Angel.

Он вытирает кровь с костяшек пальцев. Она ещё тёплая, чужая, липкая. Запах страха в комнате стоит тяжелее, чем табачный дым, пропитавший стены. А перед ним — жалкое подобие человека. Избитое, изблёванное, дрожащее тело, прислонённое к стулу, как будто само себя уже не держит. — Ты точно всё знаешь,Гук... Я... я не причастен! — бормочет он сквозь рассечённую губу. Чонгук не отвечает сразу. Смотрит. Глубоко. Как хирург перед разрезом. Или мясник, выбирающий, с чего начать. — Знаешь, что самое смешное, Хан? — голос тихий, почти доброжелательный. — Ты, возможно, и правда не виноват. Но ты был рядом. Ты слышал. Ты знал. И молчал. Тот начинает трястись сильнее. — Я... Я боялся! Они обещали убить мою сестру! Ты не понимаешь... Чонгук подходит ближе. Наклоняется. Смотрит в глаза. — Я всё прекрасно понимаю. Именно поэтому ты больше никому не скажешь. Ни о чём. Никогда. Он разворачивается, как будто тот уже не существует. Щелчок пальцев — и двое из его людей появляются из тени. Взгляд. Холодный. Одно слово. — Разберитесь. И всё. Чонгук выходит из комнаты, как будто просто закрыл за собой дверь в ванную. Без сожаления. Без оглядки. Сажается в машину, где его уже ждут другие. — Следующий? — спрашивает он, глядя вперёд. — Да. Он живёт за городом. Бывший поставщик. — Поехали. — голос стальной. — Сегодня никто не спит. Ночь слилась в утро. Глаза горят от бессонницы, но сердце — от ярости. Они переехали троих. Один оказался слишком болтливым, второй — слишком мёртвым, третий… Третий навёл на след. На того, кого никто не ожидал. Флешка. Удобно воткнутая в задний карман одного из тех, кто «ничего не знает». Пароль к ней Чонгук выбивает из него одним нажатием ножа в плечо. В машине флешку подкидывают в ноутбук. Чонгук сидит сзади, перегнувшись вперёд, руки в крови, волосы липкие от пота. На экране — видео. Скрытая камера. Офис. Простой. Слишком простой. И в нём — его лицо. Не того, кого он подозревал. Не бывший. Не конкурент. Не левый наёмник. А свой. Один из старых. Один из доверенных. Тот, кто знал маршруты. Тот, кто знал о Тэхёне. Тот, кто знал, как больно будет Чонгуку. — Гук... Это же Хван. — шепчет водитель, но получает лишь ледяной взгляд в ответ. На флешке — запись с камеры наблюдения. Дата — за два дня до похищения. Место — один из складов на окраине, где они хранили товар и… секреты. Камера установлена так, что видно только часть помещения, но достаточно, чтобы мир рухнул. На экране — Хван, в серой футболке, без маски. Он входит в кадр не один. За ним — двое из людей Со Джина. Они переговариваются, смеются. Хван кидает им пачку чего-то — явно не конфеты. Один из них протягивает планшет. Хван вбивает код. На экране — маршруты. График. Метки. Один из пунктов — их дом с Тэхёном. — У тебя крыша поедет от суммы, которую тебе дадут, — говорит один из наёмников. — Я не про деньги. Я хочу, чтобы он страдал. — Хван отвечает с ядом, глаза сверкают злобой. — Ты про Гука? — Он забыл, кто его вытащил в своё время. Кто жрал за него дерьмо. А теперь я просто подчистил то, что давно должно было случиться. Чонгук не дышит. Он не мигает. Он не верит. — А мальчишка? — спрашивает второй из наёмников. — Он вроде ни при чём? — Он его слабое место. А значит — ключ. А ты что, в любовь влюбился? Видео прерывается. Дальше — ещё пара коротких файлов. Один снят уже ночью. Хван подходит к черному джипу. Заходит. Там — тот самый водитель, с которым был Джин. Они жмут руки. Улыбаются. Видео заканчивается. Чонгук захлопывает ноут. Резко. Так, что трескается экран. Тишина в машине становится мёртвой. — Он уронил моё имя. Значит, он хочет умереть. Он бросает взгляд на одного из своих — молчаливого, с холодными глазами. — Ты знаешь, где он живёт. Вези. Машина рвёт с места, как гончая. И в этот момент Чонгук больше не человек. Он ледяной гнев на колёсах. Голова гудит. Всё тело ломит. Он не понимает, как вообще мог отключиться в этом аду. Но глаза открываются — и кошмар не заканчивается, он продолжается. Кто-то резко дёргает его за волосы — больно, резко, унизительно. Тэхён вскрикивает сквозь кляп, и в ответ слышит мерзкий смех. Один из них стоит над ним, другой присел на корточки и склонился к лицу, слишком