Смертельное влечение

      Строго говоря, благородным императорским супругам не позволялось видеться за пределами Запретного города ни с кем, кроме самых близких родственников, и уж тем более немыслима была ситуация, когда в личный двор супруги пришел бы неженатый мужчина, не имеющий с ней никаких связей и родства. Однако нынешний Император был милостив и, пока это не влияло на государственные дела и не сеяло в гареме раздор, готов был позволить своим женам многие вольности, только бы они продолжили радовать его глаз цветением искренних — ну, может, самую малость льстивых, — улыбок. Чем же развлекались женщины, Императору было дела мало, и, пусть он знал об увлечении каждой и при случае смог бы поддержать разговор, благосклонность эта жила в его мыслях, а не в сердце. В мыслях его, по мнению Шан Цинхуа, вовсе царили разруха и сумбур — но эти выводы мужчина предусмотрительно держал при себе, не решаясь кому-либо их высказывать.       Да и было ли на что жаловаться ему, в закрытой повозке привычной дорогой прибывшему в охраняемую особо тщательно часть Запретного города? Знали о его визитах многие, но по-настоящему были погружены в детали лишь приближенные люди супруги Мяньхуа, верные ей до последней косточки в своем теле. Один из таких, низенький пухлый евнух, остановив повозку подобострастно раскланялся человеку внутри, а после с улыбкой сказал:       — Господин Шан, благородная супруга уже ждет вас, она готовилась ко встрече с самого утра. Приказала подать лучший чай и встретить вас у ворот: потому этот ничтожный слуга прибыл.       — Хорошо, — ответил Шан Цинхуа, не поднимая плотной занавески на окнах. Со стороны могло показаться, что этот господин высокомерен — но на деле мужчина сейчас судорожно дописывал черновик, у которого уснул вчерашней ночью. Выспался он хорошо и даже извечные темные круги под глазами стали не так заметны, но вот положенную работу Шан Цинхуа не закончил, из-за чего очень нервничал сейчас. Супруга Мяньхуа обладала кротким нравом и едва ли выказала бы недовольство, если б мужчина не выполнил свою часть уговора — но хуже ее брани для Шан Цинхуа было снисхождение, в случае его провала обязательно появившееся бы на лице женщины. Для Шан Цинхуа императорская супруга была не просто подругой и партнершей, она была творческой соперницей: обладавший не самыми устойчивыми моральными ориентирами ученый готов был преклонить колени перед кем угодно и признать свою вину там, где поступил правильно — но только не проиграть этой женщине.       — Тогда оставайтесь в повозке, не вставайте, — ничуть не смущенный чужой холодностью, отозвался евнух. — Будет лучше, если никто вас не увидит. Этот слуга проводит вас до павильона Шуйсэ.       Повозка вновь мягко двинулась вперед и рука выписывающего на дорогой бумаге непристойные фразы Шан Цинхуа дрогнула, оставив небольшую помарку. Мужчина не обратил на это внимание: его черновики всегда были немного небрежными. К тому же, почерк его и пренебрежение правилами написания все равно ни в какое сравнение не шли с таковыми у одного знакомого Шан Цинхуа юноши…       В Запретном городе повозка двигалась медленно и несколько раз замирала, пропуская в переплетении окруженных с обеих сторон высокими красными стенами дорог процессии людей более важных. Поездка здесь заняла времени в два раза больше чем промежуток, за который от своего поместья Шан Цинхуа добрался до императорского дворца — но мужчина не роптал. Он успел закончить черновик и даже осторожно подул на ряды чернильных иероглифов, пытаясь придать им вид не настолько свежий. Когда повозка остановилась у задней двери павильона Шуйсэ, Шан Цинхуа успел спрятать черновики в круглый ротанговый чехол и, повесив его на пояс, выбрался наружу. Тут же перед ним склонились несколько служанок благородной супруги и провожавший мужчину евнух.       Он, впрочем, быстро откланялся и семенящим шагом поспешил по своим делам: Шан Цинхуа же привычным путем отправился в малый сад при павильоне Шуйсэ, где обычно проходили его встречи с благородной супругой. Мужчина был кабинетным ученым и это звание носил с гордостью, потому и свои тексты предпочитал записывать, сидя в четырех стенах и за закрытой дверью. Супруга Мяньхуа, однако, была натурой более возвышенной, и лучше всего у нее получалось творить в окружении изумрудной листвы и птичьего пения. Из нежности покачивающихся на легком ветру цветов она составляла фразы возлюбленных, изящество текущей воды облачала в грациозные образы своих героинь, и была сама наполнена возвышенностью и любовью, которые отражала в строчках текстов. У Императора на женщин был отменный вкус.       