Старые лозы

Купаж Азирафель всегда питал слабость к вину Meritage. Как бы ему ни нравилось дегустировать чистые сорта, собранные, ферментированные и выдержанные, чтобы быть лучшими в своем классе, но есть что-то в смешивании сортов винограда, что действительно может дать вкус, который в сумме интереснее, чем каждая из его частей. Сегодняшней остановкой для дегустации становится The Cecilia – довольно любопытное место; большая часть того, что они выпускают – это купажи, в основном потому, что их виноградник слишком мал, чтобы поддерживать чистые сорта. Хозяйка – пожилая женщина по имени Тара – с удовольствием объясняет Азирафелю и Уорлоку, как устроен ее бизнес; видимо, здесь это обычное дело. – Знаете, в виноделии все не так просто, – говорит Тара, наблюдая, как Уорлок с шуршанием извлекает очередной чипс из пакетика. – Есть виноградники, где растят только ягоды, но не делают вино. Есть винодельни, которые закупают виноград на стороне. И конечно, существует множество хозяйств между этими крайностями. – Она делает паузу и задумчиво качает головой. – Но чтобы всерьез обеспечивать себя собственным виноградом, нужно минимум десять акров земли. И это при условии, что погода не подведет, вредители не нападут, и все сложится удачно. – Потрясающе, – говорит ей Азирафель. – Сейчас он наслаждается вином Meritage из Pinot Noir, Syrah и Merlot – оно восхитительно многослойное – и хозяйка предложила ему еще два на пробу. – Значит, не все здесь такие – идут напрямую от своей земли к своей бутылке? – О, боже, нет, – говорит Тара. Она высокая и статная, крепко сложенная, и Азирафель совершенно точно может представить, как она бродит по деревянным бочкам с виноградом, радостно раздавливая его ногами. Или что они там сейчас делают. (Как бы он ни любил конечный продукт, Азирафель никогда не узнавал многого о процессе. До этой поездки – точно. Ведь именно для этого она и нужна, не так ли?) – Эта земля изменчива, – говорит им Тара. – Даже десять акров иногда вовсе не десять акров. Холмы меняют землю, деревья меняют ее – в некоторых местах почва Голдридж, а в некоторых – другая, и ты можешь получить сюрприз на своих собственных чертовых землях. Иногда неудачные виноградники разделяют на небольшие участки, которые люди могут позволить себе купить в качестве инвестиции, чтобы ухаживать за своими собственными лозами. Нет никаких правил, говорящих о том, что ты должен выращивать и разливать вино по бутылкам на одном участке. Азирафель делает заметки так быстро, как только может. – Я думаю, это более... эффективно? – Он наклоняет голову, потому что это не совсем подходящее слово. – Экономично? Возможно? Но опять же, я действительно не очень много знаю об этом бизнесе. Только... – и он жестом показывает на свой почти пустой бокал вина. – Только конечный продукт. – Слушайте, здесь может произойти много всего, что повлияет на чей-то урожай. Ничто не остается последовательным из года в год. Так что да, мы все делаем бизнес так, как можем.– Тара пожимает плечами. – Мы на собственном опыте убедились, что не можем выжить с тем сочетанием винограда, которое у нас было. Пришлось выбирать: либо отдать часть производства на аутсорсинг, либо все выкорчевать, сжечь и пересадить те сорта, которые мы действительно в силах поддерживать. Уорлок рядом с ним тычет пальцами в свой телефон, играя в какую-то игру. Азирафель улыбается ему, а затем жестом просит Тару налить Уорлоку добавки. – В этом нет ничего постыдного, – говорит Тара, и Азирафель удивленно поднимает голову, встречаясь с ее понимающим взглядом. Уголок ее губ приподнимается в легкой усмешке. – Некоторые местные старожилы будут уверять, что настоящее вино можно делать, только если ты родился здесь и умрешь здесь же. Но это всего лишь предрассудки тех, чьи семьи живут на этой земле поколениями. Они считают, что только их способ правильный. – Она негромко смеется, качая головой. – На самом деле есть прекрасные виноделы, которые достигли мастерства, потому что глубоко изучили свои почвы, развили вкус и постигли искусство виноделия. Им не обязательно знать историю каждой песчинки в своем винограднике. Азирафель улыбается, делая еще один долгий глоток этого вина – Meritage, думает он, само слово означает брак – сочетание винограда с разных терруаров, разных почв. Он ценит такие вина именно за их широту вкуса, пусть даже в ущерб глубине. Интересно, пробовал ли Кроули создавать Meritage? Наверняка у него получилось бы что-то потрясающее. – Здесь много виноделен, у которых нет своей земли, – продолжает Тара. – И множество виноградников без собственной винодельни. Некоторые мастера своего дела в чем-то одном. Азирафель допивает бокал и делает пару заметок в своем дневнике. – Что у нас следующее? – Давай попробуем вот это, – в улыбке Тары мелькает что-то загадочное. Азирафель замечает, что такая улыбка, кажется, есть у всех виноделов – будто они знают какой-то секрет. Не о вине, в котором они, несомненно, разбираются, а о чем-то более личном. Она наполняет бокал. Вино прекрасного