Старые лозы

Budburst Кроули прав. Несколько дней спустя он заходит на поля Chardonnay, и лозы, наконец, лопаются: распускаются почки. Он долго стоит на месте, впитывая все это. Его босые ноги покрыты прохладной росой, которую оставил туман; руки засунуты в карманы огромной толстовки, чтобы не замерзнуть. Спящие лозы винограда, коричневые и твердые, отходящие слоями, начали раскрываться на своих узлах и углах; почки – крошечные листья, скрученные друг вокруг друга, – такие тонкие, что кажется, будто они покрыты льдом. Окантованные легкими следами красного цвета, эти маленькие зеленые выступы только появляются. Кроули знает, что через несколько дней они раскроются, выпуская первые робкие, нежные листочки, словно вздохнув над виноградником. Что-то в Кроули тоже вздыхает. Он занимается этим уже одиннадцать лет, со времен своего личного апокалипсиса, и все равно каждую весну он словно задерживает дыхание до распускания почек. Каждую зиму он задается вопросом, что же он испортил на этот раз; каждый март его охватывает беспокойство, какая-то часть его души убеждена, что его лозы никогда больше не зацветут, что он все испортил, притворяясь, что знает, что делает, что конкуренты все-таки выкупят это место, и ему придется вернуться... Нет. Кроули протягивает руку, дрожащие холодные пальцы обводят один зеленый узелок. Он едва достигает размера ногтя, но это означает, что Ecdyses снова оживает. Анафема и Ньют появляются вместе, чуть позже восьми, и Анафема задыхается, когда видит бокалы, поставленные рядом с шампанским и апельсиновым соком. – Неужели?! Кроули кивает Анафеме; Ньют смотрит на них обоих, потом на шампанское, пожимает плечами и начинает разливать. Конечно, это бестактно – использовать чужое шампанское для празднования, но Кроули всегда было пофиг. К тому же, настоящий метод выдержки, тот, который действительно имеет значение, это старые лозы Zinfandel, уложенные на лучшем участке терруара виноградника, лозы, которым, по документам, не менее тридцати лет – именно в этот день они открывают свои собственные бутылки и по-настоящему празднуют. Эти старые лозы – сердце Кроули, и он упорно трудился все эти одиннадцать лет, чтобы вернуть их к жизни и цветению. Они – они важны. И Анафема это знает. Кроули еще не водил ее к старым лозам; конечно, она могла бы забрести туда сама, но он пока не нашел времени показать ей все тайны этого места – шрамы от прошлогодней обрезки, причудливые узоры, которые он создает, натягивая проволоку между рядами, следы одиннадцати лет кропотливой работы с этими нежными, хрупкими созданиями. Анафема понимает: первое впечатление никогда не бывает решающим.​​​​​​​​​​​​​​​​ Но первый бутон все равно стоит отпраздновать. Они с Ньютом и Анафемой пьют коктейль «Мимоза» и едят булочки с корицей. Анафема отлучается, чтобы сделать фото для Инстаграма Ecdyses, и возвращается, улыбаясь так широко, что Кроули понимает: должно быть, она совершила там одно из своих колдовских благословений. Неважно. Он не возражает против ее безобидного смешного хобби. Это тихий день для такого значимого события. Приходят всего несколько клиентов, все они дегустаторы-любители – ну и ладно, они тоже клиенты, – а значит, у Кроули нет причин покидать свой кабинет за дегустационным залом. Ничего похожего на того джентльмена, который так удивил Кроули глубиной своих познаний, способностью уловить намеки на ароматы, которые Кроули раньше не ощущал. Это был хороший разговор. Кроули задается вопросом, вернется ли тот, чтобы попробовать красное? Он вроде как надеется на это, что кажется немного глупым, но что есть, то есть. Он, честно говоря, не хочет сейчас задумываться о причинах. ЭТИ приходят и уходят, крутятся вокруг него. Как только прибывает Уэнслидейл, Кроули загоняет его в свой кабинет, чтобы просмотреть финансовые отчеты; завтра у него встреча с Би, к которой он должен быть готов. Они идут в ногу со временем, особо не зарабатывая, но и не теряя много денег. Так было каждую зиму с 2012 года – ситуация нормальная. Брайан заходит, бросает на стол сэндвич и уходит; Уэнслидейл съедает половину, а затем доедает то, что не съел Кроули. Позже Кроули заходит в кабинет Пеппер и со стоном бросается в кресло напротив ее стола. – Что у тебя за шило в заднице? Как же он любит Пеппер! – Сегодня же день раскрытия почек, не так ли? – Так и есть, – шипит Кроули, – но раскрытие небольшое, и мне нужно, чтобы ты просмотрела прогнозы продаж, потому что завтра мне нужно идти на поклон к Вельзевул. – Боже, ты ужасен, – говорит ему Пеппер. – Прекрати использовать это прозвище. – Им оно нравится, – напоминает ей Кроули. Беатрис Бабстон – ее всю жизнь называли Би, и это имя они сделали официальным, когда определились с местоимениями, – считает, что это уморительно. Попытка произнести имя во время пьянки привела к тому, что изо рта Кроули вылетело «Вельзевул», которое затем просто прижилось, как и ожидалось. Они (неофициально) приняли его в качестве прозвища, которое разрешалось использовать только Кроули. – Зима была теплой, – говорит Пеппер. – Возможно, нам удастся получить положительный прогноз, если весной температура будет держаться чуть выше нуля. Кроули ненавидит весну по разным причинам. То есть, конечно, он ее любит: распускание почек, радость от наблюдения за ростом зеленых побегов; ощущение того, что жизнь возвращается в его лозы и сад. Но весна – это сезон неопределенности. Время принимать важные решения, опираясь лишь на надежды, мечты и едва уловимые перспективы, прозрачные, как утренняя дымка. Владельцы, виноградари и виноделы неотрывно следят за набухающими почками, тревожно вглядываются в небо, проводят обрезку и прореживание, полагаясь только на свои самые смелые догадки о том, что принесет будущее. Настоящий кошмар.​​​​​​​​​​​​​​​​ Все финансовые консультанты в округе пытаются предугадать, что будет в этом году, и требуют оценки урожайности винограда, когда почки еще совсем крошечные. Кроули на данный момент совершенно не может сказать, каким будет урожай, и все же он должен что-то предоставить, иначе инвесторы начнут вопить. Зима на винограднике – это долгий сезон покоя, когда нужно скрестить свои чертовы пальцы и надеяться, что он ничего не проебал; весна – это сезон, когда Кроули должен проанализировать все прошлогодние решения по очереди, и если все же что-то проебано, то он должен это исправить. Весна, решает Кроули, нужна только для буйного, неконтролируемого беспокойства. – Никто не знает, продержится ли температура выше нуля, – говорит он Пеппер, потому что это правда. Она качает головой, дреды скользят по плечам. – Кроули, мы здесь уже давно, в какой-то момент тебе придется довериться нам. Кроули просто смотрит на нее долгим взглядом. На самом деле ЭТИ – эксперты именно в этой области. Они годами управляли расходами Кроули; они знают о его кредитах и долгах (хотя только Адам действительно знает, под каким давлением находится Кроули). Сам он занимается этим уже более десяти лет. И никому не доверяет. – Послушай, – мягко говорит ему Пеппер, – к концу дня у меня будет отчет по продажам и маркетингу. У Уэнсли будет твой баланс. У Адама будет план. Ты объяснишь его Би, и все будет в порядке. Кроули понимает, что он трясет коленом снова и снова, заставляет себя остановиться и откинуться на спинку стула, как будто он не волнуется. Выглядеть успешным, чтобы быть успешным, и все такое. Это не обманывает Пеппер, которая просто сужает глаза. Честно говоря, Пеппер мало что обманывает. Кроули ненавидит это, но, одновременно, это то, что заставляет его каким-то образом чувствовать облегчение. Дело в том, что распускание почек каждый год проходит по-разному. Да, конечно, каждый год это одно и то же: один и тот же старый цикл, через который виноградные лозы проходят тысячелетиями; повторение одного и того же, что происходит каждую весну. Появляются почки, распускаются листья, виноград растет и растет, наступает веразон, урожай