Невербальное общение

Странно понимать, что ты ложишься спать, чтобы куда-то пойти. Ты будешь лежать в кровати, я тоже, а на самом деле будем плестись по пустой ночной трассе, шаркая ногами. Уже плетёмся. Ветер гуляет по полям и воет. Звёзды слепят, но только если на них посмотреть. Совсем нет машин, прохладно. Я хмурюсь и постоянно оглядываюсь по сторонам. Тошнота меня не отпускает. Троит и режет в глазах. Пульсируют виски. Стоит одной мысли завладеть мною, как её сразу сменяет и перекрикивает другая. Я как деревянный пень на качающихся длинных ногах. Ты молчишь не как обычно, а так, будто обижен. Я замедляю шаг, сглатываю и смотрю на тебя. Оглушительно стрекочут обитатели травы, осуждающе скрипят на меня. Ты опережаешь меня на шаг и разворачиваешься круто на пятках. Протяжное шарканье. Пялюсь на твои кроссовки, на руки в поисках подсказок, потом на плечи и лицо. Глаза... Ох блять, да ты же смотришь! Ровно на меня, выжидающе, будто я что-то очень важное забыл. Ослепительно прекрасными в своей неотёсанности глазами. Такими, какими смотрят на тебя волки, когда их подкармливаешь. Я ведь действительно забыл, мудак такой, что ради твоих глаз и моих рук мы сюда и пришли. Роняю вниз взгляд и понимаю, что могу сжать пальцы. Подходишь в упор. Молчишь, смотришь только. Обнимаю тебя со всей дури, ты едва не падаешь. Дышишь глубоко в моё ухо. И шепчешь, беззлобно отпираясь от меня: — Дай посмотреть. Слегка совсем тебя отпускаю, чтобы можно было голову поднять. Это был самый долгий зрительный контакт в моей жизни. Очень зелёный и очень голодный взгляд, отрывающий от меня куски, лапающий все мои веснушки. Прямо как мои клейкие объятия. Будто на горячую поверхность бросили леденец, он прилип и отдирается только под душещипательный треск. Пробую на языке это сравнение. Странное, но вполне исчерпывающее. Ты берешь меня за лицо, тянешь на себя и смотришь прямо в меня. В отражении твоих зрачков вижу звёзды, вижу себя, но, что самое главное, вижу тебя. Твои мысли и чувства совсем голые, прямо в паре сантиметров от меня. Я могу застать твою душу и познать любой её каприз. Я стал зрячим вместе с тобой, буквально только что. Ты по-настоящему обнялся и понял, что значит отдача. Буквально только что. — Нас машина собьёт, — примечаю я негромко, будто это такой секрет. — Мне похуй, — говоришь ты, проводишь пальцем по моей скуле. — Это же веснушки? — Да, — я активно щупаю ткань твоего свитера, жадно запоминаю его текстуру. — Зимой пройдут. — Пройдут? — ты опять смотришь мне в глаза, и я с неистовым удовольствием замечаю в тебе разочарование. — Весной вернутся. Всегда так. — Цветёшь, — и вновь взглядом на мою щёку. Улыбаюсь. Удивляюсь, как же легко тебя обхватить. Кажется, и одной рукой смог бы. Мог бы даже уместить твою талию в ладонях. Между большим и указательным пальцем вместилось бы запястье. Да я бы тебя даже унёс без труда. А это нехорошо. Как бы тебя не сдуло. Ветер гладит тебя по волосам, и я тоже хочу. Ты тянешь меня на себя и смакуешь потупленный поцелуй. Я восхищённый, а ты — восхитительный. Смотрю в твои глаза. Как же откровенно, до спазма под сердцем. Ночь темна и, как и любое зло, она не дремлет. Она густо дышит сверху и переваривает всё, что стоит дальше десяти метров. Стрёкот навязчив и удушлив, перебиваем только ветром и твоим сердцем. Кошмарная темень. Светись твои глаза на пару метров дальше, я бы принял тебя за зверя. Саранча обижается на мои додумки и разом замолкает. Ветер обрывается на полуслове. Ты всё ещё не шевелишься, только смотришь. Ничего не говоришь. А дышишь ли? Вздрагиваю. Думаю о хорошем. К примеру, о том, что могу словить пряди пальцами, могу в них закопаться, могу гладить, могу трогать, могу