рубиново-красного цвета, со сдержанными следами выдержки. – Это Pinot Noir Meritage, – поясняет она. – Три разных Pinot из совершенно разных уголков долины Русской реки. Один – наш, два других мы закупаем. Он насыщеннее любого другого Pinot, который ты здесь найдешь. – Звучит как вызов, – отвечает Азирафель, вдыхая аромат. Сначала яркая малина, затем слива, а следом – нотка поджаренного тоста, привносящая легкий дымный оттенок и дразнящий намек на густую ваниль. – О боже, это просто ослепительно! – Азирафель, – повторяет Габриэль. Его голос звучит еще громче через динамики конференц-связи – очередное техническое чудо от Уорлока, который после настройки удалился в угол комнаты с электронной книгой на планшете. Азирафель то и дело бросает на него взгляды, а Уорлок в ответ строит забавные гримасы. Пожалуй, это единственное, что скрашивает это... мероприятие. – Мы отметили значительный рост активности с начала твоей поездки, а после той превосходной развернутой статьи о небольшой винодельне случился новый всплеск. Продолжай в том же духе. – Это... это так не работает, – настаивает Азирафель. Его руки нервно сжимаются на столе, старательно избегая клавиш – особенно той, что могла бы прервать самодовольную речь Габриэля. – Качество материала зависит от качества виноделен... нет, даже не просто хороших виноделен. Великих. – Его лицо внезапно светлеет. – Кстати, возможно, я сегодня нашел еще одну такую. Собираюсь поэкспериментировать с несколькими сочетаниями, посмотрим, что получится. – Тогда просто найди что-нибудь замечательное в каждой винодельне, – говорит Габриэль с раздражающей легкостью. – Выбери одну впечатляющую деталь о каждом месте и напиши в том же стиле, что и прошлый материал. Уриэль, кстати, пришлось добавить всего пару SEO-ключевиков, и даже их она смогла вместить в подписи. Азирафель проводит рукой по лицу, надеясь, что Габриэль не услышит его приглушенный вздох. – Габриэль, я не стану жертвовать своими стандартами ради штампованного контента, – в его голосе прорывается накопившееся разочарование. – Я, разумеется, не буду публиковать негативные отзывы – Майкл достаточно часто напоминала мне об этом, но некоторые винодельни заслуживают четырех абзацев, а другие – четырнадцати. – Фу, Азирафель, ты все усложняешь, – прямолинейно заявляет Габриэль. Азирафель бросает отчаянный взгляд на Уорлока. Тот закатывает глаза и показывает невидимому собеседнику средний палец. Азирафель вдруг жалеет, что у него не тысяча глаз – он бы закатил их все разом перед Габриэлем. – Послушай, может, попробуем другой подход? – Азирафель не до конца продумал эту идею, тем более что Габриэль все еще может наложить вето, но попытаться стоит. – Я многое узнал о процессе – обо всем, на самом деле. Выращивание винограда, производство вина, выдержка. Как думаешь, моей... – Он выдавливает ненавистные слова прежде, чем успевает передумать: – Моей целевой аудитории было бы интересно почитать об этом в книге? – Хм, – в голосе Габриэля нет привычного мгновенного отказа, значит, есть надежда. – Позволь мне попросить Майкл подсчитать некоторые показатели, и я вернусь к этому вопросу, но... это интересный ход. Неплохой. Если читатели проявят больший интерес к винодельческому региону, мы сможем продавать таргетированную рекламу отелям и винодельням, заключить с некоторыми партнерские соглашения. Может даже организовать винный тур, если все срастется так, как мы надеемся. – Азирафель видит самую раздражающую улыбку Габриэля. – А оно ведь срастется, правда? Азирафель смеется, потому что ему положено смеяться, когда Габриэль говорит подобные вещи. – Обязательно. Не помешает отправить абзац или два. – Он уверен, что Габриэль все равно ничего из этого не прочтет. – Ладно, мне пора бежать. – Голос звучит почти разочарованно, словно у Габриэля и правда есть человеческие чувства. – Нам нужны еще как минимум две статьи на этой неделе, ну, знаешь, большие. Удачи! – Спасибо, – вежливо отвечает Азирафель, потому что не решается сказать что-то еще. После того как телефонная линия щелкает, Азирафель зовет Уорлока, чтобы тот убедился, что все действительно отключено, и как только парень это делает, Азирафель выпускает на свободу разочарованное рычание, которое витает в задней части его горла, как плохое послевкусие. Уорлок садится напротив него и постукивает по столу, пока не привлекает внимание Азирафеля. – Увеличение просмотров – это хорошо, дурачок, – ласково говорит он. – Я знаю, – со вздохом отвечает Азирафель. – Но это только заставит их давить на меня еще больше. Я и так понятия не имею, как заполнить книгу своими маленькими... размышлениями. Давление только усугубит ситуацию.