Angel.

— Да, Чон Чонгук, давай поссоримся. Тэхён сидел за кухонным столом, наблюдая за своим мужчиной сквозь просвет между пальцев, за которыми так отчаянно пытался скрыть свои эмоции. В комнате царила полная разруха. Только всё вроде бы начало налаживаться — но не тут-то было. Стоило Чонгуку бросить один неправильный взгляд, неосознанно обесценить и ляпнуть что-то лишнее, не подумав — всё, о чём они говорили последние несколько дней, больше не имело значения для Тэхёна. Потому что ему всё ещё страшно, он всё ещё не уверен в правильности своего решения. — Я не имел в виду то, что ты там себе придумал. Я всего-то сказал, что новый проект Рафаэля провальный. При чем тут ты? — Чон устало закатил глаза, размахивая только что вымытой ложкой. Он и правда не вкладывал никакого злого умысла в свои слова. Ну, может, только ещё не остывшую ревность. И теперь, из-за очередного недопонимания, он снова боится — боится потерять доверие Тэхёна, боится, что все те ночи, которые он потратил, чтобы объяснить мужу свои чувства, чтобы разложить по полочкам всё, что их тревожило, — всё это оказалось напрасным. — Я ведь в нём тоже участвую, Чонгук! И хватит мыть посуду, раздражает. — Тэхён кидает в мужчину первую попавшуюся вещь — вилку. Он даже не задумался, просто хотел обратить на себя внимание. И когда вилка уже со звоном упала на пол, он виновато закрыл лицо руками. Легко дрожит, боясь посмотреть на последствия своего необдуманного поступка. Поэтому решает действовать на опережение, бухтит сквозь ладони: — Это ты меня довёл. И вот тут-то до Чонгука доходит. Он выключает кран, вытирает руки о футболку. Поворачивается к Тэхёну — и видит перед собой просто уставшего от всего мальчика. Который прячется за своими тонкими, усеянными чёрно-белыми татуировками запястьями. Он заметно дрожит, но, наверное, уверен, что всё ещё выглядит сильным, как всегда. И в сердце больше не гремит смесь из раздражения и обиды — оно трещит от нежности и беспокойства. Он подходит, медленно опускается перед испуганным Тэхёном на корточки и кладёт руки на белоснежные колени, мягко поглаживает их. Улыбается по-доброму, наклоняет голову набок и с теплом говорит: — Ну давай, давай поссоримся. Только чур, ты начинаешь. И в этой реплике — ни капли упрёка, ни грубости. Одна только любовь. Это их волшебная фраза, которую они всегда произносят, когда, по сути, не о чем беспокоиться. Когда переходят границы без веских причин. Маленький трюк, придуманный ещё в подростковые годы, когда они часто ссорились просто из-за накопившихся эмоций. Потому что после «Чур ты начинаешь» — уже и сказать нечего. Тэхён хихикает почти по-детски, всё-таки открывает уже расплаканные глазки и так по-щенячьи смотрит на мужа. Глазки красные, уже успели намокнуть, носик тоже чуть порозовел. Бровки домиком и надутые губки — всё это приятно давит на любящее сердце. Чонгук не любил… и любил, когда Тэхён плачет. В такие моменты он действительно похож на маленького котёнка, нуждающегося в заботе, и Чон был готов её дать. — Нет, ты начинай, — любовно шепчет обиженный мальчик, а руки уже привычно ложатся на родные плечи. Он шмыгает, смотрит Чону в глаза, будто хочет в них согреться, убежать от всех проблем. А тот и не против — приютить и защитить. Чонгук чуть улыбается, ловит взгляд Тэхёна и медленно склоняется вперёд, прижимая свой лоб к его — мягко, едва касаясь, как извинение без слов. — Ладно, малыш… — шепчет он с улыбкой, от которой у Тэ в груди что-то дрожит и тает, — давай оба не начинаем. — Он чувствует, как тонкие пальцы цепляются за его футболку, как сердце под пальцами Тэ стучит неровно, будто всё ещё спорит с этим миром..