близко. Слишком. — Ну здравствуй, спящая красавица. Проснулся наконец, а мы уж заждались, — голос хриплый, противный, как сломанная кассета. Он что-то говорит ещё, но Тэхён почти не слышит — в ушах звенит от паники. Эти руки. Эти взгляды. Они его разглядывают. Будто товар. Будто дичь. Один из них медленно гладит его по голове, перебирая волосы, как будто хвалит за хорошее поведение. — Слушай, а он и правда миленький, да? Понимаю, почему Чонгук так за него держится. Такая принцесса — любой бы сдох, защищая. Или… меняться пришёл бы. Тэхён зажмуривается. Слёзы — горячие, обжигающие, текут по щекам. Ему хочется закричать, разорваться, выцарапать им глаза, но руки связаны, рот заткнут, а силы — где они? Он же не железный. Он просто человек. Просто мальчик, который любит того, кто, может быть, уже рядом. Или ещё нет. — Давайте покажем ему, как мы скучаем, а? — говорит кто-то, достаёт телефон. Камера наводится прямо в лицо. Кто-то сзади обхватывает Тэхёна рукой за шею, прижимает так, чтобы он не мог отвернуться. Вторая рука всё ещё в его волосах, перебирает их, хлопает его по щеке, будто собачку. Он смотрит в объектив. Его глаза кричат. Они рвут душу. Они умоляют. И вот звонок. На экране появляется Чонгук. Он в машине. Лицо — неподвижное, как из камня. Но глаза… глаза горят, как пламя в бензине. Взгляд — убийственный. Но он не может показать слабость. Не может сломаться сейчас. — Что вы хотите? — рвёт тишину голос Чона, ледяной, обжигающий. — Да ничего особенного, — ухмыляется один из подонков. — Просто чтоб ты поторопился. Через час — ты, и только с тем, кого мы просили. Или мы тут развлечёмся по-взрослому. Принцесса уже готова. Сам посмотри. Рука сильнее сжимает шею Тэхёна. Он начинает задыхаться, извиваться. Глаза полны слёз. Он беззвучно молится. Только не это. Только не перед ним. Чонгук медлит. Но всего секунду. — Через час я буду там. С товаром. А если хоть один из вас коснётся его не так — я вырву ваши сердца голыми руками и скормлю их псам. Он сбрасывает вызов. Тишина в машине. Только стук сердца — не его, а всех, кто рядом. — Гони, — бросает он водителю, и голос его дрожит не от страха — от ярости. Он не просто приедет. Он уничтожит. Всех. Машина едва касалась асфальта, колеса проскальзывали по лужам, отрывая остатки тумана. Чонгук сидел в тёмном углу, как камень, угроза в его взгляде — настолько отчётливо, что её можно было почувствовать даже в воздухе. Водитель молчал, оглядываясь на каждый поворот, не проронив ни слова. Чон только посматривал на него короткими взглядами, не пытаясь скрыть свою хищную холодность. Он был здесь не для разговоров, и, скорее всего, не для спасения. — Босс, смотри, — прервал тишину один из помощников, указывая на фигуру, что вышла из подъезда. Он даже не заметил, как охранники подскочили к дверям, когда крыса вышла на улицу. Она шла спокойно, будто в её жизни ничего не происходит. Так легко, с сигаретой в руках, как будто вся эта ситуация была просто игрой. И вот тут он ошибся. Чонгук знал его лицо. Знал, что он виновен. Крыса не успела моргнуть, когда его схватили. Он едва успел вскрикнуть, пытаясь отпихнуть кого-то от себя, но он был слишком поздно. Молниеносно, в одну секунду, его уже держали, а Чонгук был перед ним, как холодный сгусток. — Ты думал, что я не найду тебя? — спросил Чон, его голос был ледяным, без намека на теплоту или доброту. Он говорил как человек, решивший, что время наказания пришло. — От безмолвия в машине сотрясался воздух. Крыса как-то нерешительно пыталась оправдаться, ища слова, чтобы спасти себя. — Я ничего не знал,Гук! Я… не знал, что это так серьёзно. Прости меня, я думал, они просто… — Просто играли твоими судьбами? — Чонгук разорвал его слова одним резким движением. — Ты не знал, что мои люди пострадали? Ты не знал, что я потерял того, кто важен для меня? Он сглотнул, сжав кулак. Вся машина наполнилась угрозой, которая могла убить одним взглядом. — Я бы мог сделать твою жизнь легче, ты бы просто слил бы того, кого мне нужно. Но ты выбрал играть с огнём, и вот что получаешь. Крыса пыталась бороться, но это не было честной игрой. Он понимал, что Чонгук не пощадит, что эта встреча — не просто допрос, а уже