​​​​​​​​​​​​​​​​ Дело в следующем. Есть часть Азирафеля, которая в достаточной степени впечатлена FTA, Габриэлем, Майкл и остальными, поездкой в Винную страну на полгода с оплатой всех расходов, обещанием издательского контракта и фанатской базой в блогах. «Впечатлен» – не совсем точное слово, потому что Азирафель не то чтобы благоговеет перед этим; скорее заинтригован или очарован? Возможно, но ни то, ни другое тоже не верно. Это сплетение разных чувств и эмоций, построенное на фундаменте проблем, наличие которых он решительно отрицает в любом разговоре. Суть в том, что Азирафель ощущает: ему выпал невероятный, почти волшебный шанс, и он должен хотя бы попробовать разобраться во всем до конца – ради себя и Уорлока – прежде чем решит, что это не для него. Конечно, есть тревожные звоночки. Азирафелю претит корпоративная сторона дела, как и то, что все его мнения должны быть исключительно позитивными. Он понимает нежелание крупной корпорации случайно оскорбить потенциального инвестора, но в былые времена, когда он вел свой старый блог, некоторые из его более критичных отзывов привлекали больше внимания, потому что стимулировали диалог; он получал лучшие отклики от заведений, к которым поначалу отнесся не слишком благосклонно, когда они пытались изменить его мнение с помощью дополнительных рекомендаций. Следовать корпоративной линии – это действительно не то, что ему нравится. Ему также претит, когда его прозу, по меньшей мере достойную, разбавляют сетевыми словечками, которые упрямо вталкивают в текст. Азирафель бережет лучшие произведения для собственных проектов, но даже то, что он публикует в блоге, вполне отражает его писательское мастерство. И каждый раз ему кажется, что его портят – этими безвкусными вставками, на которых издатели упорно настаивают, вмешиваясь в структуру фраз и ход повествования. Это кажется ему попросту нелепым. Все это заставляет Азирафеля чувствовать, что он не дал себе возможности в полной мере... ну, распуститься, что ли, думает он, на один волнующий момент представляя себе лицо Кроули, озаренное розовым пьяным сиянием, когда он рассказывал Азирафелю о лозах... Дело в принципе, правда. В этом вся суть. Азирафелю придется научиться сгибаться, не ломаясь. Это абсолютно реально. Он уже много раз учился этому, и, честно говоря, в том, чтобы научиться делать это, не разрушая своей сути, есть сила. Стоит продемонстрировать Габриэлю должное усердие. Может быть, для себя самого он поймет, что ему это действительно нравится. Потому что есть части этой жизни, которые, как боится Азирафель, он мог бы полюбить. Приторность вкусов, изменчивость терруара. Солнце, резкое падение температуры на пятнадцати милях пути – на целых десять градусов, – и туман. Мягкий дождь. А еще люди: Трейси и ее сержант. Тара. Кроули снова проскакивает в его сознании, ослепляя энтузиазмом, его красивое лицо светится любопытством даже за этими проклятыми очками. Азирафелю приятно беседовать с людьми, которых по-настоящему увлекает его тема. (Не с такими, как Габриэль, которому интересны только знаки доллара. Или Уорлок, проявляющий легкое любопытство к работе Азирафеля, которое простирается лишь настолько, насколько нужно Уорлоку, чтобы производить впечатление на людей во время свиданий.)​​​​​​​​​​​​​​​​ Азирафель – существо привычки и комфорта. Новое тревожит его, пока он не сможет принять его и вплести в свой собственный тартан; и эта долина пока не таит в себе ничего, кроме сюрпризов. Боковая терраса оказывается потрясающей, обнаруживает Азирафель; задняя терраса, очевидно, еще больше, но на ней также стоят несколько длинных столов и постоянно бурлящая ванна-джакузи, которая кажется ему более чем пугающей. Боковая терраса представляет собой простой прямой участок из дерева и перил, выходящий немного в виноградники, которые окружают Le Petit Voile, и, расположившись так, как ему удобно, Азирафель может наслаждаться закатом, не глядя прямо в него. У него в руках полный бокал Cabernet Sauvignon от Elyse – которой он намерен полностью посвятить один из дней – и он нерешительно набрасывает то, что, по его мнению, должно стать настоящим вступлением к книге, которую он в итоге напишет, здесь, на плоских холмах Калифорнии, в ее прохладной жаре, в ее сухих реках. Он работал в своей голове и во сне, пытаясь передать ощущение, и думает, что, возможно, теперь у него найдутся правильные слова. «Ты когда-нибудь чувствовал запах, возможно, пробовал его на вкус, и тебя проецировало вниз головой в астральный план какого-то воспоминания? Говорят, что запах и вкус – самые восприимчивые из чувств: их легче всего сбить с пути, возможно, из-за того, что они так быстро привязываются к сценам, которые мы держим в голове. (Не волнуйся, все органы чувств делают это до определенной степени. В моей жизни есть один альбом, который играл на заднем плане в особенно тяжелый момент, и который я до сих пор обожаю, но не могу слушать, не продираясь сквозь густую ностальгию сожаления, чтобы насладиться им.) Подумай об этом: запах розмарина, напоминающий твою бабушку, или немного кардамона в булочной, куда ты зашел во время учебы в университете. Дымный, вызывающий изжогу аромат бензина с заправки, мимо которой ты проходил по пути на свою первую работу. Странные эфиры старых книг. Запахи и вкусы, видишь ли, мы не часто приводим в пример, и это дает им возможность удивлять нас: они незаметно подходят с тыла, потому