Перемен

Распахнутые занавески впустили на кухню терпкий утренний воздух. На сковородке радостно шкварчала яичница, пока Диляра заботливо расставляла тарелки и приобры на стол. Марат невидяще смотрел перед собой, в то время как отец уже минут десять сбивчиво рассыпался перед ним неловким монологом: – ... Нет, я же понимаю всё, сам был молодым, чего уж тут не понять-то. Все ошибки совершали, а кто святой? Вижу, что исправляешься потихоньку, это правильно. Комсомол – дело нужное, это хорошо... – на секунду повисает пауза. Марат лениво выгибает бровь и поднимает уставший отсутствующий взгляд на отца, выдернутый из кокона своей комфортной прострации его внезапным молчанием. Кирилл смотрит вроде бы на него, но взор выдаёт человека, ушедшего куда-то глубоко в чертоги разума. Потом, словно опомнившись, дёргается и судорожно переводит на него мутный взгляд, – Это хорошо, да. Ничего, мы с Коневичем поговорили, они с милицией тесно сотрудничают, говорит, будут присматривать за тобой. Приставят, может, кого, ну, я не знаю, как оно там у них устроено, каждый день что-то меняется, да? Хорошо всё будет. Ты, Марат, молодец. Молодец, говорю. Я же это... люблю тебя, понимаешь? Переживаю поэтому... Отец продолжает что-то тараторить, а Марат всё смотрит и смотрит на него. Он ещё ни разу за утро ему не ответил. Да как будто и не нужно это было. Отец явно в чём-то убеждал себя, вернее пытался убедить себя. В его обеспокоенном бубнеже читалось нервное напряжение и желание хоть как-то сгладить углы происходящего в его семье. Он давно потерял контроль, но признаваться в этом себе не спешил. Вот и тешился пустыми обещаниями о том, как у него, Марата, всё будет хорошо, всё обязательно наладится. Что он любит его. На этих словах Марат удручённо поджал губы. Кого он обманывает? Зачем это всё? Создать видимость счастливой благополучной семьи? Возможно, в его лихорадочном уме не осталось иных способов держаться за трезвость рассудка, поэтому он предпочитал грузить Марата своим бессмысленным потоком сознания, разделяя с ним неподъёмное бремя разрушающейся судьбы своих детей. Марат одновременно испытал к нему жалость и презрение. Кусок в горло не лез, ему невыносимо сильно захотелось сбежать. Стены душили его вместе с полуосознанным разговором о несбыточных мечтах про его светлое будущее. – Мам, я это, что-то не голодный особо. Может, по дороге чего перехвачу или в столовке, – врать ей было привычно, хотя он и не любил это делать. Её всегда это как-то огорчало, как будто она видела его насквозь. Даже сейчас, развернувшись к нему, она смотрела с таким глубоким пониманием и печалью, что у него сдавило горло рвущейся эмоцией, – Я пойду, – вскочил резко из-за стола, чтобы никто не успел его одернуть и рванул одеваться. – А? Не голодный, ну ладно, дорожка-то к холодильнику протоптана в любом случае, захочешь, потом поешь, – растерянный голос отца догнал его в коридоре. Диляра тихо вышла за ним следом и мягко коснулась плеча, пока он наспех обувался. – Маратик, ты если вдруг плохо себя чувствуешь, дома сегодня оставайся, хочешь? Я в школу позвоню, предупрежу, там все с пониманием отнесутся, – предложила она своим всепрощающим тоном. Марату снова полоснуло по сердцу от её невыносимой чуткости, не было сил выдерживать её. Он покрепче сжал челюсти, чтобы не надломиться. Лишь бы вырваться отсюда, пожалуйста, это невозможно. Куда угодно, лишь бы не здесь. Спазм беспощадно сковал горло, грозясь разбить Марата прямо тут, перед несчастной матерью. В носу неприятно защипало. Ей нельзя было увидеть это, поэтому он прохрипел совсем севшим голосом: – Всё нормуль, честно, не волнуйся только, договорились? – и на этих словах он нежно сжал её хрупкое плечо в ответ и вылетел прочь из квартиры. Только отбежав от подъезда подальше к гаражам, он прислонился к одному из них, где гордой граффити красовалась надпись "УКК", и позволил себе со звоном разбиться в рыданиях, словно китайская стеклянная ваза, павшая жертвой небрежного движения руки сотрудника милиции во время обыска их квартиры. Его заколотило с такой силой, что трясущиеся ноги подкосились под ним навалившейся тяжестью. Стихия снесла его своей неуправляемой мощью, он поддался ей без сопротивления, потому что знал уже – бесполезно. Становилось ли ему легче? Скорее ему становилось безразличнее, а это более щедрый обмен, чем многие другие. Гулкое опустошение вместо мучительной боли незатягивающихся ран. Поэтому он и не противился. Накатывало в любом случае уже реже, видно, есть лимит слёз у человека где-то в телесной канцелярии. Но а если бы и вышел весь он, что с того? Кому дело-то до него есть, кроме матери? От этих мыслей его захлестнуло свежим приступом рыданий, с такой силой сжавших диафрагму, что какое-то время он беззвучно содрогался, пока солёные дорожки безжалостно раздражали кожу на бледных щеках. И тут он услышал сбоку шарканье, как будто кто-то заметил его