плохая идея, то Грейвзу придется пересмотреть свое решение. Может быть найти спортзал и купить однодневный пропуск или что-то в этом роде.       “Если хочешь,” говорит Макаров, проверяя свои часы. “Я не вижу причин, почему нам стоит оставаться внутри, учитывая как много мы будем путешествовать завтра.”       Грейвз берет солнцезащитные очки, которые он купил вчера, и свое новое шерстяное пальто, а Макаров, который по-русски стоически переносит холодную пасмурную погоду, остается только в своем костюме.       “Очки нужны для того чтобы скрыть твою личность?” спрашивает Макаров, когда они спускаются вниз, в вестибюль, “Потому что я думаю, что эта иллюзия падёт в ту же секунду, как ты откроешь свой рот.”       “Что?” Грейвз бросает на него оскорбленный взгляд. “Нет, уж простите, они для моих глаз. Они светлые, поэтому яркий свет беспокоит меня даже в пасмурную погоду, мистер, Мои-Глаза-Темны-Как-Моя-Душа.”       Это не правда, только если не стемнеет, или Макаров не возбудиться или не разозлится. Большую часть времени они цвета кофе или того чая, который ему нравится, но чувства по прежнему имеют значение. Это наводит Грейвза на мысль, поэтому первым местом, где они останавливаются, является кофешоп за углом их апартаментов. Они находятся в Финансовом районе, и в заведении оживленно, все столики заняты, а перед кассой выстроилась длинная очередь. Грейвз улавливает несколько обрывков разговоров и слышит несколько американских акцентов, что вызывает у него улыбку.       Макаров выглядит так, будто замышляет что-то нечистое, из-за своей нелюбви к многолюдным местам, поэтому Грейвз останавливает потенциальное межнациональное происшествие тем, что пододвигается ближе и бормочет, “Иди покури, я возьму тебе чая.”       Макаров кивает и, не говоря ни слова, проталкивается к выходу из магазина. Грейвз встает в очередь, возится с телефоном и в конце концов общается с женщиной спереди него. Она американка, здесь ради бизнеса, и когда она спрашивает его, почему он посещает Лондон, Грейвз говорит, что он со своим парнем сделали здесь небольшую остановку, на своем пути к средиземному морю. Ложь дается легче, когда за ней стоит немного правды, и, технически, это и была причина, почему они здесь.       Она отходит в сторону, ожидая свой заказ. Когда наступает его очередь, и когда он присоединяется к ней там, чтобы подождать свой, она говорит, “Кофе и чай? Твой парень, должно быть, британец.       “Русский,” поправляет он. Он относительно уверен в том, что если кто-то его ищет, то они точно не подумают, что он с Макаровым – во всяком случае, не самостоятельно. Определенно не подумают, что он гуляет по Финансовому району Лондона и покупает ему чай.       Они выходят из магазина, женщина машет Макарову рукой и говорит, “Наслаждайтесь своим чаем!” и уходит вниз по улице.       Макаров поднимает свою бровь, пока берет стаканчик в картонном капхолдере из рук Грейвза. “Твоя знакомая?”       Он пожимает плечами. “Не-а. Я просто дружелюбный парень. Длинная очередь, знаешь как это бывает.” Он думает об этом. “Что-ж, может быть не знаешь. Ты, на самом деле, не экстраверт, хах.”       “Нет.” Макаров отпивает свой чай, кивая, чтобы показать, что он соответствует его внутренним стандартам «приемлемости», и они начинают идти.       Грейвз был здесь раньше, несколько раз, но редко когда у него было время как следует все изучить. Он действительно хотел посетить Лондонский Тауэр, хотя, чем больше он думает об этом, посещение его с Макаровым может превратить это все в какие-то долгие, длительные прелюдия. Не то чтобы это проблемой как таковой, но, может быть сейчас не лучшее время, учитывая все обстоятельства.       Честно, он просто счастлив ходить повсюду и наблюдать за людьми. Он покупает еще кое-что необходимое в наркоманском магазине, который очаровательно называется «аптека», и отпускает шутку о том, что «товарищ, я не такой химик».       