что мы обращаем внимание на сердце, голову и собеседника, и только спустя годы ты поймешь, что вкус лакрицы навсегда ассоциируется у тебя именно с тем неудачным расставанием. Подумай об этом сейчас и поколдуй над этим сам. Это не магия, а наука, подтвержденная фактами – в отличие от бредней человека, у которого во рту все еще крутятся вкусовые воспоминания. Вспомни те моменты, когда при одном лишь взгляде на вкус у тебя на задней части языка возникало что-то знакомое. Попробуй найти в нем это знакомое; оно может быть положительным, может быть отрицательным, но с ним связано некое чувство знания, и именно эта сущность является основой для тебя в ощущении. Подумай об этом. Запомни этот вкус. Подержи его во рту; вдохни его в свои пазухи. Позволь ему стать частью того, чем ты являешься прямо сейчас, и рассматривай его. Ты, который держит это ощущение – держит эту знакомость между зубами и горлом, – пойман здесь; ты из настоящего и ты из прошлого, переплетающиеся вместе. Теперь, если ты намерен читать дальше. Возьми это чувство и прогони его через себя. Проглоти его; выдохни через нос. Дыши, чтобы очистить эти дымные каналы; выдыхай воздух через рот, чтобы убедиться, что ты избавился от него. Дыши свежо. Не думай о тягучих тенденциях прошлого, ладно? Это не та вещь, которая должна мешать. Потому что дело в том, что, приехав сюда, я испытал нечто новое: словно глоток свежего воздуха – да, но еще и как нечто, чего мне годами не хватало в легких. Это было как обнаружить незнакомую дыру в горле, утечку куда-то внутрь: нечто, что, возможно, лучше было бы никогда не пробовать – потому что теперь, попробовав, я больше никогда не смогу без этого жить. Тем, кто меня знает, известно, что я вырос недалеко от Лондона, и я человек прошлых времен; мой опыт и развитие в направлении бутылки вина всегда включали Францию, Испанию, Италию, и Германию; те холмы и долины, освещенные тем, что они называют правильным солнцем. Там была узкая дорога, по которой ароматизаторы могли найти свою скорость, а мы пили и называли это чудом. У каждого региона был свой канон, и ароматы подчинялись ему. Но потом я приехал сюда, к этим хребтам и впадинам, краям континента: тектонические плиты, которые веками двигались друг за другом, создавая терруар абсолютно радостного хаоса. Я приехал сюда и пил из их плодов, и, как это бывает, они показали мне что-то новое. Вкус вин Калифорнии совсем не похож на то, что я пробовал раньше. Здесь нет ностальгии, нет томительных прикосновений к знакомым винтажам, нет привычных призывов к традициям, да и вообще ничего знакомого здесь нет. Вкус ежевики в Калифорнии – это не вкус ежевики во Франции, и, как решила моя душа, нам всем от этого только лучше. Я бы никогда не познал вкус калифорнийских вин, если бы судьба не забросила меня на эти солнечные берега. Порой именно такие случайные открытия способны пронзить тебя до самой души, словно вспышка молнии, обнажая пустоты внутри, о существовании которых ты даже не подозревал. А теперь, мой друг, позволь рассказать тебе историю о том, как я научился заполнять эту неожиданно обнаруженную пустоту внутри себя». Азирафель возвращается в реальность только тогда, когда солнце уже явно село, наступила прохлада, а темнота мешает ему разглядеть свои пальцы, давно застывшие на клавишах. Он перечитывает написанное, и понимает, что это начало книги, которую он хочет создать, но какая-то маленькая часть его сомневается, действительно ли он говорит о вине.​​​​​​​​​​​​​​​​ Спустя несколько дней и пару неплохих, но не потрясающих виноделен Уорлок снова пытается построить планы со своими новыми друзьями, и Азирафель с радостью сопровождает его в Ecdyses где-то около половины третьего пополудни, чтобы пообедать/поужинать и выпить бокал-другой вина, чтобы это помогло, ах, подтолкнуло его к написанию следующей чертовой статьи в блоге. В дегустационном баре царит неожиданное оживление. Азирафель с Уорлоком располагаются в той части зала, что предназначена для посетителей, желающих не только продегустировать вино, но и перекусить, а заодно для местных завсегдатаев, которым не требуется прикладывать особых усилий, чтобы привлечь внимание персонала. Уорлок увлеченно рассказывает о своем Instagram-аккаунте – который хоть и уступает по популярности блогу Азирафеля, зато позволяет делиться любыми случайными мыслями, приходящими ему в голову. Внезапно их беседу прерывает какая-то возня у барной стойки, сопровождаемая громким нечленораздельным криком. Они синхронно поднимают головы, пытаясь разглядеть источник шума. Кроули, стоящий за барной стойкой, смотрит на них, издавая какие-то звуки, которые на самом деле были не словами и даже не слогами, а просто чем-то, сорвавшимся с языка, – а потом он просто кричит: – ЭТО ТЫ! – и перепрыгивает через барную стойку с грацией олимпийского чемпиона. Время словно замедляется, и Азирафель замирает, завороженный каждым движением Кроули: длинные ноги плавно скользят над стойкой, облаченные в нечто, что лишь условно можно назвать брюками – само