Смертельное влечение

      Се Лянь и Хуа Чэн чуть задержались, гуляя по кипящим утренней суетой улочкам столицы, потому пришли в Шихуэйсюэ уже к началу занятий. Молодые люди не заметили, чтобы к ним были обращены чужие взгляды или перешептывания, словно в самом деле никто о том, что случилось сегодня утром или до выходных не знал. Хуа Чэн жестом остановил спешащего на занятия студента и спросил:       — Какие слухи сегодня?       Не нужно было особых усилий, чтобы понять, что Хуа Чэн потерял расположение Бедствий — он пришел в чьей-то незнакомой компании вместо яркого появления с остальными молодыми господами. В таком случае адепт не понимал, отчего должен заискивать и угождать этому человеку: но, увидев его холодный взгляд, быстро решил, что проявить чуть доброты не будет лишним, и торопливо ответил:       — После приема один из классов оказался разгромлен и виновников до сих пор ищут; какой-то ученик, управляя повозкой самостоятельно, врезался в западную стену и та опасно накренилась; господин Шэнь с раннего утра отчитал нескольких студентов, потому сегодня его лучше не беспокоить… — юноша задумался, но не смог вспомнить более никаких слухов, что полнили этим утром коридоры академии. Хуа Чэн кивнул без всякого выражения и отпустил его.       — Кажется, господин Цзюнь решил согласиться с нами, — улыбнулся Се Лянь. Хуа Чэн не упустил шанс подразнить:       — Разве у него оставался выбор? Гэгэ был таким грозным…       — Не может быть, просто немного побезобразничал, — отозвался Се Лянь с озорной улыбкой. Она была сладкой, словно мед, и будто красный перец пряной: от подобного сочетания вкусов на скулах Хуа Чэна появился румянец. Се Лянь кашлянул и продолжил: — Он, верно, решил немного подождать, чтобы посмотреть, смогу ли я воплотить в жизнь свои предостережения.       — Гэгэ нацелился на его место лучшего ученика… почему ты решил, что это будет для него наиболее болезненно?       — Достаточно поглядеть лишь раз, чтобы это понять, — пожал плечами юноша. — Может оттого, что я в схожем с ним положении, я смотрю на ситуацию несколько под другим углом: он вовсе не старается выслужиться перед Императором, Его Величеству до нас обоих нет дела. То, чего господин Цзюнь жаждет, это хорошей должности и признания своей семьи. Не внимание Императора, он хочет привлечь к себе взгляды министров и ученых, чтобы позже с их помощью продвинуться. До этого момента он играючи справлялся с конкурентами теми или иными нечестными способами — но моих способностей господин Цзюнь не знает, потому будет остерегаться. Мне же осталось лишь показать, на что я способен.       — Гэгэ очень в себе уверен.       — Конечно, меня ведь обучали лучшие учителя из тех, которых можно найти вне столицы. Да и сам я весьма талантлив, — без капли смущения заявил Се Лянь. Тут же, впрочем, он опустил глаза: — Пусть талант и возможности, конечно, не делают меня хорошим человеком или человеком, который может помочь всем… — юноша поднял голову и взглядом встретился с Хуа Чэном. — Надеюсь, в моих силах помочь хотя бы тому, кто рядом.       Дыхание в груди Хуа Чэна замерло, но он все же ответил непривычно тихим голосом:       — Спасибо, гэгэ.       — Не стоит, не стоит… — вдруг смутившись, отозвался Се Лянь и принялся растерянно тереть переносицу. — Так… занятия вот-вот начнутся, верно? Мне нужно на историю, а тебе на литературу… Кхем, встретимся позже.       — Да, — согласился Хуа Чэн и, наблюдая как торопливо спешит прочь чужая фигура, не удержавшись выкрикнул: — Удачи, гэгэ!       Се Лянь споткнулся на ровной дорожке, но после выпрямился и поспешил вперед еще быстрее.       Новая встреча в самом деле случилась скоро: после нескольких лекций настало время обеда и молодые люди устроились рядом в полупустой столовой, склонившись друг к другу, как склоняются утки-мандаринки. Сначала они говорили об учебе, потом разговор плавно перетек к архитектуре, и вот Хуа Чэн уже, испытывая страшное смущение и безумную радость, рассказывает о пейзажах и сюжетах, которые пишет в небольшой мастерской дома своего покровителя. От небольших деталей у Се Ляня загорались глаза и он раз за разом повторял:       — Мне бы хотелось взглянуть! Это звучит потрясающе!       — Я уточню у управляющего, когда гэгэ может прийти, и приглашу тебя, — смущенно отвечал Хуа Чэн. То, в какой восторг приходил Се Лянь от его смущенных, а оттого нелепо неуклюжих рассказов, делало юношу очень счастливым. Он думал даже, что стоит предупредить не только управляющего. — Если хочешь, я могу познакомить тебя с…       В этот момент идиллию между двумя людьми вдруг прервал резкий выкрик со стороны:       — Эй!..       И тут же увещевание:       — Кому ты кричишь, прислуге?! Трудно назвать его по имени? Прояви уважение!       — Ты еще будешь меня учить!..       Се Лянь повернул голову в сторону голосов и увидел двух приближающихся к нему людей. На губах его появилась улыбка, в первое мгновение — бессильная, но после искренняя.       — Фэн Синь, Му Цин, — сказал юноша. — Рад вас видеть.       — Мы… да… ага… — хмурясь так, что складка меж его густых бровей стала глубже, пробормотал Фэн Синь. Поглядев на него, Му Цин бессильно вздохнул.       — Мы хотели поговорить. Не думали, что ты уже нашел себе компанию, — последние слова были сказаны с нескрываемым недружелюбием и Хуа Чэн нахмурился от обращенного к нему подобного тона, но ласковый голос Се Ляня смог унять раздражение в душе юноши:       — Да, за последние дни мы с Сань Ланом хорошо поладили. Вы уже знакомы с ним? Если дело не личное, то можете говорить при нем, все в порядке.       — Водишься с Алым бедствием? — прищурившись, спросил Фэн Синь. — А знаешь о том, что творят он и его дружки?       — Знаю, — отозвался Се Лянь. Поглядев на Хуа Чэна, он ласково улыбнулся, словно не верил сказанному о нем ни единому дурному слову. Хуа Чэн сам никогда не старался обелить себя перед юношей, любил наговаривать, но в остальном Се Лянь не помнил ситуаций, когда в Хуа Чэне смог бы разочароваться. Он вновь поглядел на друзей. — Так, что вы хотели?       Возвышаясь над Се Лянем и Хуа Чэном словно межевые столбы, молодые люди молчали. Сначала они глядели на Се Ляня, словно ожидая, что он и без слов их поймет, затем переглянулись. Фэн Синь вопросительно поднял брови и Му Цин взглядом указал ему вниз. В ответ Фэн Синь возмущенно выдохнул, но Му Цин уже отвел взгляд и сложил на груди руки, выглядя так, словно вовсе оказался тут случайно. Проигравший молчаливую схватку Фэн Синь вновь посмотрел на ожидающего Се Ляня и нахмурился. Несколько мгновений он собирался с силами, но лисье лицо Хуа Чэна рядом не давало юноше сосредоточиться, потому в конце концов он спросил:       — С чего ты решил дружить с ним?! У тебя от этого будут неприятности!              Му Цин вздохнул.       — Почему? — удивился Се Лянь. — Сань Лан умный и находчивый, дружба с ним напротив, большая честь для меня.       — Спасибо, гэгэ, — с улыбкой поблагодарил Хуа Чэн и Се Лянь с удовольствием повернулся к нему:       — Не стоит, я только говорю правду…       — Ты его почти не знаешь! — прервал вдруг ставшую странной атмосферу Фэн Синь. — Сколько вы знакомы, пару недель? Один его вид не заслуживает никакого доверия, не стоит тебе с ним водиться!       — А с кем, по-твоему, стоит? — спросил Се Лянь и Фэн Синь подавился словами, которые хотел сказать дальше. Он снова посмотрел на Му Цина, на Се Ляня, кашлянул, открыл рот — но не смог ничего произнести и нахмурился глубже. Се Лянь лишь по этому выражению и робости, с какой вели сейчас себя его друзья, догадался, что они хотят сказать. Лицо его посветлело. — Вы подумали над моими словами? И что же решили?       — Мы были к тебе несправедливы, молодой господин, — опустив голову, признался Фэн Синь. Немного помолчав, он ткнул Му Цина в бок и тот нехотя продолжил:       — Пусть я все равно считаю, что когда-то ты говорил одно, а теперь делаешь совершенно другое, по большому счету ты… В общем, какая разница, как там было. Теперь мы учимся рядом и у нас нет причин ссориться.       — А-Цин, А-Синь, — улыбнулся Се Лянь и, неожиданно поднявшись, обнял друзей за плечи. Фэн Синь с чувством обнял его в ответ, а Му Цин, хоть и не вырывался, принялся ворчать:       — Ты благородный господин, соблюдай приличия. Людей здесь немного, но слухи все равно могут поползти…       — Слухи о чем? — улыбнулся Се Лянь. — Что мы друзья с вами? Это куда лучше, чем считаться врагами.       Ослабив объятья, Се Лянь опустился на место, пригласив Фэн Синя и Му Цина сесть рядом с собой, но перед этим сказав:       — Вы мои давние друзья, но и Сань Лан — хороший друг, общением с которым я пренебрегать не намерен. Первое впечатление может быть обманчиво: пообщайтесь с ним, и вы тоже будете очарованы!..       