массировать. Совсем всё теперь могу. Боюсь почувствовать не твою кожу, а трупный пластиковый холод, потому руку твою нащупываю обрывисто. Ты моргаешь наконец, крепко берёшь мою ладонь, потом щупаешь плечи. Слышишь, как ускоряется мой пульс. Пытаясь быть со мной мягче, ты давишь улыбку. Хочу слизнуть звёздный блеск с твоих клыков, но едва ли держусь на ногах. Ты ещё раз моргаешь и уверенно ведёшь меня дальше. Вместе со звуком твоих шагов запевают насекомые и завивается ветер. Мне бы радоваться и запоминать текстуру твоих ладоней, читать Брайлем отпечатки пальцев, но я то ли дубовый, то ли окаменевший. Кажется, я порчу наш искренний момент. Ты поворачиваешься ко мне, невыносимо красиво смотришь мне в глаза и говоришь: — Пять минут ходьбы. Всё хорошо, ничего не случится. Не трясись. Ладно? Ладно. Слишком просто это всё звучит, чтобы действительно быть так. Но я соглашаюсь: — Ладно. — Спасибо, — я замечаю, что ты ещё раз рассматриваешь мои веснушки, прежде чем пойти дальше. Твой дом... Милый, наверное. Уютно, хотя и странный выбор мебели. Стол, диван, сейф с кружками, шкаф без ручек. Сразу видно, что мой родной Слепой устраивал — никакой эстетики и никакого смысла, исключительно порядок. Расстановка ни на что не похожа, ведь ты, очевидно, мало домов изнутри посмотрел и тебе не с чего было брать пример. Здесь время не такое. В Доме мы только уснули, а тут скоро рассвет. Ты из принципа не закрываешь шторы — хватит с тебя темноты. Я не противлюсь, покорно сижу на диване и жду свой кофе. Из сейфа. Блять, да зачем тебе кофе в сейфе? От кого тут прятать кофе, когда во дворе мотоцикл не пристёгнут? Рассказываешь мне про соседей. Про сусликов. Про огороды. Про мотоциклы. Смеюсь, даже если это не очень-то забавно. Тут в пору сказать, что соседи псих больные. К сожалению, я тоже не очень-то здоров. И ты тоже. В общем, я не заикаюсь. Ты царапаешь ногтём чашку, смотришь на моё тело, в глаза, опять на тело, опять в глаза. Я сонный, скатываюсь по спинке дивана. Пару раз набираешь воздуха в грудь, но ничего не произносишь. Возле лампочки бьётся мотылёк. От любого движения ноют половицы. — И во сколько тебе на работу? — интересуюсь, когда замечаю часы на стене. Вот кошмар. Часы! Хотя, ужасаться вовсе некому, а значит, всё в порядке. Больше тревожит то, что уже три часа ночи. — Послезавтра утром, — ты залпом заканчиваешь кофе и сгоняешь меня с дивана. — А на то время? — едва от жадности не произношу вслух "часы-часы-часы". — Не знаю, — ты отслеживаешь мой взгляд и фыркаешь. — Ну говори. — Часы, — с гастрономическим пристрастием произношу я. Гладишь мимоходом мою голову. Расстилаешь диван, старательно разглаживаешь простынь. Диван выдвижной, ветхий и скрипучий, зато без посторонних и свидетелей. Невольно думаю о том, как же он будет адски скрипеть, если мы... А, похрен. Я всё равно ничего не смогу в таком состоянии. Простыни застиранные, местами с отверстиями, но чистые. Похоже, у тебя даже есть стиральная машина. Свет в комнате тусклый, потому что лампочка жёлтая и едва живая. Глаза слипаются только сильнее. Нам ничего не остаётся, кроме как лечь и устало потягиваться. Я тебя обнимаю, нюхаю твои волосы, глажу голую кожу пальцами. Ты долго сопротивляешься сну, пытаясь в темноте меня разглядывать. Пьян от усталой неги. Шепчешь мне: — Твои глаза на Лес похожи. Я глажу волосы. Трогаю локти, беру за руки, обвожу аккуратно контуры лица. С особым усердием щупаю горбинку на носу. Потом обнимаю, беру твою ногу под коленку и кладу её на себя. Вожу по спине, пересчитывая позвонки. Ты спишь, как убаюканный младенец. А я не могу. Обречённо не могу. В доме в меру тихо, дверь заперта, ты рядом и никто нам не помеха, а уснуть я