слово брюки кажется слишком простым, даже леггинсы не передает всей их обтекаемости. Руки описывают в воздухе замысловатую траекторию, сохраняя равновесие, торс изгибается единой грациозной линией, спускающейся к бёдрам. Огненно-рыжие волосы, наполовину собранные в небрежный пучок, разметались по краям его лица, обрамляя выразительные черты. Азирафель может лишь затаить дыхание, чувствуя себя героиней средневекового романа, которая, замерев в своих покоях, наблюдает за тем, как ее избранный рыцарь совершает очередной головокружительный подвиг. Затем Кроули приземляется на острые каблуки своих бордовых сапог из змеиной кожи (Господи, дай Азирафелю сил устоять!) и направляется к ним, маскируя легкое пошатывание после прыжка той самой фирменной походкой, от которой у Азирафеля окончательно пересыхает в горле. – Ты! – снова восклицает Кроули, указывая пальцем. Он хватает стул от соседнего столика, разворачивает его и седлает, скрестив руки на спинке. – Какого черта! Ты и есть тот самый А.З. Фелл! Азирафель, пытаясь справиться с внезапной сухостью во рту, молча смотрит на Кроули, не сразу осознавая смысл его слов. Уорлок поднимается на ноги и нарочито четко произносит, размахивая телефоном: – Эм... пожалуй, я пойду поищу... Брайана... там. – Его уход больше напоминает тактическое отступление.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Ну что ж, – говорит Азирафель после долгого молчания, во время которого он чувствует тяжесть обвиняющего взгляда Кроули даже через эти темные очки. – Да. Я вообще-то думал, что ты это знал. – Я не знал! – восклицает Кроули, вскидывая руки, чем тут же навлекает на себя испепеляющий взгляд Анафемы из-за дегустационной стойки. Впрочем, заметив Азирафеля, она смягчается и что-то неразборчиво бормочет, на что он отвечает улыбкой. – Видишь ли, – продолжает Азирафель, чувствуя себя неуютно. – Просто ты открывал все эти удивительные дорогущие старые бутылки, мой дорогой мальчик, и я решил, что ты где-то увидел мое имя и... ну, и понял, кто я. (Именно так он и думал; пожалуй, это было довольно самонадеянно, но поскольку Азирафель предпочитал не обсуждать свою работу и блог во время дегустации прекрасных вин, он был рад, что Кроули, казалось, даже не собирался поднимать эту тему. Очевидно, он ошибался). – Господи боже, – театрально произносит Кроули, одаривая Азирафеля взглядом, который явно говорит о том, что его глаза закатились куда-то в район стратосферы. – И как, по-твоему, я должен был догадаться? Я никогда не видел твоей фамилии, и ты заставил меня думать, что у тебя какой-то крошечный блог на WordPress с тремя подписчиками, и да, наверное, я мог бы заподозрить что-то серьезное, учитывая твой потрясающий вкус, но как, черт возьми, я должен был сложить это все воедино? – О, – только и может сказать Азирафель, оказавшись в совершенно непривычной для себя ситуации. – О, боже.​​​​​​​​​​​​​​​​ Наступает долгий момент, когда Кроули смотрит на него, а Азирафель опускает взгляд на свои руки, и здесь возникает момент выбора: хочет ли он отступить, отмахнуться от этого и просто отступить? Это безопасный путь; это способ, которым Габриэль советует ему разбираться с вещами, и это позволяет ему просто ускользнуть и стать безымянным лицом. Это легко. Возможно, это то, что ему придется научиться делать, если блог или книга станут популярными и его лицо станет более известным, чем он предполагал. Но Азирафель не может отвести взгляд. Даже сквозь темные очки Кроули он чувствует его пристальное внимание – все его тело развернуто к Азирафелю, он подался вперед так сильно, что кажется чудом, как стул до сих пор не опрокинулся. И ведь это даже не вопрос, который требует ответа, верно? Азирафель медлит, позволяя своему виноватому взгляду скользнуть по чертам Кроули – острым скулам, четкой линии челюсти, изящному изгибу шеи – прежде чем откинуться на спинку стула и выдохнуть с облегчением. – Позволь мне угостить тебя бокалом твоего же вина, – предлагает Азирафель и чувствует, как теплеет в груди, когда губы Кроули изгибаются в улыбке, а сам он поднимается, вероятно, чтобы принести особенную бутылку и специальный бокал. После третьего бокала Азирафель наконец решается вернуться к главному. За это время они успевают обсудить весенние почки, экономику, сравнить Zinfandel с Cabernet Sauvignon, долго говорят о карри, обмениваются мнениями о погоде, вспоминают прошлогодние блокбастеры, а странная тирада Кроули о юбках сходит на нет, едва Азирафель с невозмутимым видом со всем соглашается. Азирафель улыбается – в памяти всплывает образ Кроули в черном платье той ночью – и они погружаются в молчание, не похожее на предыдущее, но гораздо более уютное. И Азирафель подается вперед, понимая: если и говорить, то сейчас. Он кое-что осознал. Кроули ему нравится. – Мне безумно жаль, – начинает Азирафель, – если показалось, что я ввожу тебя в заблуждение. Я никогда этого не хотел, особенно учитывая, как ты себя вел... – Он опускает взгляд, обводя рукой знакомый интерьер Ecdyses. – Так добр, – произносит