собирают, и лозы погружаются в спячку, чтобы на следующий год все повторилось. Так что да, конечно, эта часть чертовски одинакова каждую весну. Но распускаются почки каждый год по-разному. Каждый год – это новая вариация того, что было раньше. И хотя Кроули знает, что лозы в конце концов пробуждаются каждую весну, – каждый год отличается от предыдущего. Слишком теплая зима? Слишком холодная? Judith может зайти слишком далеко в мускус, а Honey and Psalms может быть слишком сладким, и эти старые лозы могут дать лишь половину полезного винограда, который они собрали в прошлом году. Каждый росточек отличается от другого, хотя под ними скрывается один и тот же процесс. Каждый год один и тот же. Единственная переменная – это воздух, туман, почва, солнечный свет и дождь, так что, да – весь мир. Люди со стороны, даже Анафема, не понимают этого. Они смотрят на распускающиеся почки и думают: еще один год изготовления вина. Кроули смотрит на это и гадает, что появится из этих крошечных бутонов через пять месяцев. Ему интересно, что создали последние двенадцать месяцев, какая магия творится глубоко в сердцевине этих мертвых на вид усиков. Ему интересно, что он обнаружит, когда шкурка будет сброшена. То, что кажется одинаковым, не всегда остается таковым — не здесь, не среди того, что растет в этой земле. Блядь, Кроули почти забыл, насколько встреча с Би похожа на жевание проклятого стекла. Би – его друг, но… и не друг. Все очень сложно. Кроули познакомился с Би, когда приехал посмотреть на это место, на самом деле посмотреть; на той неделе, когда решил принять Ее дар и начать все сначала. Би были рекомендованы Ею в документах, и поначалу Би были всем тем, что молодой неопытный тупица, вроде Кроули, хотел бы видеть в инвесторе. Би были дружелюбны, как и все остальные; они казались почти такими же одержимыми своим делом, как Кроули. Но Би работали на компанию, а у компании были свои планы на выданные кредиты. И Би были их посланником. Обычно. Сегодня Кроули сидит напротив Би и их неизменного партнера - Дагон. Дагон – безжалостный игрок, и когда они с Би ведут допрос, это больше похоже на плохой полицейский и еще более плохой полицейский. Кроули и так чертовски ненавидит встречи с Би, а уж когда эти двое берут его в оборот – тем более. К черту этот день. Но они – его финансовые консультанты по кредитам. Поэтому он здесь. – Энтони, – улыбка Дагон всегда кажется чересчур зубастой; Кроули представляет ее как одно из тех существ из Марианской впадины, у которых почему-то десять миллионов острых и совершенно лишних зубов. – Рада тебя видеть.​​​​​​​​​​​​​​​​ Не вставая с места, Кроули отвешивает шутовской полупоклон, сопровождая его нарочито вычурным взмахом руки. Би фыркают; на лице Дагон застывает жуткая улыбка, и Кроули едва сдерживается, чтобы не закатить глаза. Впрочем, незачем себя сдерживать – одному Сатане известно, как часто он закатывает глаза за темными стеклами очков, наверное, каждые три секунды.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Итак, я попросил ЭТИХ прислать вам все текущие документы. Кроули потягивается и растягивается; он ни за что, блядь, не позволит никому из них обнаружить крутящийся шар беспокойства глубоко в его животе. – И поскольку это наш обычный бизнес, то, может, мы просто пожмем друг другу руки и закончим все побыстрее? Би улыбаются. Это не очень приятная улыбка. – Ты знаешь, о чем мы пришли поговорить, Кроули. Дагон открывает папку и листает страницы кончиком пальца, пока не находит нужную, вытаскивает ее, чтобы перебросить через стол Кроули. Ногти у нее такие же острые, как и зубы, бледно-голубого цвета, что вызывает у Кроули смутное ощущение морской болезни. – Мы делаем тебе это предложение каждый год, надеемся, что в один из них ты будешь достаточно умен, чтобы принять его. Кроули смотрит на страницу из-под солнцезащитных очков, но он уже знает, что это такое. Его кредиты выдаются не через банк, а через H.E.L. Investments (Адские инвестиции, ха! Название, да, ужасное; Би говорили ему, что владелец, который его основал, считал его уморительным, но теперь, когда это уже состоявшаяся фирма, это просто позор среднего уровня), потому что банки редко выдают деньги неудачливому пройдохе, который только что переехал из Лондона в Винную страну с большими мечтами и никакими навыками. H.E.L. специализируется на инвестициях в виноградники, и это здорово, за исключением того, что на самом деле они хотят владеть виноградниками. В 2008 году – при первом займе Кроули, отчаявшегося и разрушенного, пытающегося быть слишком крутым, чтобы казаться таким, – об этом не было никаких упоминаний; Би выступали скорее в роли курносого финансового консультанта со смелыми суждениями и проблемами со сдерживанием гнева. Но где-то между 2010 и 2011 годами, одними из самых тяжелых для долины, обстановка постепенно изменилась, и Кроули не сразу понял это, пока не взял еще три кредита и не пристрастился к ощущению почвы между пальцами ног. С тех пор H.E.L. потихоньку пытается превратить их кредитование в партнерство, покупая акции Ecdyses. Кроули на это не пойдет. Ни за что. – Да. Ты делаешь это предложение каждый год, – теперь Кроули говорит это Дагон, откинувшись в кресле. – И в один из них ты будешь достаточно умна, чтобы сэкономить свое время. – Условия даже лучше, чем в прошлом году, Энтони. Дагон одним идеально наманикюренным ногтем поддевает листок бумаги. – Процентные ставки снизились; в этом году все действительно исключительно в твою пользу. Хочешь, посмотри. Черт, как же он ненавидит, когда она использует его имя: воспоминания о том, как его вызывали в классе, как его ругала мать, как клиенты обращались к нему... – Я не заинтересован в продаже акций, – говорит он, скрещивая руки на груди. – И не продам ни одной. Я выплачу эти кредиты, а потом – с меня хватит, вот увидишь. Дагон одаривает его тем снисходительным взглядом, который он видел всю свою жизнь и от которого всегда хотелось врезать кому-нибудь. – Ок. Тогда выплати кредиты и покончим с этим, – повторяет она таким тоном, будто его слова настолько наивны, что это даже мило. – Кроули, ты никогда не повзрослеешь. Послушай, мы знаем эту индустрию. Мы можем помочь. Чтобы построить настоящую винодельню, нужно реинвестировать капитал. Поддерживать рост. Ты выплатишь эти кредиты, и что? Застрянешь на месте. Кроули издает набор возмущенных согласных, а потом выдавливает: – Лучше застрять, чем делиться, – хотя и сам понимает, как по-детски это звучит. – Кроули, – произносят Би, а они нечасто подают голос на таких встречах. Кроули решает прислушаться. – Просмотри бумаги. – Да, но не сейчас. – Он закидывает руку на спинку стула и дергает подбородком в сторону бумаг. – Возьму с собой. Домашнее задание.