и топтался в нерешительности на месте. От мысли, что его могут тут застукать соседи или – ещё хуже – универсамовские, он притих и сквозь усилие разлепил намокшие ресницы. Проморгавшись пару раз, он всмотрелся в фигуру за поворотом: там стоял оцепеневший Андрей. Сердце рухнуло куда-то вниз. Сложно было придумать момент более неподходящий для их встречи. Вспомнились его колкие слова, как он пнул его ногой в драке, с каким ледяным отчуждением смотрел на него буквально неделю назад. Или больше? Марат давно перестал различать дни, они туго тянулись, врастая друг в друга затхлой плесенью, и было не понять, где заканчивался один день и начинался другой. Это казалось бесчеловечным наказанием – именно Андрею засвидетельствовать момент его уязвимой слабости. Стоя здесь, он был живым доказательством, что не осталось у него никого. Что доверие, которым он когда-то проникся к добродушному парню из музыкалки, было нещадно потоптано. Подбородок предательски задрожал. – И чё ты тут забыл? – выдавил из себя, старательно пряча трясущиеся руки в карманы лёгкой синей ветровки. Андрей так же молча буравил его своим нечитаемым взглядом. Он больше не выглядел шокированным, скорее... сочувствующим? Какого хуя, он его пожалеть сюда, что ли, пришёл?! От этой мысли его замутило. Марат заставил себя подняться и ядовито выплюнул сквозь скривившуюся гримасу: – Ты оглох? Зачем припёрся-то опять, я тебя спрашиваю? Нахрена ты исполняешь тут?! Тебя там подсылают сюда обстановку разведать? Сами зассали, видимо, а ты же уже зашкваренный, не жалко руки марать. Зассали, говорю? Пусть приходят, все приходите! Вы хуже гиен, как опухоль, всё вокруг хотите заразить, твари! – с каждой фразой его расшатывает всё сильнее, а в конце он срывается на совсем душераздирающий вопль. Ноги вновь отказываются его держать, и он просто позволяет себе упасть. Закрыв лицо руками, он пытается подавить свой воющий плач. Но оказывается, сорванную плотину не так просто остановить. Дальше его затуманенное сознание отказывается трезво воспринимать действительность. Он лишь чувствует, что оказывается прижатым к плечу тёплой куртки. Кольцо из рук уверенно сходится за его спиной. Марат неверяще отнимает голову от плеча Андрея и пялится в его лицо. Сейчас оно потеряло всё своё безжалостное хладнокровие и смягчилось до вдумчивого сострадания. Как будто он что-то для себя решил и действовал согласно плану. Марат растрактовал это по-своему. Резко отстранившись, он грубо пихает его в грудь, отчего Андрей неуклюже плюхается на пятую точку. – Да что ты хочешь-то от меня? Долго ты таскаться за мной будешь? Я сказал, отпиздить хотите – вперёд и с песней. А вот этой хуйнёй страдать не нужно. Совсем ебанулся уже, что ли? – поспешно вытерев рукавом лицо, он сплюнул Андрею под ноги и зыркнул как-то обречённо и едко. – Да пошёл ты, – и, не дав тому опомниться, зашагал в противоположную сторону. Марат был раздавлен его поведением. Он решил ещё и поиздеваться над ним напоследок? Не думал, что в Андрее была такая коварная безжалостность. Было больше похоже на поступок Кащея, который любил ещё и морально уничтожить своих жертв. Но от Андрея он такого не ожидал. Криво усмехнулся своим мыслям. Не ожидал... Да он вообще многое от него не ожидал. А знал ли он его вообще-то? Ну, наивно полагал, что знал. Видимо, это было самым глобальным его заблуждением. Не было причин им общаться больше, верно? Пацаны-то дороже, роднее. Асфальт делить и разворовывать хлипкие балконы старушек же верх стремлений. А Марат что? Так, проходной билет в жизнь мотальную. Марат же в нём единомышленника нашёл, друга даже. И не было уже так одиноко в безликой толпе ровных ребят. Тянулся к нему, как к оплоту сдержанного понимания. Зачастую молчаливого, но тем не менее. Андрюха напоминал ему скалу: сколько бы не бились буйные волны о него, он всё равно упрямо стоял, не пошатнувшись. Раздражала иногда до безумия его упёртость, но в глубине души вызывала даже некоторое уважение. Чем бы Марат его не огорошил, как бы сильно не сорвался, тот всё равно неизменно плёлся обратно, стоически выдерживая любые выходки. Зачастую поддержкой было просто его неразговорчивое присутствие. И Марат привык, проникся непоколебимым духом его, негласно принял во внутренний круг свой, место ему специально выделил. Помимо него там пара человек всего находилась: мама да Вова. Но там другое было, с Андреем они всё же на равных стояли. Так он считал, по крайней мере. И что Андрей решил поглумиться над ним, вороша, словно муравейник палкой, безутешные чувства в Марате, было поганей всего. Тошно от мысли, что он не просто перечеркнул их дружбу, а ещё и унизил, показал превосходство, мол, смотри, какой ты жалкий, кто из нас теперь в автобусе мелочью звенеть будет? Казалось, что прошла вечность, прежде чем взволнованный голос сзади окликнул его и заставил в ожидании остановиться, прерывая беспокойную вереницу мыслей.