патологически не способен. Зеваю, лениво шуршу одеялом, трогаю тебя. Невероятно долго щупаю твои волосы и спину, слушаю сердцебиение, но ничего не выходит. Может быть, я вздремнул пол часа. Остальное время я тупо просмотрел в потолок. Разглядел в окне рассвет во всех деталях, пролежал в тумане бредовых мыслей. Здесь, на Изнанке, действительно... Невозможно красиво, как в Доме бывает редко. Здесь любое состояние неба можно фотографировать безо всяких навыков обработки и отправлять в редакции просто по факту того, что небо здесь инородно нашему, диковинно. Расстраиваюсь. Ощущение нереальности укрепляется одним только этим небом. Проверяю, точно ли со мной лежишь именно ты. В тебя я верю, ты настоящий, хотя и выглядишь старше. Просто взрослым, а не стареющим подростком, как в Доме. Свет прогоняет мою сонливость окончательно. Решаю тихонько встать и заглянуть в твой холодильник. Наблюдаю просто восхитительную пустоту. Ты вообще что-нибудь ешь? Додумываюсь вскрыть сейф, едва припомнив код, и нахожу там пару консерв, пачку чипсов и, мать его, гречку. Едва ли гречка с мясом тянет на завтрак, больно она тяжёлая, но я не имею ни денег, ни желания, чтобы бегать по Изнанке в поисках магазина. Я вообще даже есть не хочу, но лучше крутиться у плиты, чем лежать. Проходит минут двадцать. — Спал? — спрашиваешь ты, оказываясь позади меня. Бросаю на тебя взгляд из-за плеча. Ты тонкий, слегка призрачный, лохматый и в одних трусах. Зелёные зрачки из-под волос сияют так, будто ты Цербер или кто по-хлеще. Умиляюсь. Сдерживаю порыв выпрямить спину, просто потому что в этом нет нужды. — Не спал, — жму плечами. — Ты очень-очень красивый. Туповато молчишь, заправляешь спутанные волосы за ухо. Я помешиваю кашу, но совсем не смотрю в кастрюлю. Ты мне не отвечаешь, только лезешь обниматься и, втягивая запах еды, принимаешься по-своему лебезить: — Выходи за меня замуж. Я хоть питаться начну, — и тащишь кусок мяса со сковороды. — А мне какая выгода? — Снотворное тебе куплю. Хохочу. Искренне. — Выйду, уломал. Ты предложил усыпить меня обратным эффектом: белым шумом и приглушённым светом. Да, под телевизор засыпалось куда лучше. Я предварительно втолкнул в себя две ложки гречки и запил водой. Под тусклое мерцание экрана и тихий голос диктора, под твоим боком... Хорошо. Я валялся у тебя на плече, отмечая, что всё затекает и надо бы повернуться, но уже не мог. Твои поглаживания по спине весом в три тонны — не шелохнёшься. Веки ртутные, то есть, неподъёмные. Спал я отвратительным сном, жарким, душным и некачественным. Но у меня и в Доме редко выходило иначе. Тебе ли не знать. Наверное, от моего кратковременного бреда вместо снов, впечатления у тебя были, как от артхауса. Когда я проснулся, было четыре часа дня. Телик уже не работал, зато ты был неизменно на месте — под моей рукой. Твой живот вздымался от дыхания, сердце размеренно билось, а руки цепко меня держали. Чувствую под рёбрами вдохновляющий на жизнь спазм. Крепко обнимаю. Ты в ответ. Прячу нос в складки твоей футболки. Ты не сводишь с меня взгляд. Задумываешься и говоришь: — Расстройства сна, тревога, дереализация, панички, кошмары. Тебе бы антидепрессанты попить. В протесте трусь лбом о ткань: — Выучусь на психолога и сам себе помогу. — Дурак? — Возможно. Но отчаянный. А потом ты фыркаешь и ложишься на бок, отчего мне приходится сменить позу. — Тогда учись на психотерапевта. — Мне бы паспорт для начала, — я увлечённо хрущу пальцами. Молчишь и пялишься на меня, как будто я неисправимый. Не осуждаю, потому что я тоже временами так на тебя смотрю. *** Мы гуляли всё следующее утро. Вернее, гнали на мотоцикле в непонятные места, останавливались, любовались, обсуждали что-нибудь. И вновь