он, и Кроули морщится с той преувеличенной драматичностью, которая появляется у него перед спором. – Приветлив, – поправляется Азирафель, и ему кажется, что за темными очками Кроули закатывает глаза, но молчит. – Честно говоря, мне до сих пор сложно считать себя кем-то вроде знаменитости, – признается Азирафель. Его взгляд скользит с Кроули на бокал, где он медленно крутит Pinot, чтобы отвлечься. – Уорлок и Габриэль настаивают, что это так, но я, наверное, всегда буду чувствовать себя просто нишевым блогером, который зарабатывает на рекламе ровно на жизнь. Кроули издает звук, наполовину удивленный, наполовину недоверчивый. – Нишевый блогер, – повторяет он, и его британский акцент придает словам особую резкость. – Азирафель, каждый, кто следит за винными трендами и рейтингами, знает, кто ты. В смысле, не все тут следят за этим цирком с собачками и пони, нет, но каждый, кто хочет, чтобы их вина стали известны за пределами Долины, видит, знаешь ли, странные эротические сны о том, как их продукция попадет в один из твоих рекомендательных списков. – Цирк с собачками и пони, – бормочет Азирафель, и когда Кроули снова начинает запинаться, не может сдержать улыбки. – Странные эротические сны. Ты такой невероятно необычный.​​​​​​​​​​​​​​​​ – А еще я, эм, ну, знаешь, нгх, прав. – Кроули снова начинает размахивать руками, но, кажется, сам это замечает и резко одергивает себя, вновь перекидываясь через спинку стула. – Дело в том, – продолжает Азирафель, снова глядя в свой бокал, – что даже если я не считаю себя достойным известности, ты абсолютно прав – я действительно стараюсь не афишировать свое блогерское имя на публике. – Заметно, – тянет Кроули, и это немного обнадеживает; он его поддразнивает, правда? Азирафель делает долгий глоток. Lilit великолепна: насыщенная ягодами и богатством вкуса, простая и понятная, но с более глубокой сложностью, чем Ruth; у нее долгое послевкусие, которое остается на языке после глотка – танины и ежевичное варенье. Азирафель осознает, что прикрыл глаза, и, открыв их, видит наблюдающего за ним Кроули как-то странно зачарованного. – Видишь ли... – Азирафель ерзает на стуле, устраиваясь поудобнее. – Во-первых, мой дорогой, это кажется таким... претенциозным. Ух! Невыносимо показным. Я никогда не хотел бы производить подобное впечатление. – «Как Габриэль, – думает он, или как Майкл», – но Кроули их не знает и не поймет, насколько неприятным кажется ему их поведение. – У меня нет ни малейшего желания выглядеть напыщенным самодовольным идиотом, который строит свою карьеру так, будто это единственное, что стоит о нем знать.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Хм... – Кроули издал горловой звук. – Так что же такого стоит знать о тебе, А.З. Фелл? – Сказано это витиевато, немного дразняще. Неужели Кроули с ним флиртует? – Уж точно не то, что у меня есть блог с FTA, – говорит ему Азирафель, и, возможно, это немного кокетливо в ответ, но он легко может свалить это на вино. – И это вторая вещь. Им не нравится, когда мы... ну. – Он деликатно покашливает. – Мой руководитель предпочитает, чтобы писатели из его отдела воздерживались от братания с предприятиями, о которых они пишут. – Братание? – Кроули шипит, и на мгновение Азирафель боится, что он каким-то образом оскорбил этого человека, – и тут Кроули разражается смехом. – Это их слово или твое? Азирафель поджимает губы, потому что Кроули смеется над ним, и это кажется... легким и непринужденным. – Мой менеджер считает, что чрезмерная дружба с людьми, о которых мы пишем, делает наши обзоры менее... объективными. – Это нелепо со многих точек зрения, но Азирафель не может не чувствовать себя немного оскорбленным тем, что Габриэль, с одной стороны, может кричать об объективности, а с другой – переписывать отзывы Азирафеля, чтобы они были менее негативными.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Подожди, – и теперь Кроули ухмыляется во все зубы, наклоняясь, чтобы наполнить стакан Азирафеля. – Есть ли шанс, что я просплю свой путь к звездному отзыву? О, он либо флиртует, либо дразнит. Или и то, и другое. Азирафель просто поднимает бровь и говорит: – Не с такими манерами, мой дорогой, – и награждается очередным взрывом смеха. – О-хо, у тебя есть стандарты. – Усмешка Кроули почти выходит за рамки приличия, и Азирафель закатывает глаза, пряча собственную улыбку за глотком вина. – Только лучшее для больших блогеров. – Я вылью это тебе на голову, – предупреждает Азирафель, пытаясь говорить серьезно, но не особо преуспевая в сокрытии веселья. Кроули задумчиво разглядывает свой бокал, осторожно покачивая его и вдыхая аромат. Азирафель гадает, что тот улавливает: терруар? Историю винограда? То самое сочетание фруктов и танинов, которое ему так хорошо знакомо? Кажется, Кроули собирается с мыслями, поэтому Азирафель молчит, давая ему время. – Так вот, – начинает Кроули, – представь, что ты, допустим, обычный придирчивый сварливый владелец виноградника, который орет на свои лозы для развлечения, и тут некий джентльмен... – Он