— Можно я просто побуду с тобой, без слов, без войны, без вины? — почти неслышно просит Чонгук, обнимая его за талию. Тэхён не отвечает. Только дышит чуть громче. Прижимается лбом крепче. А потом кивает. Один раз. С доверием. Как будто снова верит в них. В это "мы", которое они столько времени спасали. Чонгук зарывается носом в его волосы и улыбается — пахнут ванилью, слезами и домом..— Знаешь, — бормочет он, — если бы я мог, я бы держал тебя вот так вечно. Даже если ты снова швырнёшь в меня вилкой. И Тэхён тихо смеётся, хлюпая носом и крепче обнимая его за шею. Вот он — их мир. Слабенький, хрупкий, но настоящий. Такой, где даже злость превращается в нежность. Такой, в котором и вилки, и слёзы — это всё часть любви. И весь мир за окнами — шумный, грязный, непонятный — отступал перед их хрупкой, но несломленной нежностью. — Мне пора на работу, любимый, — шепчет Тэхён, тело его уже почти расслаблено в объятиях, но он нехотя отодвигается, готовясь подняться. — А вдруг Рафаэль войдёт в положение? — не сдаётся Чонгук, крепко удерживая его запястье. Он тут же пересаживается на освободившийся стул и тянет Тэ к себе на колени, не обращая внимания на вялое сопротивление. Тэхён с мягким недовольством шлёпается сверху, хмурится, но остаётся, будто и сам не прочь потянуть ещё пару мгновений. — Чон, давай будем честны, — устало вздыхает он, тыкая пальцем в грудь мужа. — После всего, что Раф выслушивал от меня о тебе — после каждого твоего поступка — он не войдёт ни в какое положение, если оно хоть как-то связано с тобой. Он делает паузу, приподнимает бровь и добавляет с сухой иронией: — Разве что...если речь пойдёт о твоих похоронах. Он соскальзывает с его колен, оставляя после себя только ванильный шлейф, как легкое обещание вернуться. — Справедливо, — со смехом бросает Чонгук, провожая его взглядом. И остаётся. Сидит тихо, как послушный пёс у двери, готовый ждать, сколько потребуется. До вечера. До следующего взгляда. До возвращения своего самого дорогого человека. Чонгук остаётся сидеть в тишине. Её никто не нарушает, кроме тикающих часов и звона в ушах от слишком резкого "только если не твои похороны". Он знает — это шутка. Знает, что именно такие шутки у Тэ, когда он не может сказать вслух: «Я волнуюсь за тебя. Я тебя люблю». И всё же... щемит. Слишком сильно. Он встаёт медленно, будто не хочет нарушить хрупкую реальность, где всё ещё может быть утро, и Тэ не ушёл, а просто прячется в ванной или роется в комоде. Всё вокруг будто чуть потускнело. Плед на спинке дивана — слишком аккуратно сложен. Кружка на столе — осталась с тёплым отпечатком губ. Даже рубашка, висевшая на ручке кресла, теперь кажется небрежно покинутой. Он прикасается к её краю, будто к плечу любимого, и вдруг ловит себя на том, что улыбается. Эта улыбка — не от счастья, но от любви. Такой тихой, усталой, взрослой любви, которая остаётся в комнате, даже когда человек уходит. Он смотрит в окно, наблюдая, как город начинает дышать новой суетой. Там, где-то в толпе, его Тэ. Немного вспухший от недосыпа, с заломленным рукавом, с этой своей привычкой слушать музыку в наушниках на полную...чтобы не замечать серый мир вокруг себя. Такой родной. И Чонгук просто стоит и ждёт.

Не час, не день — а всю жизнь, если нужно. Потому что любовь у них такая: терпеливая. Врастая в стены. Слышная даже в тишине.

