Перемен

На опознание его не позвали. Отца, вернее бледную тень его, привёз вместе с мамой, явно накачанной успокоительными, сотрудник милиции. Смотрел, как отец заполняет документы, тихо переговариваясь с молодым участковым. Мама пугающе и безотрывно смотрела в одну точку: её усадили в гостиной и попросили Марата побыть с ней. Держа её окоченевшую руку, он со страхом наблюдал, как её безжизненные глаза буравят какой-то предмет мебели. Едко-красный диван как-то скверно оттенял её, придавая образу дьявольский, безумный флёр. Она вряд ли ушла бы куда-то сама. После того, как отец сообщил ему эту новость, Марат какое-то время просто стоял, застыв с трубкой в руке. Оттуда доносился приглушённый голос, но он был уже где-то далеко, за гранью слышимости Марата. Уши заложило и заполонило белым шумом, похожим на гудение рябящего телевизора. Живот скрутило резко, эффективно выбив из ступора. Он рванул в туалет, едва успев опустошить содержимое желудка в место назначения. Полоскало его долго, до тех пор, пока вместе со слюной не пошла густая белёсая желчь. Вымотанный, он упал рядом с унитазом, тяжело привалившись к светлому фаянцу, и тупо уставился на желтоватый кафель стен. С момента их последней встречи Марат пропитался к нему гниющей горечью. Обида, такая глубокая и режущая, поселилась в нём надолго, обволакивая зловонными парами предательства. Вову он всегда обожествлял. Ставил на пьедестал, возносил, почти молился на него, когда был помладше. Повзрослев, реагировал уже сдержаннее: Вова объяснил ему, что настоящий пацан нюни распускать не должен. Чтобы мужиком вырасти, надо самообладание в себе взращивать, терпение. Не то чтобы Марат в действительности смог последовать его советам, но очень старательно делал вид, чтобы выцыганить редкую, скупую улыбку вечно сжатого в тонкую линию рта. Всему, что он умел и во что долгое время свято верил, научил его брат. И когда настал переломный момент, где, как ему казалось, точно не стояло выбора: блюсти идиотские, надуманные порядки или заступиться за невинную девочку, – он был в нём уверен. Уверен непреклонно. Оттого и оказался раздавлен так грубо под натиском последствий его эгоистичных и трусливых решений. Зассал про Айгуль рассказать напрямую, зассал перед пацанами отстоять. Безвозвратно порушил крепкое доверие, которое Марат так бережно для него хранил все эти годы. Всё равно его смерть не укладывалась в голове. Совсем ей не было места. Судьба как будто решила поселить все беды мира в его хрупкой душе. Да только не успевало одно горе улечься ровной пылью, прежде чем сверху наваливалось следующее. Переполнялась чаша, и не было отдыха от бесконечной боли. Неужели это никогда не закончится? Слух про смерть Адидаса разнёсся по району быстро. Похороны пришлось организовывать в спешке. Отец решил договориться с сотрудниками УБОП, чтобы в этот день приехало несколько сопровождающих. – Не дай Бог ещё эти мотальщики туда явятся, мало никому не покажется. Переживания отца были, разумеется, напрасны. Хоть у Вовы и были товарищи среди пацанов, сейчас никому не хотелось лишний раз отсвечивать. Перспектива отъехать вслед за суперами никого не прельщала. Марата всё не отпускал сюрреализм происходящего. Стоя на краю холодной могилы, куда на тросах опускался сосновый гроб, он не мог до конца осознать смерть брата. Марат не плакал с того дня, только наблюдал остекленевшими глазами. Гибелью Вовы, словно метким выстрелом матёрого снайпера, сразило сразу троих. И впервые Марат с отцом были настолько схожи: два ходячих мертвеца, так и не различишь. Если бы у него была хоть крупица моральных сил, он бы усмехнулся этой горькой иронии: чтобы Марат наконец оправдал ожидания отца и стал на него похожим, необходимо было всего лишь испытать чувство невосполнимой потери. Но, к сожалению, сил хватало только на имитацию жизнедеятельности. Это странно, но он ощущал почти что облегчение. Не было ни истерик, ни рыданий – ничего. Пустота. Он даже оклемался как-то быстро и уже через неделю ходил на занятия. Притворно улыбался, отмахивался от обеспокоенных взглядов учителей. Оброс удобной