Перемен

Марат ощущал себя беспомощным и слабым. Метался раненым волком в клетке своего истерзанного сердца. Потерял покой: вновь выдернули почву у него из-под ног. И опять Андрей. Это было больше и безграничней любой обиды на земле – в этот раз уже не отделаться синяками и кровоподтёками. В каком-то смысле он вновь предал его. Отобрал робко колосящееся умиротворение, заменив его беспощадным вихрем. Ну за что ему это? Когда казалось, что хуже быть не может, он таки пробил очередное дно. В который раз начинать учиться жить заново. А как жить с этим он категорически не понимал. Андрюха что, тоже проходит через это? Не хрупкие бабочки, а жирные гусеницы поселились у него в животе, разъедая своим токсичным присутствием. Он чувствовал себя облучённым радиоактивной волной, стремительно и безвозвратно мутировал из-за её ужасающего влияния. Смотрел на себя в зеркало и не узнавал лихорадочный блеск тёмных глаз. Ощупывал тело, тщетно пытаясь найти физическое подтверждение, что его метаморфозы затронули дрожащие конечности. Не понимал, как прекратить агонию. Мучительно сопротивлялся одному-единственному, сиротливо выглядывающему решению, которое брезжило вдалеке и кошмарило его взбудораженный рассудок. Андрея же, с другой стороны, его нежная привязанность делала сильнее. Помнил, конечно, что поначалу она ворвалась в его жизнь вероломным захватчиком. Порушила старые устои, которые опасливо пытались держать хлипкую оборону. Снесла к чертям все его надуманные баррикады, отказывалась идти на мирные переговоры. Условия её были чётко и безапеляционно обозначены сразу: или всё, или ничего. Только пакт этот всё равно словно бы был подписан без его участия. Какая-то невидимая сила решила, что Андрей станет её поверенным представителем и понесёт крест зарождающейся в душе революции. Он не выбирал такую судьбу – она выбрала его сама. Не оставалось ничего, кроме как сдаться под этим нестерпимым натиском. Да и странно было бы защищаться от надвигающегося цунами лопуховым листом. Это принесло ему неожиданное облегчение: заструилось по венам светлое тепло, больше не обжигающее его кипятком при одной только мысли о Марате. Иногда, конечно, напор был невыносимо сильным. Таким сильным, что он часами безутешно ворочался в кровати без сна. Но эта ноющая тоска не оставляла ожогов – лишь тянущее вожделение. Тем не менее, согласно заключённому договору с незримой силой, ему полагались и определённые преимущества. Например, он впервые самостоятельно задумался об отшиве. Не потому что Ирина Сергеевна своим назойливым клёкотом окончательно проела ему мозги, а потому что глаза его в один миг открылись. Это был момент ясности, озарения. Ему больше не казалось, что, покинув группировку, он лишится того влияния и веса, которое так щепетильно зарабатывал. Буквально выгрызал зубами, кровью и потом выбивал себе авторитет. Улица безвозвратно закалила характер, укрепила дух и взрастила в нём уверенность. Он стремительно возмужал. Ему было за что её поблагодарить, но пришлось грустно признать, что будущего для него там не было. Он уже не смел обречённо представлять свою незавидную участь: морг или этап, как часто любил равнодушно и назидательно поучать Ильдар. Нет, так закончить он позволить себе просто не имел права. Это было яснее дня: Андрея чувства делали сильнее. В этот раз после ссоры он Марата не преследовал, был уверен, что тот сам придёт к нему. Вопрос только в том, когда и с чем именно. Пугала перспектива быть им отвергнутым. Конечно, в Андрее теплилась надежда, что Марат с блеском сможет пройти все свои внутренние испытания и вернуться к нему. И всё равно улавливал иногда отголоски липкого страха, что ему всё же почудилось. Сам себе напридумывал в своей дурной голове всякого и тешился пустыми надеждами. Но такие мысли он мрачно гнал от себя подальше. Старался не верить их ехидному шёпоту. Не знал, как в теории может ему помочь. Был уверен, что если заявится к нему, тот только сильнее ощетинится и погрузится дальше в свою раковину. Он не хотел быть очередной причиной для страданий Марата. Поэтому всё, что ему оставалось, это напряжённо выжидать. Кирилл Суворов никогда не был человеком набожным. Он не считал себя православным, хотя крестик от бабушки скромно покоился в шкатулке у Диляры. В советское время религия долго нещадно порицалась – пропаганда даже запрещала партийным работникам посещать места для богослужения. Процветал атеизм, а повсюду можно было увидеть оскорбительные плакаты и карикатуры на священнослужителей. Поэтому в их примерной семье, как и во многих других, религии не выделялось особого места. Начало кризисных времён заставило государство ослабить хватку на "опиум народа" просто-напросто по причине, что для правительства существовали более серьёзные проблемы. Смерть, конечно, внесла свои коррективы в устоявшийся быт: отец теперь каждую субботу или воскресенье тащил домочадцев на утреннюю службу. Или пытался: Марат беззастенчиво ускользал из дома, если успевал проснуться раньше него. Наверное, он искал в Боге утешения. Или прощения. Непонятно было, потому что выглядел он всегда одинаково болезненно – сложно было разгадать мотивы его нервозных поступков. Не переживал уже о том, что Марата могут из комсомола выгнать за непотребное поведение. Впрочем, сложно винить человека, убитого горем, в желании хоть где-то найти себе пристанище. Диляра хоть и была из мусульманской