Он ещё стоял у окна, когда второй звонок нарушил его молчаливое бдение. Телефон зазвенел коротко — один раз. Значит, сигнал. Не обычный вызов, не болтовня. Код. Он быстро смахнул экран и прижал трубку к уху. — Говори, — спокойно. — У нас дыра, — голос был чужой, жёсткий, без эмоций. — Вышла партия через южный порт, и кто-то её тронул. Камеры вырублены, водилы молчат. Есть шанс, что на нас вышли.И ещё. Один из твоих людей не отвечает. Намекает на слив или похищение. Чонгук не дёрнулся. Только пальцы сжались. Он сделал шаг назад от окна, медленно, будто чтобы не вспугнуть равновесие. — Кто последний был с ним на связи? — Пак Сан. Он сейчас ждёт тебя в точке. Надо быть через сорок минут. И Чон… будь аккуратен. Это не полиция. Эти хуже. — Принято. Он сбросил вызов и ещё секунду стоял в темноте, вбирая в лёгкие воздух. Вот оно. Серьёзное начинается. И он был готов. Он не выбрался из прошлого — он просто пересел за руль. Но теперь руль может вывернуть не туда. Он не стал звонить Тэхёну — не хотел его волновать. Просто набрал быстрое сообщение:

«Если задержусь, не паникуй. Это просто работа. Люблю тебя.»

Он знал, что Тэ почувствует неладное. Но и знал: лучше дать ему каплю правды, чем обрывочную ложь. Потом всё объяснит. После. Он надел куртку, достал из ящика тонкий чёрный пистолет — на случай, если дело не в деньгах, а в людях. Вышел, захлопнув дверь так тихо, как будто уходил не на дело, а выносить мусор. Место встречи — подземный паркинг, три уровня ниже поверхности. Не охраняется. Не отмечен на планах. Идеально. Чонгук припарковался ближе к колонне, поставив машину так, чтобы можно было быстро уехать. Он выходит, будто бы лениво, но внутри натянут, как струна. Под курткой — "Беретта". Он не выходит на такие встречи без неё с тех пор, как стал одним из "решающих вопросы". Навстречу выходит Хан Со Джин — бывший коп, ныне решала. Его люди — трое — стоят чуть позади. Один щёлкает зажигалкой, второй держит чёрную сумку, третий — просто смотрит, как хищник. — Чон Чонгук. Легенда сама пришла. — Со Джин улыбается, но глаза его мёртвые. — Ты просил встречи. Я пришёл. Давай к делу. — Чонгук не улыбается. Не вежливость его козырь. — Один из твоих водителей неделю назад отгрузил "товар" не туда. Пакет ушёл на чужую территорию. Люди пострадали. Наши правила — ты платишь. — Мои люди ничего не делают без приказа. Если кто-то слил — ты должен говорить имена. Иначе ты просто шантажируешь. — Чон, — Со Джин делает шаг ближе, опуская голос, — этот "пакет" уже вернулся к тебе. Внутри было записывающее устройство. Ты слил партию полиции. Думаешь, никто не узнает? Чонгук замирает на полсекунды. Значит, утечка не снаружи. Кто-то рядом. Очень рядом. Но лицо его не меняется. Только голос становится ниже: — Ты точно хочешь вести со мной эту игру,Джин? — Я хочу получить свои деньги. Или того, кто их должен. — Я уже платил тебе. Дважды. В последний раз — пятьдесят штук за молчание. Если ты не умеешь считать, не ко мне вопросы. — Мне плевать на цифры. Я даю тебе сутки. Или ты сам приносишь мне крысу. Или мы забираем кое-что другое. Тебе дороже. — Он делает паузу. — Например, твоего Тэхёна. Вот тут Чонгук впервые меняется в лице. Едва заметно. Но рука ложится на оружие. — Ты хочешь перейти черту? — Я хочу справедливости, — хмыкает Со Джин. — Мы оба знаем, в этом бизнесе она дорого стоит. Тишина. — Сутки,Чон. Он разворачивается. Люди уходят вслед за