ехали. Я цеплялся в тебя намертво. Ты аккуратно вёл. Заехали в центр города. Я оглядел прохожих. Все разные, но, если усреднять, в джинсах и футболках. Вакуумный белый шум в невесомых картонках-фасадах. Я даже не сильно выделялся из декораций, исключая непреодолимое желание потрогать плитку, кору дерева и покрытие скамейки. Ты всё рассказывал: магазин с вкусным печеньем, гуманитарный институт (особо настойчиво заставляя меня на него посмотреть), фонтан с купающимися детьми, здравый автосервис, больница с хамским персоналом. Дома напоминали по виду то, что в погибшем СССР звали Сталинским ампиром. Пастельного окраса облицовки, увесистая лепнина, редкие колонны и графичные дверные проёмы, едвали не парадные. По соседству деревянное зодчество и, иногда, усеянные стеклянными панорамными окнами, офисы. Ах, какая прелесть, аж глазу не за что зацепиться. Ни единого бомжа и алкаша. Ноги всё ещё несли меня неохотно. Мы сели на лавку. Ты заметил мою предвзятость, закинул ногу на ногу и нервно осел. Я пристыдился. — Смотри, — говоришь ты, закуривая и по привычке прикуривая для меня. — Внимательно. Хмурюсь. Смотрю. Асфальт ровный. Свет яркий. Автобусы активно гудят. Дома нависают ровными рядами. Клумбы зацветают. Отовсюду тянутся студенты. Они и до этого шастали вокруг, но я только сейчас отчётливо их заметил. Сумки, пропуска, перекусы, кроссовки с брюками, проездные, толкучки на остановках, собранные волосы, спешные перекуры. Между ними неслись некие офисные работники. Тоже целевая аудитория кофеен, зачастую одетые в рубашки. На остановках толкались школьники и бабушки. Многие дети заходили в ларёк с мороженым, долго что-то выбирали. Дети матерились и громко смеялись, хрустели сухарикамиЯ вдруг начал замечать суету в кофейнях и кафешках. Людей в окнах больничного коридора. Водителей в каждой машине. Детсадовцев и их родителей, покупателей, пассажиров автобуса, прохожих, бабушек на лавочках и кошек. Я резко и с хлопком в ушах учуял вдруг бензин и ветер. Заметил, что твои пальцы ощутимо перебирали по ладони, что зачесалось плечо и натёрли пятку кроссовки. Собака ростом с линейку подбежала ко мне, обнюхала ноги, деловито тявкнула. Хозяйка подбежала и взяла питомца на руки, улыбчивого извиняясь. Пахнуло духами-гурманикой. Кольнул желудок. Сижу, держусь за край скамейки. Пожалуй, лицо моё растерянно, а глаза круглые. Сердце размеренно и старательно стучит. — Есть хочется, — потупленно сказал я, хлопая глазами. — Другое дело, — и ты увёз меня на пару кварталов дальше. *** Это была твоя работа. Пиццерия. Насколько конвейерная, насколько это было возможно. Та самая, в которой есть методичка и чек-лист на любой твой шаг. Но это не плохо, наоборот даже. Заведение, прямо противоположное столовой — красивое, тихое, с кучей небольших столов. Я загляделся на подсветки и блестящую посуду. Даже прослушал, о чём ты говорил с коллегой. Девушка за кассой посмотрела на меня, а потом улыбнулась с характерным прищуром и уточнила; — Чек совместный? Ты кивнул, а я только сейчас понял, что до сих пор держусь за твою руку. Ослабляю неуверенно хватку, но ты не отпускаешь. Ну и ладно. Сжимаю обратно. Девушка на удивление приветливо улыбается нам. — Что ты будешь? — глядя на меня боковым зрением, спрашиваешь ты. Вглядываюсь в меню. Мать твою, мне даже курс валюты не знаком. Совсем забыл, что я тут мигрант. Думая, как бы не опозориться, жму плечами: — А ты? — С мясом. Почти показательно гладишь меня большим пальцем по костяшкам. Мне кажется, что я вот-вот схлопнусь. Не выдерживаю напряжения и ссылаюсь на твой вкус. Когда садимся за стол, я первым делом щупаю всю мебель и каёмки посуды. Потом только решаюсь спросить: — А не сильно дорого