бронёй из неискренних фраз и приветствий, даже перестал игнорировать комсомольцев. Долго находиться в их компании было по-прежнему тягостно: слишком быстро из его кокона проклёвывалось презрение. Он стал удобным, а ему, в свою очередь, быстро перестали задавать неудобные вопросы. В целом... было терпимо. Почти каждый день он ездил на кладбище и сегодня не изменил своему новому ритуалу. Он долго осматривал красивое мраморное надгробие в окружении чужих неухоженных могил. Отец не поскупился и даже нанял работников, чтобы сделать резную чугунную оградку. Внутри была аккуратная скамейка – маленькая, но удобная. Место оказалось уютным: справа возвышалась грузная пушистая ель, прикрывая своей тенью Вовин последний приют. Марата умиротворяло общество усопших. Невидимые призраки хранили безмолвную память своих историй. А ещё они никогда не осуждали. Просто провожали его неприметное присутствие прозрачным взглядом. Зашёл в калитку и присел на скамейку, откинув голову. Так хорошо было слушать спокойную тишину чужого застывшего дыхания... Когда Андрею передали про смерть Адидаса, единственной лихорадочной мыслью в его голове загорелось: что с Маратом? Хотел немедленно ломануться к нему, но приглушённые разговоры невольно остудили его пыл. – А чё, там реально патрулировать будут? – Да батя, видать, совсем поехавший, нанял псов сторожить. Ссыт небось, что Маратик следом жмуром станет. – Рядом и положат, чё, плохо, что ли. Хотя крысам в канаве гнить положено, нехуй место нормальных людей занимать. Андрей нахмурился, уголки губ недовольно поползли вниз. Очевидно было, что с визитом придётся повременить. После похорон шумиха поутихла, и Андрей решил, как и в тот раз, подкараулить Марата у дома. Но и тут его ждал провал: Суворов-старший таки приставил к сыну какого-то чушпана, неизменно провожающего его из дома до школы и обратно. Но Андрей отступать был не намерен. Если уж и было что-то, чего нельзя у него отнять, так это настойчивость и упорство. Выхватив как-то у Суворовского подъезда испуганного мальчугана, прописал ему в торец и спросил: – Марата Суворова знаешь? – Д-да, знаю. – Видел, куда он днём ходит? – Ну, маме соседка, тёть Валя, сказала, что он вроде на кладбище ездит часто. Там брат у него умер, что ли. Андрей деланно дружелюбно улыбнулся ему, поправив сбившийся ворот рубашки. – Молодец, пионер. Гуляй. Карманы выверни только сначала. Нашакалив тридцать копеек, он уже шёл в приподнятом настроении в сторону остановки. Доехав до кладбища, он неспешно пробирался по рядам через заросшую траву. Оно было неограждённым и полузаброшенным, поэтому высокая ель, оберегающая изящную изгородь, сразу привлекла его внимание. Как и знакомая сидящая фигура. Он бесшумно двинулся в его сторону. – Привет. Марат изумлённо вскинул на него голову. Ему на секунду представилось, что мёртвые всё же научились говорить, чтобы окончательно доканать его. Но это был всего лишь Андрей. Он тускло дёрнул уголком губ. – Здарова. Чё стоишь, заходи. Чувствуй себя как дома. Андрей юмора не оценил, но приглашение принял. Повисла недолгая пауза. – Ты... как сам? Я навестить хотел, но там отец твой... – Ага, батёк с ума сходит. Боится, что я на прицеле тоже у друганов твоих. Как будто что-то плохое, – он весело усмехается, смерив Андрея скучающим взглядом, – Ты с чем на этот раз пожаловал? Опять разговаривать хочешь? – Да необязательно. Просто узнать хотел, как у тебя дела. – Ты звони в следующий раз, не стесняйся, циферки-то есть. Там правда если отец трубку поднимет, шороха наведёт. У него сейчас с сердцем плоховато, ну, может, хоть отмучается побыстрее... – Марат! Андрей начал нервничать, видя какой-то потухший и нездоровый взгляд перед собой. Марата как будто выжгло, а каждое слово сквозило тошнотворным притворством. – Андрюш, ты не шуми, тут будить, конечно, некого, но всё равно негоже как-то. Тут люди вроде как душу отпускают, с родными прощаются. – Марат, что ты несёшь? Ты в себе вообще? Он понял, что его медленно начинало так сильно пугать. Видел он уже однажды похожий взгляд. Когда маму в больницу забрали. – Да в себе вроде, не