ним. Оставляя Чонгука стоять среди бетонных стен и эха. Он достаёт телефон. Звонит Тэхёну. Гудок. Гудок. Гудок. Автоответчик. Он пробует снова. И снова. — Детка… Ну же, возьми трубку. Возьми. Гудок. Пусто. И всё вокруг резко теряет вес. Чонгук садится в машину, но не заводит её. Смотрит в экран. В последний вызов. «Тэхён». И где-то в груди — уже не страх. Уже злость. Потому что он чувствует — поздно. Уже началось. Пальцы быстро переключаются на другой контакт. Рафаэль. Чонгук слушает гудки с таким же лицом, с каким готовится выстрелить. Холодным. Усталым. — Алло, что тебе? — голос Рафаэля резкий, раздражённый. — Где он? — Чонгук спокойно, почти вяло. — Кто? — Тэхён. Пауза. — А тебе-то какое дело? — Рафаэль, — Чонгук не повышает голос, но в этих двух слогах больше угрозы, чем в целой перестрелке. — Где он? — Он… он вышел. Минут двадцать назад. За кофе. Голос становится настороженным. — Почему? — Почему он не на работе? — Потому что мы ждали встречу, но всё перенесли. Я думал, он просто решил проветриться. Может, кого встретил. Не знаю. Ты же знаешь его — бывает, застрянет в болтовне с бариста, как на лекции. Тишина. — Он всегда пишет, если опаздывает. Он бы написал тебе. Или мне. Рафаэль молчит. Чонгук уже заводит машину. В голове — только маршрут. Только улицы. Только лицо Тэ — спокойное, как утро, когда он спит на плече. Он кидает последний взгляд на пустой паркинг. Там, где недавно стояли люди Со Джина, — пусто. Следов не осталось. Теперь очередь Чонгука. — Чёрт, — выдыхает он. — Твою мать, малыш… И вылетает с парковки, как будто каждая секунда — на вес крови. Он просто вышел за кофе. Серьёзно — ничего особенного. Лёгкая прохлада, и в голове ни одной тяжёлой мысли, кроме дежурного: "Я успею вернуться, пока Рафаэль закончит звонки." Наушники на месте. Плейлист, как всегда, начинается с их песни. Той самой, с хриплым голосом и медленным битом, от которой Тэхёну хочется либо танцевать, либо зарыться носом в шею мужа. Он стоит у стойки, жмурясь от первых солнечных лучей, кидает фразу про двойной латте, и тут… спиной чувствует что-то не то. Как будто воздух дрожит. Как будто кто-то смотрит. Он оборачивается — и ничего. Люди, машины, звук кофемолки. Всё как всегда. Тэхён улыбается девушке-бариста, вежливо кивает мужчине в очереди, кидает монету в коробку для чаевых. Но в груди уже неуютно. Давит. Рука тянется к телефону, но экран пуст. Ни одного сообщения. Ни одного пропущенного. Он выходит из кофейни, кутаясь в шарф, чтобы спрятать эту странную дрожь. Два глотка — и... плечо резко дёргается назад. — Эй! — он не успевает даже толком закричать. Чёрная ткань. Глухие шаги. Чей-то голос рядом: — Тише, красавчик. Всё под контролем. Последнее, что он слышит — это звук своего телефона, упавшего на асфальт. И чей-то ботинок, бесцеремонно разбивающий экран. Потом..Гул двигателя давил на уши, сердце билось так, будто хотело вырваться наружу. Тэхён не видел ничего — ткань на глазах, тугая, душащая, как ночной кошмар, из которого не проснуться. В машине воняло потом, табаком и страхом. Не его — чужим, липким, засевшим в салоне, как плесень. Где-то спереди переговаривались. Слова — глухие, расплывчатые, как под водой, но он уловил: — «…если не сработает, резать начнём…» — «…да заткнись ты, мы не психи...» — «…посмотрим, как он запоёт, когда увидит.» Тэхён пытался шевелиться — без толку. Верёвки впивались в запястья, ткань натирала рот. Он