вышло? — Не больше, чем ты спустил мне на кофе и шоколадки, — ты смотришь мне ровно в глаза. Склоняю голову недовольно. Кажется, это называется романтикой. Да уж, наверное, мы мило смотримся. — Та девушка очень странно на меня смотрела, — я медленно опираю голову на локоть. — Это Нана, — говоришь ты. — Я ей про тебя рассказал и она теперь каждую смену интересуется, как твои дела. Удивляюсь. Теперь мы обсуждаем Нану, потому что мне интересно. Говоришь, что она очень болтлива, потому с ней совсем не трудно общаться, даже не обязательно активно отвечать. И что она чинила с тобой мотоцикл, когда ты заглох и некому было отвозить заказ. И что паковать подарки на мой День Рождения она тебе помогала (а я-то думал, где ты всё это достал). — Ты такой нелюдимый в Доме, а тут прям... — Тут никто не нападает. Я чувствую незавершённость нашего диалога, но официантка с огромным подносом прерывает нас. *** Вечером мы сидим на кухне и пьём чай. У тебя мокрые волосы, а я кутаюсь в плед. Усталость в ногах приятно потягивает. Мне хорошо. Сегодня мы подали заявку на мой паспорт. Посидели в миграционном ведомстве, в полиции, в паре офисов. Домой приехали от силы час назад. — Знаешь, а мне даже понравилось ругаться в очереди, — говорю я, помешивая сахар в стакане. — Там и подраться можно было, — ты чуть громче обычного ставишь стакан. — О, я был бы в восторге. Тишина особая и пахнет она мылом. На этот раз под лампочкой кружится пара комаров. Настежь раскрыта форточка. Пахнет маем, только намного теплее, чем он на самом деле. В Четвёртой такого никогда не бывает. Табаки сказал бы, что это от примеси чужих энергетик. Отчасти, да. Но, скорее, мешает простое чувство присутствия, шевеление, голоса и нагромождение вещей. В Доме в целом так не дышится, не сидится и не молчится. Мне странно так думать, но это правда. Я грею ладони о кружку и говорю, разглядывая облака за окном: — Мне порой так плохо в Доме. Я к нему привык и люблю его, но там никогда нет чего-то важного. Не могу понять чего именно. Ты внимательно меня слушаешь, я это знаю. — Свободы. Взрослости. Самостоятельности, — перечисляешь ты, будто знаешь наверняка. — Денег, доверия, места, тишины, чистоты. Почти ничего нет, если так подумать. Хотя я люблю Дом нежнее всех. Просто за то, что он у меня есть. — Да, — я соглашаюсь и перевожу на тебя взгляд. — Да, я его люблю, но он меня душит. Как будто после него невозможно нормально жить. Ты либо остаёшься, либо он тебя слишком резко выкидывает. — Не умеешь жить без него, — продолжаешь ты, — и заранее боишься. Активно киваю. Наслаждаюсь взаимопониманием. Ты медленно мотаешь головой, смотришь в кружку. — Это не вина Дома. Просто никто и не хочет, чтобы мы стали частью общества. Никого это не интересует. Пока я не попал сюда, я не знал, что огурцы сами себя не режут, еда со временем портится, а обувь нужно менять с осенней на зимнюю. И до сих пор много чего не знаю. Не вина Дома. Совсем не вина Дома. — Если честно, я даже не уверен, что хочу сейчас обратно, — аккуратно сообщаю я. Твои пальцы энергично перебирают по кружке. Хищно, азартно. — Придётся. Я не оставлю тебя одного дома, — говоришь ты. Глубоко вздыхаю. Допиваю залпом чай. Встаю и начинаю переодеваться в то, в чём пришёл. Делаю это долго, потому что щупаю все пуговицы и швы. А когда заканчиваю, подхожу к тебе и целую рывком, пытаясь оторвать от тебя кусок. Сжимаю волосы на затылке под твой многообещающий вдох. Трогаю твою талию, твои рёбра, твои бёдра... Отодвигаешь меня на расстояние вытянутой руки. — Не успеешь. — Подло, — замечаю я. Крепко обнимаемся на прощание. Обещаю отложить тебе завтрак. Провожаю взглядом часы. Запоминаю твои нечеловеческие зрачки. И просыпаюсь.