семьи, против нового досуга мужа не возражала. Отец выбрал маленькую неизвестную церквушку на отшибе города, практически единственную неразрушенную. Говорил, что она сразу приглянулась ему: там никогда не толпились люди, и можно было отдаться мысленному разговору с Всевышним. Приехали только к девяти часам – литургия уже началась. Марат без энтузиазма вылез из машины и поплёлся за своим суетливо семенящим родственником. Кирилл покорно остановился на пороге, перекрестился и благоговейно поклонился. Повернул голову на Марата, напряжённо ожидая повторения его ритуала. Не хотелось провоцировать отца на очередное нравоучение, поэтому Марат послушно исполнил то же самое. Зашли в притвор и стали ждать, пока Диляра покроет голову замусоленным платком из общей корзинки. Марат оглядел церковный предбанник: справа на обшарпанной стене висело расписание богослужений, а под ним на крючке – женские юбки на завязочках. Марат где-то случайно услышал, что изначально здесь стояли кающиеся грешники, которым был запрещен вход в храм. Лицо его перекосило от этой мысли: по сути, здесь ему самое место. Прошли дальше, и сразу в нос ударил терпкий, дурманящий запах ладана. Людей действительно было немного, так что сверкающий иконостас предстал перед ним во всей своей угнетающей красе. Возвышался изображениями святых и каких-то библейских сюжетов, осуждая немым укором угрюмых икон и принуждая исповедаться. Священник в золотом облачении и такой же нарядной, расписной ризе заунывно мямлил псалмы скучающим прихожанам. Отец рядом судорожно крестился. После окончания службы Кирилл как обычно двинулся к кануну, чтобы поставить свечку за упокой. Он жжёг их и дома, поэтому в квартире стабильно стоял слабый запах воска и алкоголя. Марату было интересно, как местные святые смотрят на то, что отец сейчас прикладывался к кресту так же яро, как на кухне – к бутылке? Или тут можно оптом: пришёл, помолился, обнулился и иди домой, со спокойной душой вновь марать чистенькое рыльце? Марату здесь не нравилось. Всё вокруг словно было призвано пробудить в людях какой-то хтонический ужас перед грядущей карой. Лениво бродя по опустевшему залу, подошёл к главной иконе Иисуса, перед которой висела недавно зажжённая лампадка. Металлические цепочки держали декоративные позолоченные листочки, куда был помещён прозрачно-красный сосуд с тлеющим фитилём. Марат вгляделся в потрет перед ним: он выглядел почти торжественно, смотря с каким-то обречённым смирением. В отличие от Распятия, которое всегда отпугивало Марата своей невыносимой жестокостью, человек на изображении не выглядел страдающим. Словно всё в этой жизни ему было давно понятно – он кротко и безропотно принял все её тяготы и человеческое невежество, обездвиженный навсегда их слепой ненавистью. Вовбрал в себя все их злодеяния и преступления, в ответ наградив благословенным покоем, принёс себя вместо них в жертву на алтаре перед высшим судом. Может, его измождённый ум и додумал все эти романтические смыслы, но, утомлённый уже постоянными метаниями, не придавал этому особого значения. Марат не верил в Высшие силы, какое-то провидение, потому что очевидно, если бы оно и существовало, то не допустило бы такого чудовищного беспредела, который творится в мире. Но что-то в этом безмятежном лице напротив заставило его сделать допущение: ну, а что если? Хуже-то вряд ли будет. Закрыл глаза и взмолился: "Господи, если ты есть, хоть где-то, пожалуйста... прошу... избавь меня от этого, мне невыносимо, я не могу так больше..." Когда вернулись домой, сразу рванул на улицу. Куда угодно – лишь бы не здесь. Брёл по безлюдной дороге, слушая звонкое щебетание птиц. Достал сигарету из пачки и поморщился: последняя. Прикурил и с облегчением затянулся. Дымный яд заполнил лёгкие, даруя такое нужное сейчас отвлечение. Такими темпами он был не так уж и далёк от того, чтобы найти друга на дне бутылки. Поморщился с отвращением, благодарен был отцу в этот момент, что он своим жалким примером был для него главным кодирующим инструментом. – Эу, Рыба, иди-ка сюда! Смотри, кого ворона на хвосте принесла. Это ж смертничек, крыса ментовская, – обернулся на голос и увидел две гоповатые фигуры, воинственно надвигающиеся на него. – Ого, какие люди. А я думал, вас отстрелили или усыпили уже всех, шакалы. – Чё сказал, уёбок?! – Что-то непонятно? Н-да, всё-таки среднее образование обходит лучших из нас. Ну, и вас, гандонов штопаных, обошло. И схлестнулись в блаженном махаче, свирепо рассекая воздух меткими ударами. Нефильтрованная злоба выплеснулась из Марата через чешущиеся в предвкушении кулаки. Приятно было размять затёкшие мышцы, ноющие от тоски по крепкой драке. Всё же ему не хватало её пьянящего зова. Оставили его лежать на грязном асфальте, когда победный удар в последний раз отправил его в нокаут. Сплюнули презрительно под ноги и удалились, совершив свой благородный акт возмездия. Закашлявшись, неторопливо поднялся, уже предвидя свою незавидную участь по приходу домой. Аккуратно ощупал рёбра, нос: вроде не сломано. Не мутило особо, значит, и сотряс он миновал. Вынужден был отдать должное этим вершителям уличной мести, потому что после стычки ему заметно полегчало. Итого, в сухом остатке стадии отрицания и гнева были успешно пройдены. А дальше его ждали увлекательные торги, депрессия и смирение. Но он, конечно, пока не догадывался о том, что запущенные механизмы приближали неизбежное.