​​​​​​​​​​​​​​​​ Руки Дагон сходятся вместе, пальцы сцеплены. – Я не уверена, что ты понимаешь, какую возможность упускаешь, Энтони. Мы предлагаем кредитную линию, которой хватит, чтобы удвоить твои посадочные площади к 2022 году, все засаженные твоими собственными лозами, и ты по-прежнему будешь владельцем контрольного пакета акций. Ее взгляд устремлен на его очки, и Кроули особенно благодарен, что носит их, потому что он почти уверен, что иначе любой смог бы увидеть, как он зол. – Это не владение, – добавляет Дагон, – это рост. – Просто скажи нам, что подумаешь об этом, – говорят Би, в их голосе слышится тихая угроза и поощрение одновременно. Конечно, он подумает. За бутылкой Apocalypse Reserve 2012 года, в одиночестве, в своей спальне. Подумает о том, как сильно он их всех ненавидит. – Конечно, я подумаю об этом. Дагон деликатно собирает свои бумаги и засовывает их обратно в папку, которую и кладет перед Кроули. – Наши предложения, – говорит она с очередной зубастой улыбкой. Кроули поднимает бровь над своими солнцезащитными очками и сопротивляется детскому желанию швырнуть всю папку через стол. – Что-нибудь еще? Дело в том... Дело в том... Дело в том... что жизнь Кроули достигла дна еще в Лондоне, когда череда отвратительных решений вернулась, чтобы ударить его по лицу. Он был без работы, в отчаянии, на самом краю пропасти – и тогда Она подбросила ему эту винодельню, будто знак от Всевышнего (в которого Кроули, впрочем, не верит, учитывая все остальное). И Кроули сделал выбор. Это было его решение, его поступок. Его работа превратила это место из обычного, но запущенного участка в живой, дышащий виноградник. Его пот, слезы, а порой и кровь ушли на то, чтобы взрастить виноград, обрезáть лозы и молиться. Это место стало его сутью. Конечно, деньги были не его. Для такого нужны были инвестиции серьезного уровня, которых у Кроули не было и в помине. Но одолжить деньги – просто. А вот грязь под ногтями – его, это его собственные руки, пропитанные удобрениями и витаминами, его шаги между рядами, его глаза и пальцы, знающие почти каждую виноградину. И он никогда, никогда, черт возьми, никогда не продаст им ни единой доли. Даже мизерной части – и той слишком много. Дело в том, что Кроули нужно это место, чтобы просто существовать. Без него он снова стал бы тем же бесполезным ничтожеством, которое оставил в Лондоне одиннадцать лет назад. Он устал от того, что другие имеют право голоса в его делах. Устал уже несколько гребаных десятилетий.​​​​​​​​​​​​​​​​ Рост, – думает он, с яростью глядя на виноградник. В его мысленном рычании столько горечи, что хватило бы на целый урожай. Они ни черта не смыслят в том, как растут живые существа. Поэтому Кроули пребывает не в лучшем настроении, когда распахивает дверь в дегустационный зал, и видит Ньюта, сидящего у барной стойки с Анафемой за спиной, и милого джентльмена-дегустатора, потягивающего красное из бокала... …в нем поднимается ярость, странно собственническая, потому что именно этот гость — Азирафель – должен быть его, его, чтобы говорить с ним о его винах и его земле; его, чтобы слушать этот дурацкий шикарный акцент, описывающий ароматы в его вине, из его земли. Его земли. Твою мать. Кроули даже не должен быть на работе. Когда он чувствует себя так, то обычно старается спрятаться от человечества. На мгновение он раздумывает над тем, чтобы развернуться и открыть ту бутылку Apocalypse Reserve 2012 года у себя дома и просто закончить этот день так, как он должен быть закончен. Что это? Ревность? Ревность – это чертовски глупая эмоция для чертовски глупых людей. Этот человек был здесь в общей сложности один раз! Но вот он снова здесь, с закрытыми глазами и тем самым выражением на лице – тем, что заставило Кроули пялиться, совершенно беззастенчиво, когда тот впервые пробовал Magnificat. А затем Азирафель открывает глаза и его взгляд падает прямо на Кроули. Эффект мгновенный. Его лицо озаряется широкой улыбкой, и он говорит: – Кроули! Будто Кроули принес ему Святой Грааль виноделия. Будто Кроули – что-то стоящее. Будто он помнит Кроули так же, как Кроули помнит его. Он чертовски красив. Ангельские черты лица обрамлены нимбом светлых локонов, подчеркивающих сияние глаз и нежность улыбки. Кроули никогда не встречал такого прекрасного мужчину. В фигуре Азирафеля чувствуется стальная сила, скрытая под мягкими, плавными движениями; и что-то в Кроули хочет просто… вцепиться в него зубами и не отпускать. На нем чертов галстук-бабочка. Кроули не может испытывать к нему влечения. Это нелепо. – Азирафель, – говорит он осторожно, надеясь, что правильно вспомнил имя, и улыбка Азирафеля превращается во что-то, что Кроули может назвать только милым. – Я только начал, – говорит Азирафель. – Анафема только что налила мне, эм, Ruth? Анафема в упор смотрит на Кроули. Кроули смотрит на нее, не уступая ей ни пяди. Однако, кажется, она все равно может видеть сквозь него. Анафема утверждает, что умеет видеть ауры, и Кроули считает, что это чушь, за исключением тех моментов, когда Анафема смотрит на него так, словно смотрит прямо внутрь его головы. – Мы возьмем по бокальчику, Анафема, – говорит Кроули и подтаскивает один из табуретов к краю бара, садясь напротив Азирафеля. – А где твой... – он жестом указывает на пустое место рядом с Азирафелем. В прошлый раз тут был кто-то еще. Парень, кажется. Мысли путаются, голова как в тумане. Ему срочно нужно вино – почувствовать на языке вкус родной земли, спелого винограда и времени. – О, Уорлок убежал с Адамом минут пятнадцать назад, – Азирафель сияет, будто сам факт того, что Кроули заметил отсутствие парня – это какой-то особенный знак внимания. – Представляешь, стоило твоим замечательным сотрудникам узнать, что он застрял тут со стариком на полгода, как Адам с приятелем тут же умыкнули его! – Он смеется, и его смех напоминает солнечные блики на виноградной лозе, яркую вспышку первого весеннего бутона. – Адам – парень что надо, – говорит ему Кроули, когда Анафема ставит перед ним полный бокал. – В ЭТИХ все такие. Он подносит бокал к лицу и вдыхает. Нет, он не может уловить нотки малины или запах роз, но одного вдоха достаточно, чтобы точно узнать это вино. Ruth. Полтора акра винограда Pinot Noir, низкая урожайность, что означает более интенсивные, более яркие вкусы каждой ягоды. В его воображении всплывает картина: большая часть угодий находится на склоне маленького холма, с восточной стороны. Он не может называть вкусы так, как Азирафель, но он может назвать вино, и он всегда это делает. Ruth. Его истинное имя, первое из его предложений Pinot и самое доступное. Кроули может представить виноградные лозы, из которых она вышла, землю, что ее питала. Он делает долгий, глубокий глоток и затем передвигает полупустой бокал обратно к Анафеме, которая просто поднимает бровь и доливает. Кроули вдыхает-выдыхает. Да, это лучше. Его пальцы на дереве его бара, его задница на стуле, касающемся его собственной земли. Его вино во рту. И этот интригующий незнакомец вернулся, чтобы еще попробовать того, что он создает своими руками, ногами и душой. – Ну? – Кроули жестом предлагает бокал Азирафелю. Конечно, у того рядом лежит этот нелепый блокнот, ручка на середине страницы. – Ruth удивительная, – восторгается Азирафель, – и добрая. Что, вероятно, звучит глупо, потому что это ее единственное качество в Библии, и я, наверное, создаю нелепые связи, но... Он снова выпрямляет плечи и поправляет сегодняшний галстук-бабочку; Кроули мог бы расплакаться. – Pinot часто бывает недоступным, – продолжает Азирафель, наклоняясь вперед. На его лице это интересное выражение; он горит от собственных объяснений, взволнован возможностью поделиться этими вещами, которые только его язык может почувствовать. – Насколько я понимаю, виноград может быть очень капризным. – Азирафель говорит это так, словно укоряет группу непослушных детсадовцев, и Кроули уже не выдерживает. Это слишком. Не может быть, чтобы этот человек действительно существовал. – Он частенько бывает таким, – говорит Анафема. Кроули возвращается в реальность. Он и забыл, что Анафема и Ньют тоже здесь, укрытые чарующим светом Азирафеля. Твою мать. Есть ли способ отправить их сделать что-нибудь срочное в другом месте, – не раскрывая эту напряженную, зияющую потребность, которая растет в нем? Эта ярость, спровоцированная его гребаными финансовыми обстоятельствами, которую он обычно утоляет, заходя далеко-далеко в гребаный Petite Syrah и крича на лозы, чтобы они росли лучше (он не был доволен Petite Syrah уже три года, хотя оно отлично продается), – теперь она каким-то образом привязалась к этому гостю, к тому, как Азирафель случайно проливает свет, который, как думает Кроули, ему сегодня очень, очень нужен. Это правильно, здорово и справедливо? Вероятно, нет. Кроули это волнует? Абсолютно нет. Он снова обращает внимание на Азирафеля, который поднимает свой бокал и вновь вдыхает, закрыв глаза. А затем улыбается и смотрит прямо на Кроули. – Бог создал Cabernet Sauvignon, а дьявол – Pinot Noir. Кроули фыркает, развеселившись. – Ты не ошибаешься. – Это Челищев, дорогой, – говорит