Они проходят один из этих вездесущих сувенирных киосков, и Грейвз ухмыляется Макарову и, оскорбительно хлопая ресницами, говорит, “Какое сексуальное одолжение мне нужно пообещать тебе, чтобы ты одел одну из этих новомодных шляп?”       “Такое, которое еще не придумали,” это ответ Макарова на вопрос.       “Ну, может быть, я возьму одну. Может пригодиться, если нам понадобиться маскировка.” Он берет эту гигантскую шляпу, поворачивая ее и так и сяк.       “Возможно, если бы мы были в мультике,” говорит Макаров, с сигаретой, которую он только что сунул себе в рот.       “Ои,” резко говорит продавец, с внезапным всплеском доминирования. “Здесь нельзя курить, приятель.”       Макаров поворачивается и направляет на продавца этот свой холодный взгляд. “Я и не собирался, но спасибо за обратную реакцию.       Грейвз кашляет себе в кулак, потому что это наблюдение за тем, как доминанты ссорятся из-за чего-то обыденного, никогда не перестанет быть смешным для него. Люди всегда спрашивали его, как он умудряется быть боссом для такого большого количества доминантов, когда сам он сабмиссив – и это не так уж и сложно, он, черт возьми, знал как слушать и приходить к компромиссу, знал, когда разумнее было прогнуться, не сломавшись, знал, когда нужно было держать все на медленном огне, вместо сильного.       Некоторые доминанты могут научиться этому, но им необходимы сознательные усилия, и многие из них просто не делают этого. Ошибочная идея того, что доминирование всегда означает уверенность, вероятно, была частью этого. Эти мудаки делают подкасты о том, как жить своей жизнью доминанта по полной! Убить сабмиссива внутри себя и принять доминирующую сторону, или что там еще, конечно, не помогающее.       Макаров отходить в сторону, чтобы покурить, и Грейвз покупает почтовую открытку и рюмку с символом Лондонского метро на ней. Он протягивает рюмку Макарову, который пристально смотрит на нее, затем смотрит на Грейвза с явным «что это черт возьми такое» выражением на лице.       “Подумал, что ты захочешь пить из нее водку,” с невозмутимым лицом говорит Грейвз. “Ну знаешь. Сможешь сделать шот в метро и не промахнуться.”       Был шанс пятьдесят на пятьдесят, что в конце концов его просто застрелят на улице за эту маленькую шутку, но удача на его стороне, и Макаров – он не смеется, но тихо фыркает, а его выражение становится чем-то в меру менее каменным. “Ты очень гордишься собой за эту шутку, не так ли.”       “Яп-Яп”, говорит Грейвз, ухмыляясь. “Да ладно тебе, товарищ. Я американец. Я должен был купить безвкусные сувениры, это практически закон."       “Закон, которому ты так непреклонно следуешь,” говорит Макаров, и отдает рюмку обратно Грейвзу, который помещает ее в черный пластиковый пакет. “Тогда оставь ее себе, мы не хотим, чтобы ты попал в неприятности.”       “Не-а,” говорит Грейвз, задевая его плечо своим, когда они продолжают идти. “Мы не хотим. Я куплю тебе еще одну в Америке, когда мы отправимся на… как эта операция, во всяком случае, называется? Операция Bald Eagle? Понятно? Потому что он лысый?” Очевидно, что Макаров понял это, и не слишком впечатлен его игрой слов. Слишком плохо. Это то, на что он подписался, будучи доминантом Грейвза, “Операция KFC?”       Проходит две секунды подчеркнутого молчания, прежде чем Макаров ругается себе под нос, и с вздохом говорит, “Хорошо, расскажи мне, что это означает.”       “Я знал, что ты не сможешь сопротивляться. Операция «Kill that Fuckin’ Chicken». Из-за ресторана? И орлы – это птицы, но он не орёл, понимаешь?”       “Ох, я понимаю. Я не смеюсь, просто потому, что это не смешно.” Его рот кривится. “Хорошо, это немного смешно. Возможно не так остроумно, как твоя шутка о рюмке. Но остроумно.”       Довольный, Грейвз снимает с головы свои солнечные очки. “Просто чтоб ты знал, я куплю тебе самый лучший безвкусный американский сувенир на свете.”       Макаров достает еще одну сигарету, протягивает ее Грейвзу. “В этом нет необходимости.” говорит он, зажигая для Грейвза его сигарету, пламя из зажигалки сверкает в темных глазах Макарова как адское пламя. “Вероятно, у меня он уже есть."