осуждение. Он был тупо не в состоянии что-то противопоставить. Он просил милости, но её не было. Чон взял его за шкирку, вывернув его лицо так, чтобы тот не мог отвести взгляд от его глаз. Его слова были прорезаны холодом: — Тебе не помочь, ты ошибся с тем, кого предал. Тебе лучше сделать всё, чтобы я не почувствовал свою вину за то, что я дал тебе шанс. В это время двери машины открылись, и Чонгук без замедлений выкинул его обратно в реальность. Он сидел там, молча, абсолютно без всякого выражения на лице. Когда крыса пыталась сбежать, Чон скомандовал своим помощникам захватить его, и, не произнеся больше ни слова, отвёз его прямо к тем, с кем ещё недавно мог бы поиграть в его игру. Крыса была запечатаем, запомнив это как худший выбор в своей жизни. Дождь лупил по крыше машины, будто пытался забить барабан в честь чьей-то погибели. Чонгук вытащил предателя из машины за шкирку. Тот кашлял, пытался что-то проблеять, но кулак в живот быстро заткнул эту дыру. — Молчи. Пока можешь. Старый склад стоял немым исповедником грязи. У ворот — трое. Два держали Тэхёна. Нет, не держали — вели, как мясо на крючке. Он шатался, волочил ноги, не фокусировался. Секунду — и один из них похлопал его по щеке, как дешевую шлюху. Тэхён вздрогнул, но ничего не мог сделать. Всё ещё в кандалах. Всё ещё в тишине. — Обмен. — сказал один из похитителей, кивнув на предателя. — Без проблем. — Чонгук толкнул крысу вперёд. — Берите своего червя. И в следующую секунду — когда руки отпустили Тэхёна — воздух раскололся. Выстрел,за ним вторлй и третий. Пуля вошла кому-то в бедро, кровь хлынула фонтаном. Ещё выстрел. — В плечо второму. Тот выронил оружие, завизжал. Крики. Паника. Кто-то пытался отползти, таща за собой окровавленную ногу. Другой пытался открыть багажник, чтобы достать пушку — не успел. Чонгук уже целился в его голову. — Сваливайте. Их не надо было уговаривать. Крысу затолкали в машину, уехали с визгом, оставляя за собой запах страха и крови. Чонгук опустился на колено рядом с Тэхёном. Не «обнял». Не «прижал к груди». Он просто держал его — сильно, мертвой хваткой. Как то, что вернули из ада. — Ты цел, малыш. Теперь ты цел. А в глазах Чонгука стояла не нежность. В них был голод. Злоба. Обещание, что ад закончился. — Тэхён… Он прошептал это имя, как молитву. Присел перед ним, руки дрожали. А Тэхён не шевелился. Только слабое подрагивание подбородка. И глаза, наполненные слезами, которые не текли. Застряли. Чон аккуратно дотронулся до верёвок. Они впились в запястья, как кандалы. — Я тебя сейчас… освобожу… ты дома. Всё, любимый. Всё. Он развязал одну руку. Потом другую. Дотронулся до лица. И только тогда — Тэхён вздрогнул, всхлипнул. Отпрянул. И рухнул прямо в объятия Чонгука, захлёбываясь в истерике. — Они… они трогали меня…называли куклой твоей, смеялись… я… — голос ломался, захлёбывался, падал в бездну. — Я думал, ты не придёшь… я молился, чтоб умереть раньше, чем они… Он не смог договорить. Повалился, уткнувшись в грудь Чона, крича уже в голос, как ребёнок, которого били и которому наконец позволили сломаться. Чон сжал его крепко, вжал в себя. Щёку к щеке. Его собственные слёзы впитывались в спутанные волосы Тэ. — Прости меня, прости… прости, родной. Я не был рядом… Я убью их всех, слышишь? Каждого. Никто не уйдёт. За каждый твой вздох, за каждую слезу… Они все падут. Тэхён дрожал в его руках. Плечи ходили вверх-вниз. Он всхлипывал, бормотал что-то бессвязное, а потом вдруг — затих. — Я не чувствую себя… живым. Я как будто… умер там. Чонгук закрыл глаза. Не знал, как собрать его обратно. Как дать тепло, если всё в тебе — холод и ярость. Но он попробует. Он должен. Он убрал прядь с его лба. Поцеловал его руки, запястья, покусанные, в ссадинах. — Ты жив. Я с тобой. Я вытащу тебя отсюда. И никто больше не тронет тебя. В амбаре было холодно. Темно. И слишком тихо. Но в этих объятиях снова появлялась жизнь. Машина рванула с места, резким движением врезавшись в ночь. Слепящие фары вырвали их из той грязной действительности и пронесли сквозь улицы, как потерянные души, летящие домой. Тэхён сидел, вжавшись в Чона, почти растворяясь в нём. Его лицо уткнулось в чёрную ткань пиджака, из которой пахло