Азирафель небрежно, и Кроули снова задыхается от этого небрежного, мимолетного обращения. Черт, он сегодня совсем запутался. – Но насколько я знаю, это верно, да? – О, да, – начинает Анафема, и Кроули невольно бросает на нее взгляд. Она прислонилась к Ньюту, который все еще сидит у дегустационной стойки. У обоих в руках бокалы с чем-то похожим на Ruth, а улыбка Анафемы такая, словно она устроилась поудобнее с попкорном перед любимым шоу. Кроули хмурится, отчего ее улыбка становится еще загадочнее. Он терпеть не может, когда Анафема, похоже, знает что-то, чего не знает он. – Все зависит от почвы, – находит в себе силы сказать Кроули. – Легко или трудно – вопрос обстоятельств, всегда. Но в целом... – Он делает долгий глоток и смотрит на Азирафеля. – В общем, да, Сатана точно создал Pinot Noir. Азирафеля это, похоже, позабавило. – В свое время я перепробовал немало Pinot, – говорит он, словно делясь секретом. – И не все они, скажем так, хороши. Очень легко нарушить баланс или сделать вкус слишком тонким, но... – Он поднимает бокал и отпивает. – Вот это – дружелюбный Pinot Noir. Невероятно доступный. Он не дает ничего экстраординарного, но ведь именно на этом все так часто и спотыкаются, верно? – Хочешь узнать, почему Pinot Noir – сущее наказание при выращивании? – После небольшой паузы Кроули чувствует острую необходимость объяснить этому человеку, укрепить собственную уверенность в знании. – Потому что это действительно так. Лицо Азирафеля снова вспыхивает внутренним светом. Господи. Кроули чувствует, как внутри разливается тепло, и хотя обычно это не лучшая идея, сегодня он с радостью за нее хватается – все лучше, чем весеннее беспокойство или финансовые проблемы. Он знает, что Анафема и Ньют наблюдают за ними, как за телешоу, но сейчас ему все равно: пусть смотрят, только бы не мешали. – О, расскажи! – Азирафель радостно покачивается, делает глоток и принюхивается. – Пожалуйста. – Виноградины немного меньше, но главное – они растут тесными гроздьями, будто консервы в банке. Когда они так плотно прижаты друг к другу, все становится намного сложнее. – О, – произносит Азирафель, завороженно глядя на Кроули и что-то торопливо царапая в блокноте – какие-то закорючки, которые Кроули не может разобрать с другой стороны стойки. – Да, полагаю, это создает идеальные условия для плесени и болезней, верно? – Ты! Ты понимаешь! – говорит Кроули, указывая пальцем, и Азирафель очаровательно краснеет. – Более того, ветер не может пробиться, влага задерживается, поэтому приходится беспокоиться о гнили и грибке, и так далее. Лозы болеют чаще, чем другие сорта. Это кошмар. – О, боже, – произносит Азирафель без тени сарказма или иронии, и что-то в груди Кроули слегка вздрагивает. – И еще. – Кроули наклоняется через стойку, желая завладеть всем вниманием Азирафеля. Он замечает, что Ньют и Анафема отошли на второй план, но сейчас ему важно достучаться до этого человека, рассказать о собственном вине. – У Pinot Noir кожица намного тоньше, чем у большинства сортов. Настоящая заноза в заднице. Представляешь, насколько это плохо? – Боюсь, что нет, – вздыхает Азирафель. Кроули замирает. Лицо Азирафеля сейчас – воплощение интереса: глаза широко раскрыты и искрятся любопытством, губы приветливо приоткрыты. Волна этого неподдельного внимания едва не сбивает Кроули с ног. Черт. Азирафель не из тех, кто привлекает внимание с первого взгляда (если только ты не Кроули), но он совершенно очарован этим лицом: всеми его мимолетными выражениями, тихими звуками удовольствия, когда что-то вкусное касается его нёба. Кроули вдруг осознает, что тот невероятно красив вот так – расслабленный, улыбающийся ему в ответ, словно Кроули только что зажег свечу в темноте. Азирафель прекрасен в своей естественной среде, но когда он начинает так сиять, полностью сосредоточившись на Кроули, где-то в глубине позвоночника появляется безумное желание увезти его куда-нибудь – поесть блинчиков в Париже, или что-то столь же нелепое. Кроули прочищает горло и делает долгий глоток вина. Нет уж. Просто неудачный день; это дорога, по которой он научился не ходить. Успокойся, идиот. Просто лестно, когда к тебе проявляют такой интерес, вот и все. Наверное, так оно и есть. – Тонкая кожа, – повторяет Кроули после затянувшейся паузы. – Слишком чувствительная. – Он снова шипит – привычка, появляющаяся в моменты драматизма; неважно. Сейчас как раз такой момент. – Слишком много солнца, кожица сжимается и горит. Портит сок и мякоть. Танины никакие. Просто... ничего хорошего. – О... – голос Азирафеля звучит искренне обеспокоено, и Кроули хочется удариться лбом о стойку в ответ на эмоции, теснящиеся в груди.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Но тонкая кожа и на холоде подводит, – добавляет Кроули. Он уже увлекся; ничего не может с собой поделать. Никогда не мог. – Попадешь под сильный дождь или град? Виноград лопнет. От сырости — плесень. Пробивает до самого сока. – Он выпрямляется, подчеркивая острые углы своей фигуры, и опрокидывает в себя остатки вина. – Это адский виноград. Азирафель делает заметки, поглядывая на Кроули сквозь густые светлые ресницы – что за наваждение – с неземным очарованием. – Это невероятно интересно, – говорит он, откладывая блокнот. – Честно говоря, судя по моему опыту, в этом есть смысл. Кроули не может устоять. Азирафель сияет, как лампа, и приходится податься вперед: – Расскажи, – просит он, повторяя недавние слова собеседника. – Дорогой мой, – с усмешкой отвечает Азирафель, – полагаю, ты знаешь большую часть, как винодел этого места. Кроули не знает, правда не знает, но не хочет отступать; боится показаться Азирафелю менее интересным, если тот догадается, что Кроули – винодел, не способный отличить малину от ежевики. Но ведь он может показать Азирафелю терруар, лозы, цветение, верно? Точно. Как будто какой-то блогер-винолюб захочет выйти и попробовать землю на вкус. Конечно. Вместо этого Кроули поднимает палец. У него есть пара бутылок Ruth 2013 года (Азирафель пьет 2015-й, текущий релиз). Он сомневается, стоит ли продавать их даже как Reserve, но думает, что Азирафель оценит их больше, чем большинство дегустаторов. Он толкает Ньюта в плечо, велит принести бутылку и достает еще два бокала. Ecdyses по-прежнему пуст. Его должны беспокоить плохие рабочие дни, верно? Неважно. Кроули доливает им Ruth–2015, а когда Ньют приносит Ruth–2013, то бросает на Кроули отчаянный взгляд, будто спрашивая: «Ты же не уволишь меня за то, что я позволил тебе открыть это?». Кроули отмахивается от него жестом в сторону подсобки, где, видимо, скрылись остальные сотрудники, и сам открывает бутылку. – Вот, – говорит он Азирафелю, разливая вино. – Давай сыграем. 2013 против 2015. Те же лозы, та же земля, тот же процесс. Скажи, что думаешь. И черт возьми, Азирафель снова загорается, но теперь совсем иначе: этот свет направлен прямо на Кроули, словно прожектор, а благодарность в нем настолько нежная, что Кроули хочется греться в ней, будто он сам – виноград, созревающий на лозе. – Спасибо, – шепчет Азирафель, когда Кроули подносит ему первый бокал. Он некоторое время сравнивает их; Кроули они кажутся одного цвета, но на его зрение никогда нельзя было положиться. – Понимаю, не так просто сравнить разницу в два года выдержки, но... я в полном восторге от твоего вызова. Он делает то самое движение, которое Кроули уже видел – отводит плечи назад и выпрямляет спину, словно школьный учитель, который сейчас придет с проверкой, – а затем поднимает бокал с 2013 годом, чтобы понюхать. – О, – выдыхает Азирафель, и Кроули поражает только интенсивность его голоса. – О... Такой звук мог бы издать мужчина во время поцелуя, думает Кроули, или Азирафель, выдыхающий его над поверхностью его Pinot. – Pinot 2015 года такое невероятно фруктовое – малина в начале, что-то более темное, похожее на сливу, в конце – что очень вкусно, заметь, но это? – Азирафель снова вдыхает. Он даже не сделал ни глотка. Кроули может умереть, когда он это сделает. – Чувствуется выдержка, но более того – 2013-й был для тебя хорошим годом, верно? – Последнее слово звучит как бормотание, когда Азирафель покачивает бокал, и Кроули не может понять, с кем тот разговаривает – с вином или с хозяином.