делает жест, который, как полагает Азирафель, должен охватывать бабочки и жилеты, потому что что еще он может означать? – …появляется и говорит несколько очень приятных слов о твоих винах, и ты даже не уверен, что правильно его расслышал, а потом, вдруг, ты узнаешь, что этот человек – один из немногих экспертов в твоей области, чье мнение ты действительно ценишь? – Руки Кроули взлетают вверх, пальцы растопырены под странными углами, жест охватывает все и ничего одновременно. – Ты же понимаешь, что это сюрреалистично, да? – Ха, – произносит Азирафель и ловит руку Кроули, когда та оказывается перед ним, мимолетно касаясь. – Сюрреалистично? Сюрреалистично то, что я пришел сюда просто как я, а ты сидел и слушал меня, думая, что я какой-то, не знаю, Джо из народа среди винных блогеров, а ты – ты меня услышал, тебе было интересно. Ты дал мне шанс. – Он смеется, и это не должно было прозвучать так самоуничижительно, но Азирафель уже не может остановиться. – Вместо того чтобы сказать: нет, такой как ты не может разбираться в вине, ты принес мне тот бокал Magnificat Silver и... – Он пожимает плечами, немного уходя в себя.​​​​​​​​​​​​​​​​ Кроули заикается, а потом говорит что-то вроде: – Ну... ну, я был прав, не так ли? Опять. Снова прав. Есть что-то чарующее в том, как рука Кроули замирает на столе будто пойманная бабочка, стоит пальцам Азирафеля коснуться ее – он чувствует, что Кроули сейчас вскочил бы, носясь вокруг как вечный двигатель, поэтому чуть сильнее прижимает его руку, словно предлагая заземление. – Когда я дегустирую вино, обычно это вызывает две реакции, – говорит он Кроули с легкой грустью. – Чаще всего люди бросают на меня один взгляд и решают, что я едва ли способен перейти дорогу самостоятельно. А потом узнают, что я А.З. Фелл, и вдруг начинают наперебой предлагать бесплатные вина, открывать резервы и ловить каждое мое слово, будто я какой-то... даже не знаю. Словно лестью можно купить хороший отзыв. Кроули молчит, и Азирафель отдергивает пальцы, опасаясь, что, возможно, слишком задержал руку на тыльной стороне ладони Кроули. – Ты не сделал ни того, ни другого, – говорит Азирафель, пытаясь разрядить атмосферу. – Думаешь, теперь мы можем называться друзьями? Кроули застывает совершенно неподвижно, но какие-то мышцы его рта – или горла – движутся, будто он ведет внутренний диалог, а затем – внезапно все его напряжение тает, и его рука переворачивается, чтобы схватить руку Азирафеля в подобии рукопожатия, хотя это, пожалуй, самый интимный момент для Азирафеля за последние годы, если это можно так назвать; и уголки рта Кроули снова приподнимаются: Азирафель мысленно отмечает победу. – Точно, – говорит Кроули. – Вкус рая хочет стать моим другом. – Пауза, а затем быстрая усмешка растягивается в огромную дразнящую ухмылку. – Могу я называть тебя Ангелом?​​​​​​​​​​​​​​​​ Азирафель стонет и трет лицо руками, но при этом улыбается. – Я вот о чем говорю, – хрипло произносит Кроули через стол, атмосфера за которым становится все более интимной, опираясь подбородком на руку, пока он смотрит на Азирафеля.– Дельфины. Вот в чем суть. – Дельфины! – повторяет Азирафель, делая очередной долгий глоток Cup of Demons 2013 года, который Кроули откуда-то достал. Cup of Demons – третий Zinfandel от Ecdyses, и хотя в продаже уже есть вина 2015 и 2016 годов, Кроули на минуту исчез и вернулся с этой бутылкой, двумя бокалами и нанесенной темно-красной матовой помадой, которая, к несчастью, заставляет Азирафеля задерживать взгляд на его губах дольше необходимого. Он совершенно не против того, чтобы люди любого пола носили макияж – все внутренние предубеждения, которые могли быть, исчезли после найма Уорлока с его страстью к подводке – просто ему не нужен еще один повод следить за губами Кроули, когда тот говорит. – Смотри, – говорит Кроули, перемещая верхнюю часть тела плавными движениями, которые Азирафель мог бы ожидать от кошки или змеи. Теперь он снова откинулся на на стуле назад, закинув руку на спинку, а его конечности разбросаны в изящном хаосе. – Дельфины. Чертовски большие мозги. Вот что я тебе скажу. – Я и не спорю, – завороженно отвечает Азирафель. – Просто я никогда особо не задумывался о дельфинах. – А ты их когда-нибудь видел? – Кроули допивает свой бокал и берет пустую бутылку Cup of Demons, словно какое-то чудо снова наполнит ее. Когда – ожидаемо – ничего не происходит, он зовет Ньюта, который подлетает так быстро, как только может. Это объяснимо: в зале заняты только три других столика, еще пара дегустаторов у бара и они. – Ньют, спустись вниз, в мою зону, и захвати все, что покажется интересным. – Кроули делает странный извивающийся жест рукой в воздухе. – Эм, – говорит Ньют. Взмах руки Кроули превращается в универсальный жест отвали. – Просто иди, Ньют, найди нам что-нибудь хорошее. – Азирафелю приятно наблюдать за этим. Они с Кроули не то чтобы много выпили, но, как обычно, по краям сознания витает приятная дымка. – В прошлый раз, когда ты так говорил, я принес бутылку 2010 года, и ты уволил меня