Что Му Цин, что Фэн Синь, глядя на холодное выражение лица Хуа Чэна, в этом серьезно сомневались. Пытаться отстранить его однако сейчас, когда многие противоречия наконец были решены, никому не хотелось, и молодые люди предпочли потерпеть присутствие Хуа Чэна рядом. К тому же очень скоро к небольшой компании присоединился вернувшийся с обеда Ши Цинсюань: его болтовня могла бы скрасить и атмосферу сырого морского дна, что говорить об уютной тихой столовой. Несмотря на противоречия с Тремя бедствиями, с Хуа Чэном Цинсюань держался легко, и тот не выказывал отрешенности или холодности. Должно быть в самом деле за лисьей ухмылкой Хуа Чэна скрывалось что-то хорошее.       Пока юноша не открывал рот его вполне можно было терпеть. Дружелюбен и ласков Хуа Чэн был только с Се Лянем, со всеми же остальными становился игрив. Слова юноши были гладкими словно шелк, но ранили подобно острому клинку: в самом деле надо было иметь терпение небожителя, чтобы иметь с ним дело. По-настоящему с этим мог справляться только Се Лянь, остальные же, перемежая растерянное наблюдение за воркующей парой с возмущением их поведением, бестолково ошивались рядом, надеясь дотерпеть до момента, когда смогут уйти отсюда подальше.       С течением дней все ближе становился малый императорский экзамен и все больше времени студенты проводили в стенах Шихуэйсюэ. Никому не хотелось по результату экзамена оказаться в конце длинного списка учеников. Даже Три бедствия на время подготовки оставили запугивание всех прочих, и дело Хуа Чэна предпочли пока забыть — у каждого были заботы более важные.       Учитель Шэнь волновался за успехи своих подопечных едва ли не больше, чем волновались они сами. Именно потому в один из дней, проверяя сочинения учащихся, он воскликнул громче, чем планировал:       — Замечательно!..       Тут же студенты, тихо читающие под его присмотром, удивленно подняли головы. Те, кто сидел ближе прочих, не решились что-то говорить, молчаливо ожидая от учителя продолжения, студенты же на дальних местах длинного класса принялись перешептываться между собой.       Учитель Шэнь кашлянул и вернул на лицо обычное свое, степенное выражение.       — Господин Се, — вдруг позвал он, оглядывая внимательным взглядом класс. Несколько мгновений ответа не было, но потом примерно с середины класса поднялся молодой человек и почтительно поклонился старшему. Учитель Шэнь удовлетворенно сказал: — Отличная работа. Не помню прежде, чтобы видел сочинение настолько талантливое. Этот учитель закроет глаза на несколько помарок в датах. Постарайтесь на экзамене, я возлагаю на вас большие надежды.       Се Лянь, который неожиданно оказался вознесен над головами своих соучеников, вначале был растерян, а после улыбнулся.       — Конечно, учитель, — сказал он гордо, но не высокомерно. Пока юноша садился взгляд его скользнул к началу кабинета, месту, где сидел Цзюнь У, и глаза молодых людей пересеклись. На лице Се Ляня осталась вежливая улыбка, которая на миг стала шире. Цзюнь У предпочел не отвечать на это и вернулся к чтению.       Учитель Шэнь был слишком занят своими мыслями, чтобы заметить эти переглядки. В последнее время дела шли хорошо: пусть студенты и были напряжены, отчего-то атмосфера в Шихуэйсюэ стала более дружелюбной, драк и стычек почти не происходило, и даже так называемые Три бедствия, с которыми учителя попросту не знали, что делать, притихли — а ведь многие почтенные наставники были уверены, что ни Ши Цинсюаню, ни Хуа Чэну после приема Императора жизни в стенах академии не будет…       Радостные мысли одолевали душу учителя Шэня: может его ученики наконец-то повзрослели? Они явно стали относиться друг к другу терпимее, добрее, и это повлияло не только на атмосферу в Шихуэйсюэ, но и на общую успеваемость. Это было хорошо, не пришлось бы выдумывать оправдания для Императора или терпеть его неожиданные визиты с целями проверки…       А может, взяв пример со своих учеников, и учителю Шэню пора было забыть какие-то старые обиды?       