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Да. Больше тела, больше богатства. Все стало полнее: ягодный пирог, на этот раз сбалансированный с... он стал более лесным, верно? – Азирафель открывает глаза, они мерцают, и Кроули чувствует себя оглушенным. – Нужно попробовать, чтобы убедиться. Кроули наблюдает. Это пытка. Азирафель подносит край бокала к розовым губам и откидывает голову. Первый глоток должен быть совсем маленьким; его глаза закрываются. Кроули следит, как он делает паузу, просто удерживая вкус во рту, а затем смотрит, как плавно движется сильная шея при глотке. Следует еще один глоток, более долгий, и Азирафель опускает бокал. Его глаза все еще закрыты. – Именно так. Кедр, я думаю, и это не дым – это тост, возможно. Намек на ту насыщенность, что была в бутылке. Для Кроули эти слова мало что значат, но выражение лица Азирафеля, когда он открывает глаза, просто потрясающее – этот человек, должно быть, без ума от вина. Кроули никогда не видел таких розовых от удовольствия щек, такой широкой и довольной улыбки. – Мой дорогой мальчик, – говорит Азирафель – и снова ласковые слова, кажется, даже не задерживаются в его сознании, и Кроули думает, сколько их он мог бы собрать и спрятать подальше, – это совершенно невероятно. – Да, – хрипит Кроули и тут же делает длинный глоток своего Ruth, чтобы смочить внезапно пересохшее горло. – Вот почему он стоит восемьдесят пять долларов за бутылку. – О! – Азирафель выглядит потрясенным. – И ты просто...? Ухмылка Кроули, пожалуй, немного дикая. Он старается. Он не знает, как справиться с этим честным, как божий день, винным ангелом. Слава богу, Анафема и Ньют наконец ушли в подсобку. – Я хозяин, могу открывать все, что захочу, – говорит он Азирафелю. – Что ж, я... спасибо. – Азирафель вдыхает аромат. – В любом случае, разница в танинах между 2013 и 2015 годами просто поразительная. 2015 – освежающий Pinot: дружелюбный, фруктовый, джемовый. А вот 2013… О, это действительно сложное вино. – Так и есть, – говорит Кроули, и в груди появляется странная тоска. Может быть, это то, что ему нужно: кто-то, кто будет пробовать его работу, словно божественный нектар, кто-то, способный облечь в слова вкусы, названия и мысли, когда у него самого путается язык от дегустации. Кроули чувствует вкус – место, почву, солнце, дождь, туман – в своих винах; он слишком погружен в процесс, по щиколотку зарыт в эту землю. Может быть, ему нужен кто-то, кто дегустирует сверху вниз, а не снизу вверх.​​​​​​​​​​​​​​​​ Внезапно он осознает, что его настроение полностью изменилось. Большая часть напряжения в животе и позвоночнике исчезла, и когда он улыбается, его лицо меняется. Та безнадежная ярость, тот темный гнев, который время от времени съедает его изнутри, и который вызвали Би и Дагон? Все это тает, стекает на пол, а вместо этого Кроули наполняется солнечным светом улыбки. – Хочешь еще? – спрашивает Кроули сквозь улыбку, и на этот раз покачивания Азирафеля выглядят совершенно гедонистическими, когда он кивает. Следующие несколько дней Кроули и его весеннее беспокойство проводят на винограднике – в акрах от зданий, выкрикивая оскорбления в адрес Old Vine Zinfandel и гребаного Petite Syrah, которые, как он надеется, действительно впечатлят его в этом году. Так проходит большинство весен, но эта хуже всех; тревога усиливается год от года, хотя Кроули умудряется никому об этом не говорить. Словно он просто падает, падает и падает, год за годом, с трудом поднимаясь только к сезону сбора урожая, выживая лишь благодаря милости земли, которую Она ему оставила. Дело в том, что чем выше он забирается каждую осень, когда собирает урожай и открывает бутылки очередного года для продажи, ну... Каждую весну так. Чем лучше идут дела, тем болезненнее может быть падение, и какая-то часть его знает это так же верно, как собственное имя. Какой бы удачной ни была осень, любая весна может его погубить. – Тебе лучше появиться! – орет Кроули на Old Vine Zin, когда его настигают собственные мысли. – Мне нужно показать тебя ему до того, как он уедет, так что тебе лучше расти! Его голос срывается. Он не собирался так много думать об Азирафеле. И не думал. Кроули уверен, что это довольно невежливо – спрашивать: «Эй, а как называется твой блог?». Азирафель слишком хорош в своем деле, чтобы вести какой-то неизвестный блог с пятьюдесятью просмотрами в день. Кроули ненадолго задумывается о его фамилии; он мог бы проверить квитанции, посмотреть данные кредитной карты, погуглить. Наверняка найдет какой-нибудь по-родственному милый блог с прекрасными обзорами вин, утопающими в анекдотах из повседневной жизни. Как блог мамочки, только более алкогольный. (Кроули печально знаком с концепцией мамочкиных блогов о рецептах, потому что эти – обычно богатые, белые и гетеросексуальные – мамочки время от времени наведываются в его винодельню; он не хочет слушать об отказе мужа от овощей, будто его член отвалится, если он съест брокколи, боже, он здесь только ради рецепта пирога, где он, черт возьми, находится?). Анафема и Ньют занимаются всеми закупками. Обычно это их работа, потому что Кроули считает, что должен создавать образ крутого, отстраненного хозяина, а такой хозяин не будет знать, как вести кассу. (Неважно, что он может получить доступ к записям кассы через телефон. Неважно. Он все равно не станет смотреть – это как жульничество в их игре). В любом случае, это не то. Совсем не то. Однозначно – нет. К тому же, сама мысль абсурдна. Он даже Анафему никогда не приглашал сюда, хотя она, как и Адам, ближе всех к тому, чтобы считаться его учениками. И все же тревожно-мечтательная часть его мозга уже нарисовала картину: вот он ведет сюда Азирафеля... Чтобы что? Устроить пикник среди виноградных лоз? (Азирафель сказал «шесть месяцев», словно это какая-то длительная командировка. Ни один мелкий блогер не смог бы себе такое позволить – разве что Азирафель независим и богат и это его хобби? Если это действительно полгода, то он сможет увидеть урожай, и… черт возьми, Кроули, прекрати). – Я слежу за всеми вами, – шипит Кроули на лозы. Они не мертвы, он знает, что не мертвы, знает, что это происходит каждую зиму и каждую весну – одиннадцать лет – и все же он все еще здесь, выплескивает всю свою ужасную неуверенность в словесных оскорблениях, направленных на землю, на рост, на жизненный цикл, на который он действительно не может повлиять, кроме тех немногих мест, где уход что-то меняет. Лозы росли тридцать, может быть, сорок лет без его прикосновений, его слов, его удобрений и всех прочих мелочей, которые, как он думает, он приносит сюда... зная, что лозы будут расти, выпускать почки, цвести, распускаться, и плодоносить еще много лет после его ухода... – в тот год, когда все перестанет приносить прибыль, и его отправят обратно в какой-то дурацкий дымный переполненный город с его дурацкими дымными переполненными мыслями. Почему он до сих пор такой? Кроули хочется пригнуться, набрать горсть земли и уткнуться в нее лицом. Хочется втереть землю в щеки, зарыться в мягкий аромат. Одиннадцать чертовых лет он провел здесь и до сих пор не смог избавиться от тридцатилетней привычки никогда не верить, что кто-то или что-то прикроет его спину. Он привык падать. Привык к тому, что все рушится. Одиннадцать лет – это большой отрезок жизни; к этому времени он должен был бы сформировать какие-то новые привычки.