Перемен

Произошедшее заметно сместило баланс сил в их отношениях. Стала выявляться характерная динамика. Андреем завладела ядрёная смесь: гормоны, первое серьёзное увлечение, запретность всего происходящего. Он стал обращать внимание на новый ход своих мыслей: любое движение Марата теперь приобретало какую-то двусмысленность, отдаваясь в теле жаром. Андрей ястребом следил за всеми его действиями. Он Марата никогда из виду не терял: тот всегда маячил фантомным напоминанием перед внутренним взором. Марат же, в свою очередь, хоть и согласился пойти с Андреем на риск, явно играл по своим правилам. И Андрею начало казатся, что он потихоньку эти правила улавливал. Их взаимодействие было похоже на кошки-мышки: Марат уходит – Андрей догоняет, Марат заманивает – Андрей поддаётся. Вот только непонятно было, происходило ли это осознанно. – На, кури, – протягивает Андрею зажжённую сигарету. Андрей молча забирает и затягивается. Передаёт её обратно. Стоят на кухне, открыв кружевные засаленные шторки и отодвинув сгнивший цветок. Скоро мошки заведутся – надо бы прибраться. – Андрей, – призывный шёпот рядом заставляет перевести взгляд на Марата. Тот как-то лукаво на него посматривает исподлобья и хитро растягивает губы. Смотря ему прямо в глаза затягивается поглубже сигаретным дымом и подходит к Андрею вплотную. Поднимает руку и цепко сжимает челюсть. Андрей, опешивший, приоткрывает рот, куда тут же с чужим тёплым дыханием проникает едкое облако. Марат неотрывно наблюдает за ним, отсвечивая тёмной, дьявольской пеленой своих беспросветных глаз. Потом медленно отстраняется, выглядя очень довольным своей выходкой, – и разворачивается. Андрей резко подаётся в его сторону и хватает за предплечье. Марат деланно удивлённо на него оглядывается, изумлённо приподнимая брови. – Ты чё? Хотел что-то? Руку-то отпусти, бежать я вроде никуда не собирался, – как ни в чём, нахуй, не бывало иронизирует Марат. Взгляд Андрея темнеет. Он подаётся вперёд и впечатывает Марата в стену. Тот, едва миновав затылком полку с сахарницей и чайными коробками, несильно ударяётся спиной. Задирает голову и с вызовом впяливается в Андрея. Скользит кончиком языка в уголок губ, оскаливая рот. Всем своим наглым видом демонстрируя вопрос: "Ну? И что дальше?". Это было похоже на укрощение строптивого. Марат каждый раз действовал, словно провоцируя Андрея. Раззадоривая его. Сам инициативу он не проявлял, хотя помнил себя вполне активным в плане коммуникации и налаживания контактов парнем: добивался Айгуль, не боялся дерзить и отстаивать себя. В случае с Андреем действовал немного другой паттерн, не такой однозначный. Гомофобия Марата никуда не пропала: она настолько глубоко сидела на подкорке в обществе, что буквально передавалась людям через ДНК. Не требовалось озвучивать, и так понятно, что два парня вместе – грешно! Поэтому Марат, руководимый внутренним конфликтом – желанием следовать за своими чувствами к Андрею и стыдом от них, — неосознанно выбрал вполне удобную модель избегания: я ни в чём не виноват, если я это не начинаю. А подстрекательства он, очевидно, зачином не считал. Андрей же, с другой стороны, реагировал иначе. Из-за горького опыта до пришива, когда он ощущал всю свою беспомощность и неспособность себя защитить, в нём развилось стремление к контролю. К обладанию, к силе. Он оказался внезапно довольно властным человеком. Поэтому вечно дразнящийся перед ним Марат был сродни красной тряпки для быка. У него разве что пар из носа не шёл. В нём запускались чёткие команды: загнать, обуздать, подавить. Не в целом, не волю его, а семенящую вечно перед глазами неоднозначность его поступков. Так что происходящее сейчас было до некоторой степени привычным. Андрей ощутимо сжал его по обе стороны лица и отклонил его голову назад. Нагнулся и бесцеремонно грубо сжал губы своими. Не спрашивал разрешения, напирал и напирал. Переместил руку на подбородок, зацепил ямочку большим пальцем и с силой потянул вниз, заставив Марата широко открыть рот и впитывать в себя животный запал Андрея. Он усердно вылизывал кромку зубов, прошёлся по небу и начал кружить с чужим языком. Было жарко. Марат ответно обнял его за поясницу и дёрнул на себя, вызвав удовлетворённое мычание. Андрей потянулся рукой вниз, обвёл его сзади и смял крепкую ягодицу. Марат на это откровенно выдохнул ему в рот полустоном. Возбуждение кружило горячим вихрем. Хотелось больше. Тут Марат резко оттолкнул Андрея от себя и небрежно вытер тыльной стороной ладони рот. Расплылся в волчьей своей усмешке. Отодвинул Андрея