Обиды эти тянулись еще с тех времен, когда Шэнь Цинцю называл себя императорским наставником с гордостью. Он ответственно относился к своей высокой должности, был почтителен к Императору и министрам, юному принцу старался привить понятия о морали, праведности и терпении. Пусть учитель Шэнь не следил за взрослением юного принца и познакомился с ним лишь когда юноше уже исполнилось четырнадцать, он по настоящему смог со своим подопечным сблизиться. О Бинхэ говорили как о капризном и переменчивом ребенке, но Шэнь Цинцю с удивлением открыл для себя мальчика искреннего, податливого и смешно старающегося показаться перед наставником с лучшей стороны. Иногда он рассуждал о вещах совсем не по-детски, и Шэнь Цинцю забывался, общаясь с ним не как с учеником, но как с равным, однако большую часть времени Бинхэ все же оставался ведомым, заглядывающим в глаза Шэнь Цинцю с такой искренность и трепетом, что сердце учителя таяло подобно утреннему инею. В душе он удивлялся: и как этот ребенок смог сохранить свою чистоту и праведность в стенах императорского дворца, где и звери на коньках крыш, казалось, таят свои злобные замыслы?..       Бинхэ не смог. Шэнь Цинцю мог бы понять это, неисчислимое количество раз наблюдая за взрослением юноши и тем, как он относится к союзникам и врагам. В тишине учебной комнате Бинхэ был кроток, словно овечка — но перед другими людьми обращался свирепым горным тигром, с удовольствием пускающим в ход клыки и когти. Учитель Шэнь предпочитал это игнорировать, теша себя мыслью о том, что его прелестный ученик, с некоторых пор принесший весну в истерзанное сердце, просто старается удержаться в переменчивом течение дворцовых интриг — и наивно убеждал себя в этой мысли Шэнь Цинцю до того самого момента, как не узнал, что прошлый Император скоропостижно отправился на перерождение, а очаровательный белый барашек стал полноправным владельцем этой горы.       В смерти прошлого Императора было много загадок. Да, он был не молод, но за дела держался крепко и не выказывал в последние годы болезненной слабости. Однако же всего за несколько недель от немолодого, но крепкого мужчины он обратился хладным трупом, который со всеми почестями вынесли из императорских покоев прежде, чем их занял новый Его Величество. В этот момент оказалось, что многие дворцовые евнухи, министры и ученые искренне поддерживают Бинхэ, и даже когда он принялся притеснять других претендентов на престол, отослал своих братьев подальше и быстро расправился с еще хранящими верность прошлому Императору и задающими неудобные вопросы придворными, преданные Бинхэ люди не посмели сказать и слова. Быстро, слаженно и пугающе четко власть в империи сменилась и вместе с прежним Императором послушный ученик, что с придыханием спрашивал у Шэнь Цинцю значение прочитанного романа, тоже умер.       Учитель Шэнь вовсе не хотел кого-то обвинять или рвать всякие связи прежде, чем услышал бы от Бинхэ объяснение. За несколько дней до тихого переворота Шэнь Цинцю по настоянию Бинхэ покинул столицу, чтобы навестить за ее пределами старых соучеников, и когда мужчина вернулся потребовалось время, чтобы юный Император разобрался с делами и смог его навестить. Шэнь Цинцю казался несведущим людям строгим и отчужденным, но он вовсе не был бесчувственным, потому первым делом спросил у своего ученика о произошедшем. Слова его были торопливы и чуть небрежны, голос сел, словно учитель уже знал ответ. Бинхэ ничего ему не сказал, лишь поглядел так, что Шэнь Цинцю все понял. Императорский дворец не цветочное поле и не место для игр. Он был подобен бездне, что вытягивает из душ людей все светлые чувства, заменяя их бесконечными злобой, паранойей и жестокостью. Трудно было выжить здесь, и еще труднее сохранить здравый рассудок, потому такие вещи, как убийство отца или преследование братьев… стоило ли вообще о них говорить?       Наверное, Шэнь Цинцю был слишком тонкокожим. Взращенный на классических канонах и бесстыдных историях, рассказывающих о праведности и чести, он просто не мог вообразить вокруг себя такого поразительного бесчестия. Когда Бинхэ впервые посмотрел на него по-особенному, когда в сердце самого учителя Шэня заворочилось готовящимся открыться цветочным бутоном какое-то новое чувство, когда впервые его подрагивающие губы коснулись чужих горячих губ… Юный Император уже совершил с его помощью несколько непростительных поступков, так чем в конечном итоге отличается близость с названным отцом от убийства настоящего?       