​​​​​​​​​​​​​​​​ В его костях как будто бы есть пустоты – словно участки почвы, где лозам не хватает питания. Эти пустоты кричат внутри него посреди ночи, настигают в дегустационном зале или, как сейчас, когда его босые ноги касаются земли – той самой, которую он столько раз возделывал, поливал и исходил вдоль и поперек. – Я сожгу вас, – рычит Кроули, разворачиваясь, чтобы одарить лозы последним пылающим взглядом. – В тот день, когда вы погибнете, я сожгу вас дотла и посажу... что будет самым оскорбительным? Merlot? Pinot Grigio? Оливки? Я найду худшее и выращу базилик на ваших останках. Проходит тревожная неделя, может две – Кроули не считает, он не хочет считать – Ecdyses работает нормально, продажи идут как в прошлом году, все движется своим чередом. И все же это что-то ищущее, преследующее, жаждущее внутри Кроули продолжает кричать: мы подведем тебя, ничто здесь не спасет тебя, потому что никто и никогда не спасал. А потом – боже, господи, черт возьми; он не знает, сколько дней прошло – Кроули выходит к холму и ложбине, где самые особенные из его старых лоз раскинулись в тени, словно непослушные дети, – и видит почки. Он застывает. Буквально застывает; это тоже случается каждый чертов год, но Кроули изо всех сил старается забыть об этом, потому что ненавидит, как при этом расклеивается. Такому как он – человеку, на которого свалилось столько дерьма – следовало бы лучше держать себя в руках: медитация, йога, может, здоровый образ жизни, овощи и прочая чушь – о чем он вообще говорит? Каждую весну именно это гребаное, это проклятое дерьмо проникает в него, глубоко в грудь, куда-то, он полагает, рядом с сердцем, потому что иначе почему так больно? Это чувство облегчения сносит крышу – дофамин, серотонин и эндорфины смешиваются в такой коктейль осознания и принятия, и никому не стоит видеть Кроули в этот момент его (ужасной, сломанной, кое-как сшитой) жизни. Может, если бы Кроули послушал Анафему и сходил к кому-то из трех-четырех психотерапевтов, которых она рекомендовала, он бы лучше справлялся с подобными вещами; научился бы контролировать себя. Вместо этого он стоит и, кажется, часами смотрит на почки на лозах. Появляются крошечные формы – маленькие зеленые искорки; местами коричневые сучки на стеблях расходятся, открывая полупрозрачные лепестки, прячущиеся в тени. Кроули чувствует, что сейчас растает: просто осядет на землю, ошеломленный, как и каждый год. Может быть, годам к шестидесяти он сможет смотреть на эти лозы без приступов тревоги, черт возьми. Он вдыхает аромат почек. Выдыхает тревогу. Долго стоит и просто дышит, пытаясь отпустить напряжение в землю. Представляет, что это дождь, который просачивается вглубь и питает корни и усики его старых лоз. Кроули мог бы простоять здесь весь день, поливая растения всеми эмоциями, с которыми так и не научился справляться. Но вместо этого идет внутрь. Босиком – ему все равно. Кто выпишет штраф за нарушение санитарных норм в такой час? Спускается в подвал, где они хранят запасы. Передние стеллажи идеально организованы – заслуга Анафемы и Ньюта, который делает все, что она скажет. Но есть и задняя комната для остатков, обрезков, тех нескольких бутылок, которые Кроули прячет под настроение. Он идет туда, дергает за шнурок, зажигая тусклые лампочки под потолком – на который старается не смотреть из-за пауков – и начинает разглядывать полки. Старая бутылка Divine Passion – надо же, какая древность. Анафема заставила сменить название, когда услышала, как посетители отказываются его покупать, считая «слишком пикантным». Кроули берет эту бутылку и Magnificat Silver – кажется, ей уже лет семь, надо проверить этикетку. Еще бутылка Adam and Evе, а за ней еще более старая Judith. И Chardonnay, который он назвал Exodus еще до того, как научился удобрять почву, позже переименованный в Honey and Psalms. Черт, больше не унести. Кроули осторожно поднимается с пятью бутылками – сегодняшним подношением богам виноградников. Аккуратно ставит их на стол в комнате отдыха и идет домой. Нужно принять душ и одеться как следует: сегодня Ecdyses будет по-настоящему праздновать появление почек. Кроули чувствует себя опустошенным, но в хорошем смысле – будто вылил из себя весь белый шум, что обычно звенит в ушах. Кажется, он готов к настоящему празднику. Уже десять, и все порядком навеселе. Никого это не волнует. За день было всего два посетителя, которым они радостно объявили про День Почек; те улыбались напряженно, явно не поняв шутки. Кроули все равно. Он написал всем своим, потому что официальный Budburst важен для него, и ему нужны здесь все сотрудники – стены, что помогают держать это место. Анафема уже хихикает, и Кроули предвидит, что она скоро заснет, если не начнет пить только воду. Они с Ньютом претендуют на бутылку Divine Passion, поэтому Кроули только закатывает глаза и открывает, как оказалось, девятилетнюю Judith – его чертовски вкусную Syrah. Кроули намерен прикончить бутылку до полудня. Несмотря на профессию, Кроули не алкоголик – он редко позволяет себе такое. Да, он выпивает минимум бокал в день – работа обязывает, но обычно этим и ограничивается. Только не сегодня. Полный отрыв – это чертов праздник, и они будут праздновать, даже если придется закрыть заведение из-за того, что все слишком пьяны. К одиннадцати Кроули решает дать каждому посетителю по бесплатной дегустации. Почему бы и нет? Budburst – это важно. К тому же он уже почти допил Judith, а для обеда это многовато. Впрочем, он не жалеет. Может, его желудок и слаб к тревогам и приступам хандры, но когда дело доходит до вина, он крепче многих.​​​​​​​​​​​​​​​​ К полудню Judith допита, вместе с Divine Passion и Exodus. Magnificat Silver близка к исчезновению, а Пеппер держит бутылку у себя на коленях и бросает ужасно угрожающие взгляды на всех, кто к ней приближается. Адам открыл бутылку Lilith, своего собственного любимца, но Кроули скоро придется спуститься в подвал. (Брайан претендует на бутылку Adam and Evе, но, поскольку он сейчас спит на столе в кухне, она еще не встретила свою гибель). Вторая половина дня проходит в приятной неясности. Кроули снова отправляется проверять лозы после ужасного момента, когда он был уверен, что ошибся; его платье развевается вокруг лодыжек, а ноги все еще голые, и когда он выходит и снова видит крошечные прорастающие ростки, то на секунду задумывается о том, чтобы заплакать, но потом понимает, что это размажет его подводку для глаз. Примерно к обеду энергия в винодельне возрастает – не из-за гостей, а из-за какого-то ужасного дня недели, может быть, четверга, Кроули даже не знает. Несмотря на то, что во время их пьяных гуляний поток клиентов постоянно прибывает и убывает, в будние дни он бывает обычно таким же. На самом деле ЭТИ возбужденно говорят о том, что собираются закрыться пораньше и отправиться в сторону Санта-Розы на одной из этих машин для поездок, чтобы посетить несколько пивоварен – пивоварен, да, говорят они, ухмыляясь Кроули, как будто их тошнит от вина, – чтобы продолжить празднование. Когда его спрашивают, Кроули делает вид, что раздумывает над этим, потому что он как бы балансирует на грани между пьяным и разбитым, но, по правде говоря, выпивка с сотрудниками – это не его конек. Анафема, вздремнув (прямо на барной стойке дегустационного зала, голова опущена на руки, Ньют лепечет самые очаровательные оправдания перед кучкой гостей, которые очень явно не хотят ничего спрашивать и не хотят знать ответы), тут же берет на себя ответственность, пытаясь выяснить, у какого отвратительного водителя арендованных машин самые лучшие рейтинги обслуживания. Они с Ньютом, конечно, не поедут, но они из тех, кто заботится об ЭТИХ, как мама-утка. Дверь распахивается, появляется знакомое лицо – о, точно, парень, с которым мы знакомы, – а потом входит Азирафель, с сумкой через плечо, выглядящий совершенно не к месту, и что-то в ободранном, пьяном сердце Кроули просто переворачивается на хуй. Черт, но он же пьян. – Уорлок! – кричит Адам через плечо Кроули, и Кроули видит, как парень Азирафеля поднимает глаза и ослепительно ухмыляется – облегчение и волнение озаряют это в остальном унылое лицо. – Приятель! Рад, что ты смог прийти. – Да, я тоже рад, – говорит Уорлок и бросает взгляд на Азирафеля, на лице которого появляется улыбка человека, чувствующего себя неловко, но решившего не делать из этого проблему (заставил старика пойти с ним, ну, знаете, вытащил из дома).