на месте, – напоминает Ньют Кроули. – Ну, я же нанял тебя обратно на следующий день, ведь твоя девушка слишком упертая, – бормочет Кроули. – Просто бери все, где на этикетке написан 2014 год, ладно? Удиви нас. Азирафель не может сдержать смешок, когда Ньют спешит к Анафеме, чтобы шепнуть ей на ухо указания. Она окидывает их взглядом, показывает Кроули большой палец вниз, дарит Азирафелю ослепительную улыбку и уводит Ньюта в сторону того, что, как полагает Азирафель, является лестницей в подвал. Кроули, кажется, показывает язык в сторону бара, но Азирафель не уверен. – Дельфины, – напоминает Азирафель, все еще ожидая завершения этой тирады. – Можно поплавать с ними в Вальехо, – серьезно говорит Кроули. – Иначе придется ехать в Сан-Диего. Долго ехать. Хотя я однажды ездил. Хотел поплавать с кем-нибудь умнее меня. – Я не очень люблю плавать, – признается Азирафель, жестом указывая на свою несколько округлую фигуру. – Я предпочитаю сидеть, спасибо. – Дельфинам все равно, ангел. – Кроули тянет слова, его ухмылка изгибается вверх. Он использовал это прозвище несколько раз, и Азирафель находит его совершенно ужасным, в основном потому, что краснеет, когда Кроули вставляет его в разговор. – Достаточно умны, чтобы не заморачиваться. Большущие мозги у дельфинов.​​​​​​​​​​​​​​​​ – Значит, тебе нравится море? Кроули делает несколько суетливых движений, к которым Азирафель начинает привыкать; когда он откидывается на спинку кресла, Азирафель считает, что на самом деле это лишь драматический ход. Сам Кроули сегодня подобен приливу: то надвигается, то отступает, все свободно и непринужденно, движения текучие, как морская вода. – Нельзя жить в Калифорнии и не любить море. Нельзя жить в Винной стране и не любить море. Азирафель слегка ухмыляется, потому что сейчас он живет совсем рядом с Лос-Анджелесом, и хотя у него нет проблем с морем, он не совсем его фанат. Но, к его удивлению, Кроули продолжает. – Невозможно жить здесь и не понимать море, ангел. Это туман с океана, который приходит по утрам, поддерживает здесь прохладу и влажность. Влага пробирается в воздух, вьется по долинам и холмам. Надо это знать. Вот откуда берется Zinfandel. Вот почему здесь существует Pinot Noir. Кроули, кажется, ловит себя на том, что тут же прикусил язык и попытался перестроиться на более непринужденный лад. Это интригует, эта дихотомия Кроули: часть человека, который отчаянно заботится о своем ремесле, заперта под тем, что, как начинает думать Азирафель, может быть защитным прикрытием, этим одетым в черное, носящим солнцезащитные очки, модным драматизмом. Как бы то ни было, он не настаивает, а просто делает еще один глоток и наблюдает за Кроули через ободок своего бокала. – Так, да, – запинается Кроули, судорожно оглядываясь на барную стойку, словно проверяя, нет ли там Ньюта. – Океан. Дельфины. Большой фанат, я. Это так трогательно. Азирафель может только улыбаться ему, когда гигантская волна приязни накрывает его с головой, согревая от груди вниз. «У меня появился друг», – пишет Азирафель позже вечером. Он не уверен, будет ли это пост, или роман, который он должен писать, или это превратится в один из тех отрывков, которые он никак не может переработать во что-то серьезное. Иногда это случается: слова выходят из-под его пальцев на страницу, выдавая то, что хочет сказать его мозг, но в итоге может сохраниться где-нибудь, кроме уголков его сознания, а может и нет. «У меня появился друг. Он несносный, шумный и ужасно грубый; он любопытный, ненасытный и абсолютно гениальный. Он ходит по землям этого калифорнийского терруара так, будто владеет ими, и кажется, что он бормочет им колыбельные, ночные песни, чтобы лозы росли высокими, ужасными и подавляющими. Проблема с приобретением друзей заключается в том, что ты можешь подумать: у меня есть блог, и комментаторы, и фанаты, и хотя я рад предоставить небольшой доступ большому количеству людей, это не связь. Если ты еще не понял по моим совершенно особым вкусам в супе, по моей непреодолимой нелюбви к закускам и по тому, как критически я изучаю любое вино, которое проходит через мой рот, – я существо мнения, позиции, огромного количества знаний о том, что я считаю правильным и неправильным. Но здесь я обрел друга. Он высокомерный и невыносимый, и при этом удивительный; он щедро делится знаниями, открыт и сбивает с толку одновременно. Он прекрасно разбирается в своем деле, но преподносит свои знания как подарок: яркий и манящий, словно созвездие вкусов, ожидающее, что я распробую его и найду нужные слова для описания. Если ты никогда не выходил за пределы своей зоны комфорта, ты не можешь знать этого, этой странной связи чувств, когда незнакомец открывает перед тобой дверь. И все же я поместил его здесь, чтобы мои читатели задумались об этом, когда в следующий раз окажутся за гранью собственных знаний.» Азирафель моргает и, обнаружив, что все еще сидит в неудобном кресле перед столом в своем номере, ехидно усмехается про себя и направляется в спальню, где его ждет пижама.​​​​​​​​​​​​​​​​