кипишуй ты. Нормас всё. Живу – не тужу. Это ты орёшь, как безумный. Тут же вон какое дело. У меня вот брат умер, а я сижу и думаю, чё бы похавать сегодня? О, кстати, конфетку хочешь? Я у той бабульки взял, она не против будет,– и засмеялся как-то истерично, натужно. Как будто выдавливая из себя кашель. – Нет, не буду. Может, домой пойдём? – Не, не хочу. Мама плачет постоянно, отец на работе. А когда дома, то с такой кислой рожей сидит, что аж дурно становится. Кстати, тут же недалеко Айгуль лежит. Я у неё ни разу не был: стыдно мне. Подвёл я её, понимаешь? Она мне поверила, а я её защитить не смог. Я думал, Вова мне поможет: он же всё на свете умеет. Умел, да. А он что? Леопольд сраный. Трус. Зассал и сбежал. Спит вечным сном теперь, сука, отдыхает, молодец какой. Удобно устроился. Да только мы тут одни продолжаем чалиться, дерьмо твоё разгребать, об этом ты точно не подумал,– закончив желчную тираду, Марат сильно пнул надгробие. Пальцы отдались болью и из глаз предательски брызнули слёзы. Он вдруг понял, что всё произошедшее ни с кем и не обсуждал. Не делился переживаниями. Не нашлось компании подходящей, так сказать. И пока не начал говорить, даже не осознавал, как много у него накипело, и как отчаянно на самом деле ему нужно было выговориться. Перевёл взгляд на Андрея и снова встретился с тем сочувствующим выражением. Тем, что было за гаражами. – А ты? Не боишься, что свои же рожу разукрасят, если со мной увидят? – Не боюсь. – Быстро осмелел ты. Только я вот всё равно не понимаю, в голове не укладывается, хоть убей. Нравится тебе с мразями мотаться? Там пути-то два: в колонию или вот сюда, соседушкой лечь. Андрей мрачно поджал губы и промолчал. – Ну, я так и думал. Когда дело до дела доходит, с вас толк один. Говорите громко, когда спокойно всё, а как отвечать надо, оно и видно сразу, что по сути вы – говно на палке. Андрей без дальнейших раздумий занёс кулак и впечатал его в Маратову щеку. Голова мотнулась и сильно ударилась об изгородь. Перед глазами заплясали искры. Марат как будто протрезвел, а кровь забурлила знакомым чувством адреналина. Кинулся на него, сверкнув звериным оскалом, а Андрей внутренне заликовал. Сродни возвращению домой было увидеть такого Марата. Живого и взбалмашного. А не его бледную тень, которую он встретил вначале. Ту, которая так походила на местных обитателей. Началась возня: разбитая губа, нос, бровь, щека. Наливающиеся синяками конечности. Не заметили, как перебрались за пределы ограды и мутузились уже на свободном пространстве. Бескорыстно кропили кровью дорожку. В какой-то момент Андрей повалил его навзничь, схватив запястья. Его посетило чувство дежавю. Оба запыхались и судорожно глотали воздух, пытаясь отдышаться. – Успокоился? – Да отъебись ты. Слезь, туша твоя тяжёлая. Андрей устало поднялся и протянул ему руку. Снова. Марат лежал, впитывая с воздухом мерно расползающееся жжение от полученных ушибов и ссадин. Смотрел на Андрея, который собой заслонил утомлённое закатное солнце – мягким свечением оно создавало вокруг него нимб. Так по глупости можно было бы и поверить в его святость. Марат смотрел и понимал, что не злился больше на него. Простил, наверное, дурость его невыносимую. Лёжа среди могил, понял, что жизнь-то продолжается, а протянутая рука символизировала какой-то новый, неизведанный рубеж, неожиданно замаячавший на горизонте. Ему вдруг нестерпимо захотелось дать ему шанс. Он с громким шлепком вложил свою ладонь в чужую, тёплую и широкую, и тут же был вытянут наверх. Как вынырнул из полыньи, вновь мог дышать. Оттаяло замёрзшее сердце и начало свой бег, вместе с ним разжав последнее сопротивление. А слёзы сами хлынули непрошенно, смывая остаточную скорбь, чтобы дать дорогу чистой надежде. Смотрел на Андрея и в этот момент видел в нём необъяснимое понимание, словно чувства эти транслировались между ними без помощи слово. Так, отражаясь от радужки глаз. Андрей мягко потянул его на себя и крепко прижал к себе. В этот раз Марат не противился и обвил руками в ответ. – Всё хорошо будет, Марат. И этому обещанию Марату отчаянно хотелось верить.