​​​​​​​​​​​​​​​​ Улыбка, за которой Кроули следит слишком пристально, немного кривится, грубеет – но тут Пеппер подходит к Азирафелю и ведет его к барной стойке, дружески обхватывая за плечи. – Я не уверена, объяснил ли Уорлок, правда, но сегодня «Официальный бутон», – говорит она. Азирафель выглядит немного ошеломленным, но и заинтересованным, и этот контраст – еще одна вещь, которая нравится Кроули в нем. – Большой праздник, знаете ли, мы пьем с девяти, все празднуют, и раз уж вы сказали, что сегодня не в настроении пить эль, может, вы просто посидите здесь с Кроули и поможете ему отпраздновать. А? Пеппер смотрит на Кроули так пронзительно, что ему почти больно, и он корчит ей рожицу, когда она усаживает Азирафеля за дегустационную стойку. – У вас также есть Анафема и Ньют, – продолжает Пеппер, – если этот придурок слишком увлекся празднованием, чтобы нормально разговаривать. Кроули молчит, потому что взгляд Азирафеля оказался неожиданно тяжелым, и, черт возьми, точно – сегодня же Budburst, а он, Кроули, при полном параде. В этом году (все меняется год от года, так было всегда) это означает потрясающее черное платье с глубоким вырезом, юбка которого расходится от тонкой талии дополнительными слоями, создавая эффектное движение при каждом шаге. Платье черное, но рукава и спина выполнены из полупрозрачной ткани – не сетка, но похоже, – и Кроули нравится, как она обрамляет его руки. Волосы распущены и вьются пышными локонами, которых он, возможно, стеснялся бы, не назови их Анафема роскошными. А поскольку сегодня распускаются почки, он подвел глаза и накрасил ресницы – все-таки он та еще королева драмы. Пусть за темными очками макияжа и не видно, но это дело принципа. Все это проносится в голове, когда он смотрит на Азирафеля (господи, какая у этого человека фамилия?) и думает, не станет ли это проблемой. По опыту, мужчины в стиле Азирафеля не всегда принимают экстравагантность Кроули, и на одну печальную минуту мозг выдает: «О черт, черт, это слишком», прежде чем включаются защитные механизмы, напоминая, что он не делает ничего плохого. Его услужливый мозг уже готовится к приступу тревоги. Они долго, странно смотрят друг на друга, но... Кроули начинает понимать, что дело не в ситуации, а скорее в контексте? На лице Азирафеля нет отторжения, только осторожное любопытство, словно он проверяет, не ошибся ли в чем-то. Кроули наклоняет голову и не может удержаться от улыбки – просто движение губ, но именно оно, видимо, успокаивает Азирафеля, потому что его лицо озаряется ответной улыбкой. Хотя он все же морщится. – Кажется, я не вовремя, – бормочет Азирафель, но достаточно громко, чтобы Кроули расслышал. – Я не знал, что здесь мероприятие. Просто думал выпить бокал вина и отдохнуть, пока Уорлок развлекается. Кроули не может сдержать вздох облегчения. (И почему ему не все равно? Подумаешь, один клиент, которому плевать на его эксперименты с гендерным представлением; клиент, который, к тому же, носит галстук-бабочку).​​​​​​​​​​​​​​​​ – Это первая почка, – говорит Кроули, как будто это все объясняет. Он чувствует тепло, сырость, комфортную дымку пьянства, оседающую в щелях его мозга. – Официальная, я имею в виду. Азирафель поудобнее устраивается в кресле, ставя сумку на пол. Кроули облокотился на барную стойку: заинтересованный, заинтригованный, любопытный, извивающийся, как змея. – Что делает этот день официальным? – спрашивает Азирафель, и Кроули ощущает его желание достать свой маленький блокнот и начать писать. – Это что – местный праздник? – Сегодняшний день, – начинает Кроули, пальцем указывая на Азирафеля, – официальный, потому что Old Vine Zin наконец-то то распустился. Вот что делает его официальным. ЭТИ в полном составе и Уорлок, спотыкаясь, выходят за дверь, ухмыляются, кричат на прощание, натыкаясь на машину, которую вызвала для них Анафема. Кроули замечает, что у Уорлока в руке открытая бутылка Cups of Demons; он пытается спрятать ее за спину, пока идет, и выглядит немного виноватым, а Кроули ухмыляется. – Не нарывайтесь на неприятности! – кричит им Анафема. – Попадите в кучу неприятностей, – призывает их Кроули. – Кучу. Делайте все то, что я бы не стал делать. – Кроули, – спрашивает Ньют, пытаясь говорить невинно, но получается просто пьяно, – интересно, что за вещи входят в список того, чего ты не стал бы делать? Кроули напускает на себя гневный вид, но Ньют лишь хихикает. Парень пьян. Это потрясающе. – Ну, – неуверенно говорит Азирафель, – кажется, я еще не пробовал твоего Zinfandel, а? – Не припоминаю, – говорит Кроули, хотя, конечно, припоминает. Он ждал, как ни странно. Пусть имя Азирафеля и не звучало в мире дегустации вин, но то, как этот человек читает вина Кроули, просто поразительно. А уж Zinfandel Кроули... что ж, это сердце этого места. – Давайте! – кричит Анафема. Она, как и Кроули, быстро пьянеет. Сейчас, когда их четверо вокруг бара, возникает особая интимность момента. – Что у нас тут? О, – добавляет она, оборачиваясь. – У нас все три. – Есть что-нибудь резервное? – спрашивает Кроули. – Не здесь, – отвечает Анафема, выпрямляясь. Ее глаза расширяются, когда она смотрит на Кроули. – Точно, – говорит Кроули, чувствуя себя смелым, дерзким, опьяненным этим днем. – Доставай блокнот, Азирафель, сейчас ты попробуешь рай на вкус. Кроули возвращается из подвала с шестью бутылками. Им ни за что не выпить их все – их только четверо, и трое уже прилично набрались. Юбка пышно колышется вокруг лодыжек, когда он осторожно ставит бутылки на стойку, а затем огибает ее, чтобы сесть рядом с гостем. Азирафель все еще выглядит слегка ошеломленным, но он ослабил галстук-бабочку и снял пиджак. Кажется, он расслабляется, когда Кроули вальяжно устраивается рядом – весь из острых углов, конечностей и темной ткани. – Я попросил Ньюта приготовить нам жареный сыр, – говорит Азирафель с типично британским сочетанием извинения за навязчивость и самодовольства от удачной идеи. – Хорошо нейтрализует вкус при дегустации темных красных. К тому же подумал, что он предпочтет что-нибудь... попроще. Кроули смеется, опираясь на стойку и подпирая щеку ладонью. – Хорошая идея. Очистим нёбо? – Что-то вроде того. – Азирафель ерзает, поглядывая на выставленные бутылки. – Ты уверен, что хочешь... открыть все это? – Посмотрим, как пойдет, – отвечает Кроули, слегка шипя, как всегда, когда пьян. В комнате стоит теплый гул, и он тратит большую часть сил, фокусируясь на лице Азирафеля. – Как ты догадался прийти сегодня? (Какого черта он делает? Завел светскую беседу с незнакомцем, и вдруг его осенило? Конечно, отчасти виновато вино. Кроули нравится это возбуждение – предвкушение взаимного интереса, балансирование на грани. Он обожает флиртовать. Но что такого в Азирафеле?) – Я не догадывался, – отвечает Азирафель с легкой улыбкой, и Кроули вспоминает (как идиот), что тот уже объяснял. – Это твой Адам написал моему Уорлоку, пригласил на ночь в город. Честно говоря, я совсем не хотел мешать. Я просто... – он показывает на сумку, – собирался взять бокал чего-нибудь приятного, посидеть в уголке и писать. Понятия не имел обо всем этом. Кроули надо повысить Адаму зарплату. (Какого черта?) – Нет-нет, останься, – говорит он, тянется коснуться руки Азирафеля, но отдергивает свою дурацкую ладонь и вместо этого тянется к бокалу, делая вид, что собирался его допить. – Ты ведь гурман, так? Блогер? Это уникальный доступ к винному архиву Ecdyses. – Я бы не посмел отказаться, – говорит Азирафель, не сводя с Кроули глаз. Почему они такие – голубые? – серо-синие, как океан, куда Кроули иногда ходит смотреть и кричать; океан под облаками перед штормом. Сталь и вода, облако и поток. (Он пьяный идиот). – Это