чем-то… знакомым. Безопасным. Домом. Пальцы Чона гладили его спину медленно, почти в такт мягкому басу, что играл где-то глубоко — не в колонках, а будто в самом воздухе. Это была тишина, с привкусом гитары и приглушённого дыхания. Музыка, которой не было, но она звучала. — Поешь, малыш… пожалуйста. Голос Чона был хриплый, почти просящий, как будто каждое слово выдирало изнутри кусок себя. Он протянул бутылку воды, потом — бутерброд, который кто-то из помощников сунул ему в машину заранее. Что-то простое. Тост с индейкой. Без соусов. Без слов. Только еда — чтобы жить. Тэхён не ответил. Не глядя, медленно потянулся, взял бутерброд, но даже не попробовал. Зажал его в пальцах и снова прислонился к Чону, будто боялся, что тот исчезнет, если не прижмётся крепче. — Ты должен поесть, Тэ. — Я… я не могу. Прости… — прошептал он. Голос был срывающимся, будто порванной струной. — У меня внутри всё слиплось… как будто я из ваты. Грязной. Чон обнял крепче. Под подбородком у него дрожали светлые волосы, спутанные, липкие от слёз. Он чувствовал, как тот всё ещё трясётся — мелкой дрожью, как от мороза. — Ты не вата. Ты сильный. Ты жив. И я с тобой. Я не дам тебе раствориться. Он целовал его волосы, лоб, шептал: — Ты мой. Ты здесь. Всё уже прошло. Машина мчалась по ночному городу. Свет фар гулял по стеклам, будто блики воспоминаний. Всё в этой тишине было похоже на клип. Замедленные кадры. Два человека в свете фонарей, один из которых — почти тень. Снаружи — город. Внутри — катастрофа, в которой наконец пробивается первый глоток воздуха. Тэхён дёрнулся, едва заметно. Пальцы сами по себе принесли кусочек тоста к губам. Один укус. Маленький. Но Чон заметил. И улыбнулся, не пряча слёз. — Вот так. Ты молодец. Только медленно. Я рядом. Я всегда рядом. И музыка продолжала играть. Не в колонках. В них. В каждом касании. В каждом слове. Это была их песня, только теперь — с новым смыслом.

Песня о том, что даже в аду можно найти руку, которая вытащит.

Больница. Всё стихло. Только тиканье часов и капельница, медленно кап-кап-кап… Но в этом ровном, тихом мире был уголок, где всё было настоящее. Чонгук сидел на краешке койки, весь подогнувшись, будто сам боялся задеть. Он нежно гладил Тэхёна по волосам — не торопясь, в такт собственному сердцу, что всё никак не могло угомониться. Тэхён был укутан в одеяло, слишком тонкое, чтобы согреть. Но рядом было тело Чона, его руки, его запах — знакомый, родной, спасительный. — Тэ, солнце, я... я принёс тебе бульон, давай хоть пару ложек, — прошептал Чон, осторожно поднимая ложку. — Ты ведь с утра ничего… и вчера тоже… Тэхён не ответил. Только уткнулся в его грудь, как в подушку. Молчал. Тело ещё дрожало, будто вспоминая каждый момент, каждый мерзкий взгляд, каждую фразу, вонзающуюся под рёбра. — Я не мог есть, — тихо выдохнул он. — Я боялся, что если буду есть, они… решат, что я привык. Что я… примирился. Чонгук сглотнул. Горло сжалось, а в глазах зазвенело. Он положил бульон на тумбочку и крепко обнял его. — Они больше не прикоснутся к тебе. Никогда. Ни один из них. Я найду каждого. Клянусь, Тэхён. Даже если мне придётся сжечь весь этот город. Тэхён затих. Потом всхлипнул. Не истерично, нет. Это был такой тихий, надломленный звук, будто где-то в нём что-то треснуло. Он не плакал, он падал — в эти руки, в этот голос, в этот свет, который Чон нес сквозь весь мрак. — Я думал, ты не придёшь, — прошептал он, пряча лицо в его рубашке. — Думал, они… они были так уверены. — Я бы умер, но пришёл, — хрипло ответил Чон. — Потому что ты — это я. Я не существую без тебя. В палате снова стало тихо. Только руки. Только дыхание. Только шелест одеяла, в которое Чон бережно завернул его, будто укрывая собой. — Тэхён, — прошептал он, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть в глаза, — давай начнём сначала. Когда всё закончится. Просто… начнём жить. Без боли. Без криков. Я хочу, чтобы ты просыпался в своей постели, рядом со мной. Чтобы кофе по утрам. Чтобы солнце в окне. Чтобы ты — смеялся. И больше никогда не плакал вот так. — Он вытер ему щёки. — Ты ведь будешь со мной? Тэхён кивнул, уткнувшись в шею, оставляя влажный след от слёз. — Всегда. Если ты рядом… я могу.