Шэнь Цинцю не стал ничего говорить. Он казался себе полым, словно глиняный кувшин, и изнутри стенки тела стягивали подсыхающие остатки прежних чувств. Учитель Шэнь винил себя, винил императорский дворец, винил древние каноны и красивые слова, которые все могли обличить праведностью. Он больше не мог возвращаться во дворец и не желал общаться с юным Императором: не из злости или разочарования, а только потому, что от единственного взгляда на его облаченного в тяжелые парадные одежды белого барашка душу заполняла глубокая, отчаянная тоска.       С тех пор прошли многие годы, в течение которых Бинхэ пытался восстановить отношения. Он приглашал учителя во дворец, на прогулки, дарил ему редкие книги и драгоценности. Пусть учитель Шэнь оставался холоден, словно лунная ночь, Его Величество не оставлял попыток возобновить с ним общение, и даже по старым планам Шэнь Цинцю основал академию Шихуэйсюэ. Место директора сначала предназначалось учителю Шэню, но он отказался от него в пользу более опытного коллеги, сам оставшись простым учителем. И пусть Император его таковым далеко не считал, вызывая к себе Шэнь Цинцю в каждый свой визит, приказывая именно ему отчитываться об успехах академии и даже введя малый императорский экзамен, чтобы во время подготовки к нему и после подведения результатов видеться чаще, учитель Шэнь старался строго выполнять свои обязанности, надеясь изрядно истершиеся в своей душе понятия о морали и праведности привить новым ученикам.       Шэнь Цинцю понимал, что дети благородных семей как и Бинхэ когда-то вряд ли будут с ним искренни. Среди всех прочих людей учителю Шэню выпала честь взрослеть средь книг и писаний, что сделало его несколько наивным, но праведным — чего нельзя было сказать о молодых господах достойный семей. Каждый из них имел за плечами свою историю, и Шэнь Цинцю более не решался искренне наставлять молодых людей, позволяя случаться в стенах Шихуйэсюэ издевательствам и травле. Он мог защитить обиженных — но на долго бы хватило его защиты, и не сделало бы это жизнь несчастных лишь сложнее? Смог бы учитель Шэнь со страниц книг перенести постулаты, в которые в глубине души он искренне верил, в реальность? Смог бы изменить что-то — или вновь остался бы обманутым слепцом?       Терзаясь подобными сомнениями Шэнь Цинцю жил последние годы и ничего не могло его утешить, словно это бесконечная череда самокопаний и была жизнью. В последнее время, однако, что-то в Шихуэйсюэ, а следом и в его душе неуловимо изменилось.       Учитель Шэнь ждал новых проблем от поступления в академию Се Ляня. Многие были осведомлены о судьбе этого императорского родственника и подозревали что он, оказавшись рядом с Императором, станет творить бесчинства — но этого неожиданно не случилось. Господин по фамилии Се сдружился с одним из Четырех бедствий и с остальными теперь находился в хрупком перемирии. Он без страха или стеснения общался с господином Ши, которого все прочие в последние месяцы избегали. Даже встретившись со старыми слугами господин Се не учинил скандал, а очень мирно вновь с ними сошелся и теперь они общались весьма приветливо. Студенты и наставники, что ожидали ожесточенного противостояния, вначале досадливо качали головами — а затем ощутили вдруг от всей этой ситуации небывалую… легкость. Словно не нужно было больше ждать чьего-то хитроумного плана, словно мир вокруг резко стал прост и понятен, словно на всю Шихуэйсюэ в один миг снизошло божественное сияние, смягчившее сердца людей. Один добрый поступок повлек за собой следующий, тот вселил спокойствие в сердца и так постепенно всю академию объяло умиротворение. И пусть, конечно, еще остались люди, которые желали создать проблемы, выходки их больше не привлекали столько внимания. Каждый будто стал чуть добрее — и общая терпимость смогла призрачным пологом окутать всю Шихуэйсюэ.       Шэнь Цинцю тоже не смог избежать общих настроений. В сердце его давно жили сомнения и противоречия, недавней встречей с Императором они были смущены с новой силой, и вот теперь учитель Шэнь всерьез задумался о том, что очень соскучился. Мучительно, нестерпимо — ему хотелось вновь увидеться, поговорить не как Император и его подданный, а как люди, чьи сердца связаны, позволить себя смягчиться при взгляде в чужие глаза… И пусть Шэнь Цинцю умел скрывать свои истинные чувства и выражение его даже в любовных терзаниях оставалось отрешенным и чуть высокомерным, взгляд выдавал поселившееся в груди волнение. Оно росло и ширилось с каждым часом, захватывая все более мысли и чувства учителя — до тех пор, пока не наступил день малого императорского экзамена.