плечом и торжественно двинулся в ванную. Андрей тоскливо и дико провожал его фигуру. – Это чё ещё такое? – скептически оглядывает свёрток Марат. – Это тебе подарок, – смущённо бормочет Андрей, потирая шею. Марат присвистывает и ехидно косится в его сторону, расплываясь в азартной ухмылке. Двадцать восьмое апреля и день рождения Марата проходит в ставшей уже родной – чужой – квартире. – Ух ты, да Вы у нас джентльмен, юноша. Цветы мне, может, ещё подгонишь и на свиданку сводишь? – Андрей тяжело вздыхает. – Ну, если захочешь, могу и сводить. Ты открой сначала, – Марат всё насмешливо на него посматривает, однако покоряется. Разворачивает и изумлённо застывает. – Ты где достал? Я чёт не заметил, когда ты успел в Лондон из зе кэпитал ов Грейт Британ сгонять. Андрей негромко басит гортанным смехом. Внутренне ликует, видит: понравилось. В глубине развороченных ошмётков грубой картонной бумаги лежит скромный набор: Winston, Marlboro, Camel, Pall Mall – четыре пачки дефицитных западных сигарет. – Да мы это, перекупщика одного... С перекупщиком одним поговорили. Вот. Он там недавно товар растаможивал. Ну и решил поделиться. Хороший мужик, щедрый, – Марат с нескрываемым недоверием смотрит на него, но взгляд ощутимо теплеет. Было видно, что во всём этом неловком ухаживании сквозит нежное стремление сделать что-то приятное. Как-то порадовать. – Он хоть жив после ваших "разговоров" остался? Я те сразу говорю, с колонии я тебя ждать не собираюсь и передачки носить не буду. – Нормально всё с ним. Пошли покурим. И вновь они на кухне, смотрят через отодвинутые постиранные занавески в открытое окно. Андрей даже начал чуть активнее хозяйничать. На улице уже пышным цветом разливается зелень: деревья грузно держат свои сочные листья. Всё вокруг набухает ярким и кричащим стремлением жить. – Спасибо, – он поворачивает голову в его сторону: Марат смотрит непривычно открыто. Доверился, принял подарок и принял самого Андрея как будто с его душевным порывом. Всё больше и больше позволял себе принимать и нежность его без боя. Без крови. Сегодня редкое и приятное событие: родители Марата уехали к тётке на майские. Так что квартира была в их полном и бесшабашном распоряжении. Стояли у блестящей отполированной фамильной ценности: Андрей всегда тихо завидовал их инструменту. – Сыграй что-нибудь. – Седую ночь? – знающе предполагает Андрей. – Не, тошно уже от этого шлягера блатного. Давай чё-то из этой, ну, из классики своей. Чё ты там в музыкалке учил. – Ну, есть кое-что. Я её к поступлению готовил. Ток ты это, погоди, я разыграюсь немного, а то она сложная. Пошевелив растопыренной кистью и покрутив запястья, он открывает крышку пианино и заносит руки. Начинает играть гамму: в одну сторону, в другую, расходящуюся. Всё как учили: вверх движение забирается в крещендо, вниз – диминуэндо. Играет ровно, не ускоряясь, мысленно метрономом задаёт чёткий темп. Все эти правила в него с юных лет вбивали противные бабульки-педагоги, своими сморщенными руками хлестая по пальцам при малейшей оплошности: "Куда погнал, Васильев! Сколько раз тебе повторять: это не барабан, ты дома будешь так дубасить по голове себе! Где воздух?! Локти отдери от себя, что ты зажатый сидишь, как на бочке пороховой?!". Незабываемые впечатления. Хорошенько размяв задеревеневшие пальцы, он начинает играть: Бетховен, "Буря" – Соната № 17 ре минор, 3 часть. Первые тревожные ноты, словно бушующие волны, разносят свою надрывную мелодию по комнате. Андрею всегда были больше по душе композиторы, в чьих произведениях был какой-то надлом и нерв: Рахманинов, Бетховен, Шуберт – их страстность и порывистость глубоко отзывались в нём. Первый был его любимым. Но Рахманинова, к сожалению, не было в их школьной программе: его давали позднее в училище, поскольку он считался довольно тяжёлым в исполнении. Особую неприязнь испытывал к Моцарту, потому что никогда не разделял тошнотворную детскую наивность его сонат и этюдов. Они казались ему по-идиотски наигранными и поверхностными. Но пожелания детей в обучении учитывать принято не было, поэтому играл и его тоже. Андрей настолько отдался потоку, что не заметил, как завершил исполнение. Поднял взгляд и встретился с восхищённым выражением Марата: тот неотрывно всё это время наблюдал за ним, облокотившись о правый корпус. – Ебать, талантливо. Ты не думаешь всё-таки восстановиться в музыкалке? – Да они не примут меня. Я ж бандит, осквернил их святое место. – Нахер пусть идут все. Хуй ли гению пропадать из-за обиженных старых кошёлок. А Андрей был действительно