Благородная супруга ожидала Шан Цинхуа в беседке, стоящей на берегу широкого чистого пруда. С одной стороны деревянные опоры подмывали сияющие на солнце воды и тонкие колонны, выкрашенные в белый цвет, создавали ощущение нереальности происходящего, словно мужчина оказался вдруг в прекрасном сне. На заостренных скатах беседки висели круглые золотые фонарики, а чуть поодаль от нее, в тени ивы, ожидали приказаний своей госпожи служанки в одинаковых одеждах и с неуловимо похожими лицами. Но более всего притягивала взгляд, конечно, хозяйка павильона Шуйсэ.       Гордо ожидающая назначенной встречи в золоченном наступающей осенью саду, она была подобна скрывающемуся в тумане высокогорному цветку, до которого не добраться ни одному страннику. Черные волосы женщины были убраны в простую, но изящную прическу, плечи статно расправлены, а каждое мелкое движение, каждый поворот головы или протянутая к записям перед ней рука обладали изяществом, способным сразить духов и заставить мир содрогнуться. Нижняя часть лица благородной супруги была закрыта полупрозрачной вуалью, но это нисколько не умаляло ее красоты, напротив, создавало вокруг госпожи Мяньхуа притягательный, таинственный образ. Любой, кто видел ее хоть раз, тут же забывал о своих горестях и стремлениях, и собственное сердце готов был выдрать из груди, лишь бы добиться от этой красавицы благосклонности.       Шан Цинхуа был давно знаком с благородной супругой, потому ни ее внешность, ни достойная звания императрицы грация не будили в сердце мужчины особенного томления. Поклонившись благородной супруге, Шан Цинхуа вошел в беседку и опустился напротив нее.       — Простите, госпожа, ваш слуга немного задержался, — сказал мужчина, оправив одежды и сноровисто сняв тубус с черновиком со своего пояса. — До дворца добраться просто, а вот в Запретном городе от паланкинов и экипажей не протолкнуться: и к чему Его Величеству содержать армию, если любой захватчик окажется повержен голодом и усталостью, едва ступив сюда?..       Супруга Мяньхуа мягко улыбнулась.       — Господин Шан шутит, — нежным, словно журчание холодного ручья голосом сказала она. — Даже если вы желаете роспуска армии, стоит ли потешаться над Его Величеством?       — Госпожа неверно меня поняла, — улыбнулся Шан Цинхуа, но без робости или осмотрительности. С супругой Мяньхуа мужчина знался достаточно давно, потому понимал, что она лишь дразнит его. — Да и что простой ученый, как я, понимает в государственных делах? Пожалуйста, проявите снисхождение.       — Только за ответную услугу, — сказала благородная супруга и взглядом указала на черновики Шан Цинхуа. Последний раз разгладив листы, он передал их женщине. Супруга Мяньхуа двумя руками приняла записи, пролистала их и вдруг замерла на последней странице. На пальцах женщины, которые касались листов, осталось несколько пятен не подсохших чернил. Глядя на Шан Цинхуа, благородная супруга улыбнулась, но ученый предпочел сделать вид, что не заметил ее самую малость покровительственного выражения.       Некоторое время супруга Мяньхуа молча читала. Со стороны могло показаться, словно в принесенном ей тексте нет ничего необычного, поскольку лицо женщины оставалось спокойным и праведным — лишь Шан Цинхуа удивлялся, как весенние рассказы можно поглощать с подобным, поистине даосским спокойствием. Впрочем, это, верно, было следствием чтения множества подобных книг: за собой мужчина тоже замечал, что когда-то бывшие возмутительно откровенными тексты сейчас его уже так не волнуют. Стал ли он более черствым от написания весенних книг? Наверняка, но вот плохо это, или хорошо, Шан Цинхуа сказать бы не смог.       Через некоторое время супруга Мяньхуа закончила чтение. Она отложила черновик, пальцами, увенчанными драгоценными хучжи, взяла маленькую пиалу из тонкого хрусталя, и отпила, отвернув голову и приподняв вуаль, немного светлого, словно утренняя роса чая. В каждом ее движении было достоинство, которое так и хотелось запечатлеть на бумаге.       — Неплохо, — наконец сказала благородная супруга с легкой улыбкой. — Из раза в раз господин Шан пишет все чувственнее и чувственнее. Этой госпоже начинает казаться даже, что мои собственные главы не так хороши.       Визит Шан Цинхуа в Запретный город был нужен не для того, чтобы супруга Мяньхуа могла прочесть весенние книжки — все же, обладая ее положением, раздобыть нечто подобное было бы очень просто, не было нужды идти к автору, — настоящая причина заключалась в том, что вместе с мужчиной они работали сейчас над историей для любителей подобного легкого жанра. Повествование в ней велось от лица двух главных героинь, борющихся за интерес одного юноши, и главы с размышлениями каждой писались Шан Цинхуа и супругой Мяньхуа поочередно. Это было интересное сотрудничество, время от времени перерастающее в соперничество, но оба автора оставались заинтересованы в финальном успехе истории, потому по мере сил помогали и подсказывали друг другу — в перерывах между подразниваниями.       — Этому скромному слуге не сравниться с талантами благородной супруги, — улыбнулся в ответ Шан Цинхуа. — Ваш текст даже был признан издательским домом Хуаньюэ в прошлом году — не сомневайтесь в своих умениях.       Благородная супруга только улыбнулась. Да, ее работу признали лучшей — однако десять лет до этого и пять, когда она уже начала писать под псевдонимом, лучшим неизменно оставался этот внешне покорный человек перед ней: напоминая об успехе женщины, он лишь извилисто хвалил себя. Впрочем, когда-то именно его работа сподвигла написать супругу Мяньхуа свой первый, еще сдытливо-уклончивый текст — женщина готова была простить Шан Цинхуа высокомерие. Готова была, на самом деле, даже признать его своим учителем — если б не боялась тем самым раздуть его самомнение до поистине небывалых размеров.       — Чувства Мэй Ли описаны так полно и красочно, словно вы сами успели побывать в теле страдающей от влюбленности молодой девушки, — спокойным голосом продолжила супруга Мяньхуа. — А сцена с ее ночной тоской по молодому господину… Она весьма откровенна, но только правдоподобности не достает.       — В самом деле? — Шан Цинхуа тут же склонился к открытой странице черновика, оставив дурачества. К работе он относился небывало серьезно и советами особенно благородной супруги никогда не пренебрегал. — Что я описал неверно?       — Мэй Ли — скромная, стыдливая девушка, она едва ли решилась бы коснуться себя пальцами даже в крайней тоске. Однако…       Голос благородной супруги был подобен пению цитры, чистому и благородному, но вот от слов, что она говорила, любой конфуцианский ученый лишился бы чувств. Женщина обстоятельно и без всякого смущения описала все то, что должна была сделать и ощутить героиня истории, прерываясь за легкие шутки с Шан Цинхуа. Служанок супруга Мяньхуа заблаговременно отослала подальше, но из беседки до них все одно долетали обрывки фраз, ложащиеся на щеки и скулы несчастных девушек густым румянцем.       Сгорела ни одна палочка благовоний, пока двое в беседке обсуждали некоторые возмутительные вещи. Они даже поспорили немного, но быстро пришли к соглашению. Когда-то Шан Цинхуа воспринимал благородную супругу только как соперницу, и даже боялся что она, используя свои связи, вытеснит его из привычной творческой ниши — но госпожа Мяньхуа оказалась не только прекрасна, но и благородна. Неспроста ей прочили место Императрицы.       Теперь же в благородной супруге Шан Цинхуа видел только единомышленницу, с которой можно обсудить многие темы и сюжетные ходы, какие не расскажешь даже друзьям и доверенным редакторам. Несмотря на разницу положений и предосудительность такой связи, это была настоящая творческая дружба!..       Вспомнив о приятелях и хороших вещах, Шан Цинхуа торопливо отставил пиалу, которую до этого момента держал в руках, и достал из рукава несколько сложенных листов бумаги. Передав их супруге Мяньхуа, мужчина сказал:       — Тут наброски, о которых мы говорили в прошлый раз. Для третьей главы несколько вариантов — этот и вот такой, — для остальных — по одному, но если вы хотите изменить позы, одеяния или выражения лиц только скажите.       Благородная супруга взяла листы и с удовольствием вгляделась в наброски разных весьма откровенных, но в той же степени робких сцен, наполненных нежностью и трепетом героев по отношению друг к другу. Женщина с довольством кивнула:       — Очень хорошо. Характеры и выражения… Уже по наброскам ранее я это поняла, но, господин Шан, вы нашли прекрасного художника.       — У меня много полезных знакомств, — гордо отозвался Шан Цинхуа, но в следующий момент вдруг замялся. Он достал из рукава сложенную в несколько раз записку и покрутил ее в руках. — Чтобы лучше понять персонажей Сяо Хуа прочел ваш черновик, и попросил передать вам свои мысли о нем… Но я знаю, что текст еще не закончен, потому впечатления о нем может быть не самым верным. Я согласился с ним, чтобы не заводить спор, но если вы не желаете знать…       — Нет, что вы, — улыбнулась супруга Мяньхуа и протянула руку. — Я прочту его заметки с удовольствием.       Шан Цинхуа несколько мгновений не шевелился, уже жалея о том, что заговорил об этом, но после, вздохнув, передал записку благородной супруге. Он прочел ее заблаговременно — и убедился еще раз, что Сяо Хуа в своем безмерном высокомерии не задумывается ни о толщине земли, ни о высоте неба. Отзывался о прочитанном он едко, но правдиво, отмечал сильные стороны — но слабые ругал нещадно. Супруга Мяньхуа обладала добрым нравом, но даже ее подобное могло…       — Что это? — между тем спросила женщина, подняв от развернутой записки непонимающий взгляд. Шан Цинхуа вынырнул из своих размышлений и после мгновения промедления ответил:       — Иероглифы. Простите, каллиграфия Сяо Хуа весьма своеобразна, я тоже разобрался не сразу… Если желаете, я прочту.       — Нет, я разберусь, — ответила благородная супруга, теперь в самом деле в плотном клубке тонких и толстых линий, напоминающем змеиное гнездо, начиная различать текст. Невольно взгляд женщины скользнул на лежащие тут же наброски: в них тоже чувствовался особый стиль автора, но в письме он становился куда более явственным и весьма… дерзким.       Дерзким было и переданное художником письмо. Не ограничивая себя в выражениях, но весьма ловко орудуя вежливыми фразами, Сяо Хуа хвалил полный нежности между двумя людьми сюжет — и резко критиковал описания внутренних интерьеров и одеяний героев. В неровных рядах иероглифов супруга Мяньхуа различила слова: «убогий», «невзрачный», «похабный», «оскорбительный» и «попросту жалкий». Сяо Хуа упомянул, что рисовать такие образы было скучно и, если бы его вынудили на ночную встречу в чем-то подобном прийти к своему возлюбленному, ему осталось бы лишь броситься по дороге в колодец. Завершало записку пожелание успехов в написании рассказа.       Благородная супруга отложила письмо и задумчиво спросила:       — Этот художник… обучается ведь в Шихуэйсюэ?       — Именно так. Мой старый друг преподает там, потому, прибыв в столицу, я устроил Сяо Хуа в академию. Он может быть грубым из-за своего воспитания, но таланта — не только в рисовании, — ему не занимать, потому супруга Мяньхуа не должна злиться из-за его самодовольных слов…       — Я вовсе не злюсь, — отозвалась женщина, и, сложив записку, спрятала ее в рукав. — В сказанном действительно есть смысл, да и обосновал свою точку зрения молодой господин весьма обстоятельно… Значит, у него есть кто-то, милый его сердцу?       — А, эм… — растерялся Шан Цинхуа, а после признал. — Я поддерживаю его в обучении и в работе над рассказами мы партнеры — но не достаточно близки, чтобы он делился чем-то подобным.       Супруга Мяньхуа немного подумала, а после вдруг потянулась к своему поясу и сняла с него яшмовую подвеску в виде цветка нарцисса с тонкой алой кисточкой. Передав ее Шан Цинхуа, женщина сказала:       — Слова Сяо Хуа о многом заставили меня задуматься, потому грубо было бы оставить его без награды. Передайте ему это как знак моего расположения.       — Х-хорошо, — окончательно растерявшись, ответил Шан Цинхуа, но тут же благородная супруга продолжила.       — И раз уж наброски для рассказа не вызвали у него трудностей, я бы хотела попросить нарисовать кое-что для меня. Как считаете, Сяо Хуа откажет?       Высказать благородной супруге, а после отказаться от ее просьбы? Да даже если бы Хуа Чэн посмел, мужчина нашел бы способ его заставить! От происходящего Шан Цинхуа испытывал облегчение, но и смутное, живущее в глубине души беспокойство: внимание любимой супруги Императора к себе его юный подопечный уже успел приковать, чего же еще он сможет добиться в будущем?..