захлёбывался собственным бешенством. И страхом. Конечно, страхом тоже. Кляп мешал дышать — плотный, вонючий, оставлял неприятный привкус ткани и чужих рук. Он почти перестал замечать, как щёки затекли, а челюсть ныть начала давно. Всё внимание было на голосах — они говорили между собой, смеялись, обсуждали его, не скрываясь. Машина наконец остановилась. Кто-то хлопнул по его ноге. — Вылезай, красавица. Съёмка начнётся с любого ракурса. Дёрнули дверь, и прежде чем он успел напрячься, его вытащили наружу. Тэхён закашлялся в кляп, ноги подкосились — но его держали крепко. Трое, может четверо. Он не видел, не мог сосчитать. Его бросили на бетон — жёстко, будто мешок картошки. В воздухе запахло гарью и дешёвыми духами. — Чонгук точно слетит с катушек. А у тебя, кажется, ротик болит, малыш? — наклонился один, улыбаясь в пол-лица. — Давай снимем, чтоб мог сказать что-нибудь трогательное. Пальцы потянулись к кляпу — небрежно, с ухмылкой. Но он ждал. Он собирал силы, страх, ярость — всё, что было. И когда ткань ослабла, и большой палец чужака оказался слишком близко к его зубам — Тэхён резко рванулся и вцепился в руку. Не откусил. Но вгрызся, сильно, до крови. — Блядь! Тварь! Он меня укусил, мразь кудрявая! Сразу прилетело. Пощёчина с размаху, потом удар ботинком — не сильный, но унизительный. Его скрутили, прижали, а кто-то всё ещё смеялся. — Чонгук держит при себе настоящую тигрицу, а не мальчика. Приятно, черт возьми. Один достал телефон, включил камеру. Второй — сел рядом и, не глядя в глаза, начал гладить Тэхёна по голове, будто собаку. — Хороший мальчик. Потерпи ещё чуть-чуть. Скоро увидишь своего хозяина. Тэхён не дрожал. Пока. Но внутри что-то стало холодным, ледяным, будто в нём сломался термометр страха. Теперь он понимал, что всё действительно серьёзно. Телефон заорал так, будто его били током. Громкий сигнал нового сообщения. Приложение, которое не использовалось годами. Он даже забыл, что оно у него есть. Неизвестный номер. Видео. Чонгук мельком глянул на экран — и всё. В следующие секунды его внимание полностью захватила картинка. Тэхён. Связанный. На коленях. На фоне грязного склада или подземной парковки. Чужая рука в кадре — та самая, что гладит его по голове. Комментарии за кадром мерзкие, из тех, что выворачивают кишки. А потом — плевок в камеру и… Тот самый голос: — Чонгук. Обмен. Один на одного. Ты знаешь, кого мы хотим. У тебя сутки. Потом от него останутся только кудри. Он даже не заметил, как врезался. Удар. Скрежет. Чужая машина, визг тормозов, гудок. Женщина в салоне второй машины кричала — вроде бы, но голос утонул в реве ярости внутри него. — Блять! — он выбрался из машины как зверь из капкана, дыхание сбилось, глаза налились кровью. Он даже не посмотрел на повреждение, не стал выяснять, кто виноват. Подошёл к машине, из которой уже выскочил испуганный мужчина. — Я оплачу. Не сейчас. Заткнись. Он сунул ему в руки толстую пачку купюр, почти бросил в грудь. — Тебе хватит. И на ремонт, и на психотерапию. Зверь сел обратно за руль, закрыл дверь с грохотом. Лицо горело. Глаза — мутные. В груди — вулкан. Он даже не попытался перезвонить. Номер был скрыт. Конечно. Он знал, кого они хотят. Знал имя, знал лицо. Крыса, шныряющая в тени, с которой у него остался давний счёт. Он долго решал, что с ним делать. А теперь выбора не осталось. Он давит на газ, машина визжит и срывается с места. Он не потеряет Тэхёна. Ни за что.