талантливым. У него был абсолютный слух: с восьми лет он играл на нарисованных клавишах в своей комнате за неимением пианино. Учился по углублённой программе девятилетки для поступления в училище. У мамы была мечта, чтобы он профессионально занимался музыкой. В общем-то, он был не против. Ему нравилось выражать свои переживания через инструмент. Будучи личностью глубоко интровертированной и скупой на яркие эмоции, такая безмолвная исповедь в творчестве была для него прекрасной сублимацией. – Не знаю... Там же готовиться надо уже серьёзней будет, а я нормально так занятий проебал. Оно ж из пальцев быстро уходит, если не практиковать... – Да похуй, Андрюх! Ничё у тебя не ушло, вон, всё на месте, вся пятерня. Ко мне будешь приходить играть – я с отцом договорюсь. Чики-пуки всё будет, я те устрою жизнь, – он был тронут искренним участием Марата и тепло ему улыбнулся. А потом его резко посетило желание побаловаться. – Не хочешь со мной пойти? Можем на гобой тебя записать, – хитро и как-то заговорчищески предлагает Андрей. – Гобой? Это чё такое? – Ну, труба такая, очень интересный духовой инструмент, тебе может понравиться... – и как бы демонстрируя его устройство, обхватывает невидимый продолговатый предмет двумя руками, складывая губы в трубочку. Осознав аналогию, Марат одновременно вспыхивает и фыркает смешком от неожиданной и абсурдной шутки. – Да пошёл ты, придурок, – Андрей на это задорно прыскает. Ни для кого не секрет, что Андрей никогда не отличался балагурством: эта роль была добровольно отдана и закреплена за Маратом. Андрей вообще редко открыто и в голос смеялся, обычно реагируя на весёлые колкости Марата улыбкой или гортанным каким-то уханьем. Оттого Марат каждый раз немного опешивал от внезапных его забав. Вкупе с кирпичной физиономией это всегда выглядело достаточно комично. – Иди сюда. Хочешь, в две руки научу? Я тебе покажу, там внизу арпеджио мне медленно подыграешь... – Ты гонишь? Я из созвучного только аджику знаю. – Ну, тоже неплохо. Сойдёт. Садись давай, – хлопает по сиденью слева от себя. Марат обходит его и осторожно присаживается рядом на бархатную сидушку. Места было мало, поэтому они плотно прижимались друг к другу. – Я педаль зажму, чтобы звук длился. Давай руку, там идёт ре, ля, ре, фа... – накрыв своей левой ладонью его, он аккуратно расставляет пальцы в позиции. Медленно нажимает второй рукой ими на клавиши. Большим пальцем ласково скользит по гладкой коже, пересчитывает забор костяшек: они уже даже почти зажили и вернули чувствительность. Поворачивает голову: щёки у Марата уже заалели, и он смущённо тупит взгляд на чёрно-белые брусочки. Андрей нежно сжимает его кисть и подаётся вперёд. Целует в щёку, в краснеющее ухо, в пульсирующий висок. Левая рука разжимает свой хват и обвивает его за талию, сминает бок. Марат судорожно вздыхает и слегка поворачивает голову в его сторону. Густая тень ресниц лежит под глазами: они у него закрыты. Видно, что хочет тоже, но ведь первый не пойдёт навстречу. Андрей немного качнул головой, чуть склонил вбок и поцеловал в уголок губ. Двинулся правее и втянул нижнюю, мазнул по ней языком. Почувствовал, что верхняя губа Марата тоже смяла его в ответ. Андрей выпустил из второй ладони руку Марата и уже обеими стиснул его в пол-оборота. Массажными движениями заводил по спине, касался острых лопаток. Услышал удовлетворённый выдох. Марат положил руки ему на предплечья и медленно поехал ими вверх по окрепшим мышцам, по плечевому суставу, пока не сомкнул вокруг его плеч. Одна ладонь легла на заднюю часть шеи и немного сжала. Загривок Андрея покрылся мурашками: было приятно. Оторвались друг от друга, но объятий не разжали. Марат водил взглядом по лицу Андрея, словно что-то решая. Андрею решать ничего не хотелось сейчас. Хотелось быть ближе. – Что-то мне кажется, что ты меня наебал с этими твоими аджиками, – мягко подаёт голос Марат. Андрей на это улыбается уголком губ. – Арпеджио. Не наебал, много ты знаешь про занятия в музыкалке? – наигранно возмущается Андрей. – Ну, если вы там вот так с морщинистыми бабульками своих Бетховенов разучиваете, то на гобой ты меня точно не затащишь, – задорно отшучивается Марат. Ему нравится эта уютная, ничего не значащая перепалка. – Можно у тебя остаться? – немного помолчав, с надеждой спрашивает Андрей. Вероломно подцепляет край футболки и забирается под неё пальцами. Оглаживает замурашившуюся кожу. Марат на секунду скашивает взгляд в сторону и кусает внутреннюю поверхность щеки. Мнётся и сомневается, но в итоге отзывается кивком: – Оставайся.