именно то, ради чего я приехал в долину, – продолжает Азирафель, слегка смущенно пожимая плечами. – Понятия не имею, почему ты меня пригласил, но у меня нет ни единой причины отказываться. Так что... спасибо. Слова обжигают кожу Кроули. Он терпеть не может благодарности; предпочитает просто делать что-то, не придавая этому особого значения. Впрочем, от Азирафеля это не так неприятно – в основном потому, что тот говорит искренне. (О, это невыносимо). Хорошо, что Анафема выбегает из подсобки с охапкой бокалов, потому что Кроули не уверен, что сказал бы через три секунды: что-то вроде «Какой у тебя блог и как я могу сделать тебя звездой», или «Не хочешь пройтись босиком по моему винограднику в темноте», или «Что будет, если я коснусь твоего лица»? Все это – совершенно ужасные реплики, и Анафеме тоже надо повысить зарплату, хотя завтра он и не вспомнит почему. – Ньют сейчас принесет сэндвичи, – говорит Анафема, расставляя, наверное, дюжину дегустационных бокалов. Кроули понятия не имеет, как она унесла столько; наверное, колдовство. Она расставляет их по три. – Не думаю, что мы захотим больше трех за раз, но могу принести еще. – Отлично, дорогая, – говорит Азирафель, и его блокнот появляется словно из ниоткуда. – А можно нам еще воды? – О, – говорит Анафема, слегка розовея; похоже, ласковые словечки Азирафеля действуют не только на одного из сотрудников. – Точно.​​​​​​​​​​​​​​​​ Азирафель начинает переставлять бутылки одну за другой и читать этикетки. Кроули злобно хмурится: Би переписали большинство этикеток, преувеличивая вкусовые качества, которые, по их мнению, указывают на вино, стоящее больше денег. Но он наблюдает за этим, забавляясь, потому что рот Азирафеля двигается, читая слова шепотом, когда он сравнивает этикетку с этикеткой. Наконец Ньют, спотыкаясь, выходит из кухни с подносом, полным четвертинок жареного сыра. Кроули замечает маринованные огурчики, ветчину, помидоры; три разных вида сыра; четыре разных вида хлеба. Это абсолютная куча жиров и углеводов. Все лицо Азирафеля светится, когда он закрывает глаза и глубоко вдыхает аромат, а Кроули хочется ударить себя по лицу бутылкой из-под вина. Следом идет Анафема, неся огромный кувшин с водой и четыре стакана – опять же, почему-то; она что, ведьма? – и ставит их рядом с экстравагантными бутербродами. – Вот это вечер, – говорит Азирафель, покачиваясь на своем месте, и Кроули громко вздыхает по этому поводу. Они начинают с Apocalypse. Кроули ничего не может с этим поделать. Он слишком пьян, чтобы говорить, но ему совершенно необходимо услышать, что Азирафель думает о Zinfandel, который он считает сердцем этой винодельни, а кроме того, это его любимое. Он не торопится, аккуратно наливает четыре бокала Apocalypse 2014 года, а затем протягивает невероятно ценный, (на данный момент он, вероятно, разбазарил около двухсот долларов этим небрежным наливанием), Apocalypse 2012 года. – Сейчас тебе больше ничего не нужно для сравнения, – говорит он Азирафелю, который уже в восторге от того, что просто вдыхает аромат. – Остальными мы займемся позже. Это... это оно. – Я понимаю, – вздыхает Азирафель. Все внимание Кроули приковано к изгибу его губ, он ждет. – Один только аромат, Кроули, это... Небеса, какая роскошь. Краем глаза Кроули замечает, как Анафема принюхивается то к одному бокалу, то к другому, тоже ловя каждое слово Азирафеля. За ее спиной Ньют сдался и держит жареный сыр обеими руками, периодически откусывая. – 2014 и 2012, – поясняет Кроули, жестикулируя. – У меня может быть и 2010, если поискать, но год был такой тяжелый, что я не уверен, стоит ли тратить время. Взгляд Азирафеля перебегает с одного бокала на другой: – Они похожи по цвету, – говорит он с восхищением. – Но аромат совершенно... ну, не совсем другой. Под обоими прячется один и тот же ежевично-перечный вкус. Но вот это... – Азирафель поднимает старший из двух и зарывается носом в бокал. Кроули не может дышать целую минуту. – Здесь зеленый перец, овощи – аромат насыщенного маринада вместе с настоящим вином. Анафема подносит бокал к носу и хмурится. Кроули размышляет, как бы их выпроводить. – Не пахнет маринадом, – говорит она почти обиженно. – Нет, дорогая, – отвечает Азирафель с легким смешком, который определенно очаровательнее, чем Кроули хотелось бы признать. Он отодвигает ее бокал, слегка взбалтывает и протягивает на определенном расстоянии. – Вдохни. Медленно. Найди перец; зеленый перец прячется чуть глубже. – Я могу сделать сыр с зеленым перцем, – предлагает Ньют, обгрызая корочки. Он в стельку, и Кроули находит это ужасно забавным. – Возможно, завтра попробуешь еще раз, – мягко предлагает Азирафель, и Анафема тянется за жареным сыром с помидором, разглядывая его как повестку в суд. – Дело в том, – продолжает Азирафель как ни в чем не бывало, – что зеленый перец, черный перец и ваниль звучат как ужасное сочетание, но это... это признак выдержанного вина. Оно может храниться еще лет десять, честно говоря, и все равно останется крепким. – Он счастливо вздыхает. – А с правильной закуской оно просто расцветет. (Слово «расцветет» звучит в ушах Кроули самым интересным из всего, что он когда-либо слышал). – Вино само по себе замечательное. Но в паре с курицей карри, или перечным стейком на гриле, или выдержанным сыром? Такое сочетание сбивает людей с ног. Азирафель поворачивается к Кроули и одаривает его такой ослепительной улыбкой, словно тот изобрел виноград: – Невероятно. Кроули не может сдержать кривую улыбку: – Давай, попробуй другое. Он наблюдает, как Азирафель нюхает вино и издает звук, который Кроули привык слышать отнюдь не в дегустационном зале, а потом делает глоток и повторяет тот же сладостный звук, только громче. (Какого черта, думает Кроули. Вот оно – он должен признать: по пьяни втрескался в этого чертова гурмана. Так и есть, он проснется трезвым и будет страдать, но сейчас, когда в венах гудит его собственный виноград и земля, мягко приглушая обычный эмоциональный хаос в голове, все в порядке. Он может смотреть на Азирафеля и осторожно обдумывать мысль о желании. Эта дистанция, эта отстраненность – да, это он. Да). – О, я даже не знаю, – вздыхает Азирафель, и вся грудная клетка Кроули сжимается, словно кто-то дергает за узел. – Небеса. В старшем уже проявляются земляные нотки, это ясно, но джем в этом, Кроули, оно густое, как пирог. – Расскажи, – просит Кроули, и пьяная катастрофа слышна в этих словах, а глаза Азирафеля сияют, когда он начинает рассказ о темных ягодах и джемовых нотках.​​​​​​​​​​​​​​​​ Прошло несколько дней, Кроули наконец-то избавился от похмелья (как он выяснил, похмелье может длиться и двадцать четыре часа, особенно с возрастом). Сейчас что-то вроде долбаных шести часов утра, он шипит на старые лозы, и тут его мобильный, лежащий в кармане, начинает вибрировать. Кроули стонет и вытаскивает телефон, открывая текстовые сообщения – Анафема, очевидно, впала в неистовство. КРОУЛИ! КРОУЛИ ЭНТОНИ ДЖЭНТОНИ КРОУЛИ ТЫ ЭТО ВИДЕЛ???????????? А.З. ФЕЛЛ НАПИСАЛ О НАС СТАТЬЮ О НАШЕЙ ВИНОДЕЛЬНЕ ЭТО ОН ТЫ ЗДЕСЬ?? КРОУЛИИИИИИИИИ ПРОЧИТАЙ ЭТО, ПРИДУРОК!!! Кроули замирает, потом гримасничает, а затем рывком поднимает телефон, чтобы нажать на ссылку. «Итак, – гласит заголовок, – я нашел восхитительное место прямо за углом, возможно, с самым вкусным Zinfandel, который я когда-либо пил в своей жизни...» Кроули замирает. Он не может пошевелиться. Его глаза обводят слова на экране, как будто он уже не может узнать алфавит. Как это, как это?! «Познакомься с А.З. Феллом», – гласит ссылка, и Кроули, коснувшись ее пальцем, прокручивает вниз. Внизу статьи есть фотография. Кроули никогда раньше не утруждал себя чтением этой страницы. Фотография, конечно, старая, и темно-серый пиджак не особенно хорош, но это Азирафель, вот он, дарит камере улыбку, которую Кроули привык считать той, которую Азирафель предлагает, когда не знает, что еще сделать. Гребаный Азирафель. А. З. Фелл. Это он.